ДЕМИДОВЫ

уникальная династия демидовых

Петру Великому Россия обязана появлением совершенно нового типа аристократии – промышленной. Ее представители не могли похвастаться древностью рода или громкими заслугами на полях сражений, но от этого не становились менее значительными для державы. Они создавали новую Россию, воплощая в жизнь фантастические задумки своего правителя.

Самый яркий пример – это род Демидовых – прославленных меценатов и основоположников металлургической промышленности в России. Демидовы – основатели многих уральских городов, внесшие неоценимый вклад в освоение и развитие уральской земли.

Имя Демидовых веками гремело на всю Россию и Европу. О Демидовых известно многое, но это известное часто преподносилось однобоко, с отрицательным оттенком. Кузнецы, оружейники, именитые люди, дворяне, заводчики, землевладельцы, крепостники, душегубы, фальшивомонетчики, жестокие эксплуататоры, меценаты, удачники, моты, бесцветные личности – вот далеко неполный перечень титулов и эпитетов, применяемых к представителям рода Демидовых в разные времена. Однако эти названия мало что говорят о создателях основ горнометаллургической промышленности России и поистине небывалом размахе их меценатской и благотворительной деятельности на пользу Отечества. 

С фамилией уральских горнозаводчиков связано немало страниц истории отечественной промышленности и предпринимательства. Трудами историографов прошедших поколений Г.И. Спасского, К.Д. Головщикова, В.И. Рожкова, Б.Б. Кафенгауза и современных Н.И. Павленко, А.С. Черкасовой, Т.К. Гуськовой, Е.И. Красновой, А.Г. Мосина, Н.Г. Неклюдова и других их вклад в нее в важнейших чертах выявлен и осмыслен. Будущие изыскания добавят к уже известному новое, может быть, неожиданное. Но едва ли деятельность Демидовых будет радикально переоценена, во всяком случае, сомнительно, что нынешняя высокая оценка ее результатов снизится, — вероятнее обратное.

Их место в истории — особое. И не только в силу масштаба и значимости совершенного ими. Многое в их истории драматично и романтично. Эти качества их семейных хроник определили устойчивый интерес к ним не только историков, но и тружеников цеха изящной словесности. Алексей Толстой, Евгений Федоров, Павел Северный, Вячеслав Пальман, Александр Бармин, Александр Родионов — далеко не полный список литераторов, внесших лепту в превращение событий хроник демидовского рода из собственно истории в ее гармонизированное и мифологизированное отражение, заместившее в массовом сознании реальность.

"Тагильская" ветвь рода Демидовых

Журнал "Всемирная иллюстрация № 236" (1873)

Статья про род Демидовых

Чирковицы. Место рождения Николая Никитича Демидова

Александра Евтихиевна Демидова. Портрет художника Александра Рослина. 1772 г.

В селе Чирковицы на старинном Нарвском тракте (дорога А180, Таллинское шоссе) у храма Спаса Нерукотворного Образа стоит необычный памятник. Он посвящен российскому промышленнику Николаю Никитичу Демидову.

Текст на чугунной доске монумента гласит: «Николаю Никитичу Демидову. Родившемуся в Чирковицах 9 ноября 1773 г. скончавшемуся в Флоренции 22 апреля 1828 г. Признательные Дети».

Что же делала в этом селе семья богатого уральского заводчика, владельца нескольких роскошных поместий и столичных особняков, и почему наследник огромного состояния Никиты Акинфиевича Демидова появился на свет здесь?

В XIX веке деревня Чирковицы была довольно большой — в ней проживало порядка 150 человек. Она стояла среди строевого елового леса на Ямбургском тракте. В деревне находилась почтовая станция.

Никита Демидов был женат уже в третий раз, и первые два брака его были бездетными. В надежде получить долгожданного наследника, а также беспокоясь о здоровье молодой жены Александры, он повез ее за границу – на курорт и в Париж. За границей родилась дочь Екатерина, и в 1773 г. со снова беременной женой Демидов возвращался в Петербург. До столицы они совсем немного не доехали – тряская дорога и тяжелый даже для богатого экипажа путь сделали свое дело. Демидовы остановились в селе Чирковицы между Нарвой и Петербургом, в имении П.И. Меллисино. Никита Акинфиевич описал этот дом как чрезвычайно студеный, без печей, и срочно заказал из Петербурга все необходимое для утепления. Сохранилась его записка: “…по получении сего неотменно поскорее прислать сюда на паре наемной с нарочным десять простых войлоков, ширмы для заставливания кровати, фунт рульнаго хорошаго табаку или и французскаго что в доме оставался… три дюжины хорошаго рейнвейну и пива английскаго лучшаго то же три дюжины, палачку сургучу самаго лучшаго да постели две три то есть тюфяков и с подушками да чернаго чаю самаго лучшаго прислать фунта два…”.

9 ноября 1773 г. Александра Евтихиевна Демидова (Сафонова) благополучно родила сына Николая. Ему было суждено стать единственным сыном Никиты Акинфиевича и преумножить состояние отца. Он даже хотел купить село, в котором родился, но чрезмерные аппетиты продавца, решившего, вероятно, сорвать побольше денег с богатого заводчика (150 тыс. рублей – непомерная по тем временам сумма за село), расстроили сделку, и Чирковицы остались за прежними владельцами.

Тайный советник, миллионер, меценат и участник Отечественной войны 1812 г., Николай Никитич Демидов прожил последние годы жизни во Флоренции. Николай Никитич жил в Италии на широкую ногу, не оставил и там тяги к благотворительности, устроил приют и бесплатную школу для бедных. Признательные флорентийцы назвали в честь Демидова площадь, на которой его сыновья установили роскошный мраморный памятник отцу. Еще один монумент был поставлен в Нижнем Тагиле.

Большие средства Демидов тратил на благотворительность и в России: пожертвовал каменное здание в Гатчине для сельского воспитательного дома, в 1812 г. собрал на свои средства полк, который и содержал до конца войны, подарил Московскому университету ценную коллекцию редкостей, состоявшую более чем из 3000 экземпляров редких минералов, раковин, чучел животных, жертвовал на строительство общественных зданий и памятников, помощь инвалидам и пострадавшим от наводнения в Петербурге, на строительство больниц и домов трудолюбия.

В Чирковицах, на месте его рождения, сыновья Демидова, Павел и Анатолий, решили, согласно семейной традиции, поставить памятник. Проект памятника была заказан архитектору Е.И. Диммерту и не случайно: в 1831 г. Егор Иванович принимал участие в перестройке дворового корпуса здания Демидовского дома призрения трудящихся на набережной реки Мойки. Среди всех проектов памятника выбор архитектора пал на мемориальную колонну. Ее композиция состояла из основания с пьедесталом, самого ствола; вершина колонны заканчивалась полусферой и треножником с чашей-светильником — символом вечности. Грани пьедестала были декорированы гирляндами с лентами, на углах – погребальными факелами и венками. Таким образом, в художественном оформлении памятника присутствовала тема скорби и памяти. На лицевой стороне пьедестала помещалась мемориальная надпись. Ствол колонны было решено выполнить в чугуне, весьма удобным и недорогим материалом, широко применявшимся для художественных отливок. Заказ на отливку был размещен на Санкт-Петербургском литейном заводе, накопившим к тому моменту богатый опыт художественного литья. Общий вес грандиозного монумента составлял более 500 пудов (около 8 тонн).

Демидовы договорились об установке монумента в Чирковицах с владельцем села А.И. Блоком. Памятник должен был быть поставлен у храма Спаса Нерукотворного Образа, с западной стороны храма. Несмотря на опасения заказчиков, монумент был доставлен в срок, детали не потерялись по дороге, и вся грандиозная конструкция была собрана и установлена в Чирковицах  в 1838 г. Демидовы оплатили и ремонт местного храма, пришедшего в упадок из-за малочисленности прихода.

Сегодня, проезжая Чирковицы, путешественники могут полюбоваться памятной колонной,  установленной близ старинной церкви.  Она напоминает о том, каким неожиданным поворотам  зачастую подвержена людская судьба, определившая местом рождения одного из наиболее известных представителей великого рода Демидовых небольшое село Санкт-Петербургской губернии.


 

Родоначальник благотворительности Демидовых

Начало благотворительной деятельности Демидовых не только в области науки и просвещения, но также в сфере искусства, как в России, так и в других странах положил Никита Акинфиевич Демидов.

Есть сведения, что Никита Акинфиевич не только переписывался с Вольтером, но и вместе с Дидро отбирал для Екатерины II в Париже произведения искусства. Во время поездки за границу в 1772-1773 гг. он проявил особый интерес к современному ему европейскому искусству. Так, французскому живописцу Жану Батисту Грезу, который жил вместе с Ф.И. Шубиным в парижском особняке Демидовых, он заказал целую серию его полотен. Другой крупный художник, Александр Рослин, тогда же выполнил живописные портреты супругов Демидовых. Из опубликованных во Франции архивных материалов следует также, что Никита Акинфиевич был знаком с известным французским скульптором Клодом Мишелем, прозванным Клодионом, посещал во время пребывания во Франции его мастерскую, был покупателем его работ и даже являлся заказчиком надгробия.

Мраморные бюсты Демидова и его жены изваял и путешествовавший с ними выдающийся русский скульптор Ф.И. Шубин, которому заводчик собирался покровительствовать, правда, в свойственной ему скуповатой манере, и после путешествия.

По возвращении из-за границы он еще более развернул меценатскую деятельность. В 1779 г. Демидов учреждает при Академии художеств премию-медаль “За успехи в механике”. Свой вклад внес он и в строительство Московского университета. В 1781 г., когда сооружалось новое каменное здание университета в Москве, Никита Акинфиевич прислал для кровли университетского дома 5500 листов “черного аршинного железа” и еще 800 пудов “лучшего связного железа для укрепления стен”. За свою меценатскую и благотворительную деятельность он был избран почетным членом Санкт-Петербургской академии художеств и Вольно-экономического общества и награжден еще одним орденом – св. Станислава.

Справа: Ф.И.Шубин. Бюст Н.А.Демидова. Мрамор.1772. Слева: Ф.И.Шубин. Бюст А.Е.Демидовой. Мрамор. 1772. Сейчас оба бюста в Государственной Третьяковской галерее. Москва

Наша справка

Никита Демидов был три раза женат и только от брака с третьей супругой на свет появились долгожданные наследники: дочери Екатерина, Мария и сын Николай.

17 мая 1790 г. состоялось бракосочетание Екатерины Никитичны Демидовой и российского генерала от инфантерии, героя Очаковского штурма, Сергея Лаврентьевича Львова. Незадолго до свадьбы Екатерина Никитична, преисполненная благодарности за «устроение судьбы», пишет письмо Светлейшему Князю Григорию Александровичу Потемкину. Партия для Екатерины была выбрана явно не без участия Потемкина, в письме Демидова сообщает, что «выбор ее сердца» совпадает с выбором, который сделал Григорий Потемкин. Сейчас уже сложно сказать был ли брак заключен по любви, или по расчету.

К сожалению, о жизни Екатерины Львовой (урожденной Демидовой), известно немного. Ее супругу покровительствовал Потемкин, Сергей Лаврентьевич не единожды получал подарки от самой императрицы. Однако, современники не лестно отзывались о нем, отмечая, что он вобрал в себя все самые худшие черты царедворца того времени. В браке у четы Львовых был рожден сын Сергей (1796-?), о других детях сведений не имеется.

Екатерина Никитична Львова (Демидова) скончалась в 1832 г., пережив супруга на 20 лет, жизненный путь которого завершился в декабре 1812 г. Последнее пристанище Екатерина Львова обрела «в селе Петровском» в каменной церкви во имя Святителя Петра, построенной в 1785 г. Статским Советником Никитой Акинфиевичем Демидовым. «С правой стороны над оною церковию находится опочивальня, где погребены тела Никиты Акинфиевича Демидова, супруги его Александры Евтиховны Демидовой и дочери их Екатерины Никитишны генеральши Львовой, урожденной Демидовой».

Младшая дочь статского советника Никиты Акинфиевича Демидова – Мария Никитична (1776-1847) – стала супругой Дмитрия Николаевича Дурново (1769-1834). Он происходил из старинного дворянского рода Дурново. С младенчества был зачислен на службу в лейб-гвардии конный полк капралом, а в 1779 г. переведен в лейб-гвардии Семеновский полк каптенармусом. Во время шведской войны, в 1789 г., принимал участие в походе в Финляндию. В 1790 г. был произведен в поручики. С 1799 г. — командор ордена св. Иоанна Иерусалимского.

За заслуги мужа 6 декабря 1831 г. Мария Никитична была пожалована в кавалерственные дамы ордена св. Екатерины (малого креста).

Миниатюра с изображением Марии Никитичны Дурново
Йозеф Крихубер. Портрет Марии Никитичны Дурново. 1835 г.

Демидов Николай Никитич

Памятник Н.Н. Демидову в Нижнем Тагиле

Единственный сын Никиты Акинфиевича Демидова родился 9 (20) ноября 1773 г. в деревне Чирковицы (Ямбургский уезд, Санкт-Петербургская губерния), где в его честь позднее была установлена памятная колонна.

В год рождения был записан в лейб-гвардии Преображенский полк капралом. В 1787 г., в возрасте тринадцати с половиной лет, Николай Демидов остался сиротой и единственным владельцем Нижнетагильского горного округа, территория которого, превышая размеры Бельгии или Швейцарии, включала в себе девять заводов и несколько деревень с 7,6 тыс. крепостных душ (не считая вечноотданных и приписных крестьян). За пределами Урала его долю в наследстве составили еще 3,4 тыс. ревизских душ вотчинных крестьян в Тверском и Нижегородском наместничествах и в Московской губернии; «дворы» в Петербурге и Москве; дома в Екатеринбурге, Перми, Казани, Нижнем Новгороде и в иных городах; подмосковные усадьбы и дача на Петергофской дороге.

В 1794 г., достигнув «совершенного совершеннолетия» (21 года), Демидов женился на баронессе Елизавете Александровне Строгановой, представительнице другого знаменитого уральского рода. Счастливая семейная жизнь супругов продолжалась не более трех лет. Вскоре начались трения, а после рождения сына Павла Елизавета Александровна навсегда поселилась в Париже.

Располагая несметными богатствами (и все-таки делая долги, вопреки стараниям опекунов), молодой Демидов не имел нужды и желания служить. Тем не менее, по дворянскому обычаю послужил флигель-адъютантом и генерал-аудитором-лейтенантом в штабе генерал-фельдмаршала Г.А. Потемкина, камер-юнкером цесаревича Александра и камергером Павла I.

В июне 1801 г. Николай Никитич уехал в пятилетнее турне по Германии, Британии, Франции и Италии. Обострение международной обстановки вынудило его вернуться на родину в 1806 г. Тогда же Н.Н. Демидов «сделал вояж столь отдаленный» в Нижнетагильские заводы «единственно для того, чтобы видеть лично как оные, равно ознакомиться с людьми тамошнего края». Два проведенных на Урале месяца были, судя по томам предписаний, плодотворными, но и единственным визитом в Нижнетагильский округ за всю его жизнь.

Осенью 1807 г. Н.Н. Демидов отбыл в Вену, оттуда перебрался в Париж, где постоянно проживала его жена. В Россию он вернулся в месяц вторжения армии Наполеона — в июне 1812 г. В период Отечественной войны сформировал на собственные средства полк, участвовал в сражениях, был награжден. При наступлении мира в 1815 г. «по чрезвычайно расстроенному здоровью» вновь выехал в Европу и более в пределы отечества не возвращался. Путешествия русских дворян не по государевой, а по собственной воле были явлением сравнительно новым. Свободные люди Англии пользовались правом беспрепятственного выезда за границу с эпохи правления Генриха II Плантагенета (т. е. с XII века), в России же подобное право утвердил лишь Петр III «Манифестом о даровании вольности российскому дворянству» (1762 г.). Эпоха длительных (как правило, от двух лет и более) путешествий русских дворян по Европе началась с 1770–1780-х гг. Дарованное Петром III право «отъехать» подтвердили Екатерина II и Александр I. Только Николай I после европейских революций 1820-х — начала 1830-х гг. и выступлений декабристов попытался его несколько ограничить.

Н.Н. Демидов, по характеристике писателя и журналиста П.П. Свиньина, «хотя по болезненному состоянию… вынужденным находился проживать в теплом климате, за границею», но «всегда был жаркий патриот, готовый содействовать в каждом предприятии правительства и частных людей для пользы или просвещения отечества». Несколько лет Н.Н. Демидов почти безотлучно прожил во французской столице, так что соотечественники стали воспринимать его «скорее жителем Парижа». В марте 1813 г. у Демидовых рождается сын Анатолий. Там же, в Париже, в 1818 г. скончалась Елизавета Александровна, но к тому времени их брак был уже формальным. Мемуарист Ф.Ф. Вигель утверждал, что оба супруга имели незаконнорожденных детей, которых воспитывала некая мадам Коммарие («родительница» Огюста Монферрана).

Стремясь найти более широкий сбыт железа, Николай Демидов завязывает торговые отношения с Англией и для этой цели приобретает в Италии корабль. В Таганроге он строит собственную флотилию из пяти судов для плавания по Черному и Средиземному морям и неоднократно использует ее для оказания услуг правительству по перевозке казенных грузов между приморскими крепостями. В Нижнем Тагиле он строит школу, больницу, приют, преобразует горнозаводскую школу в Выйское училище, где готовятся высококвалифицированные кадры для заводов, а в 1806 г. создает художественную школу, наиболее одаренные ученики которой направлялись учиться в Москву, Петербург, во Францию и даже в Италию. На свои средства Николай Демидов строит четыре чугунных моста в Петербурге (Поцелуев, Красный, Семеновский, мост на Обводном канале у Московской заставы) и боевой фрегат на Черном море. Москве он дарит свой «Слободской дворец» (нынешний адрес его: ул. Радио, д.10) и 100 тысяч рублей для устройства в нем дома трудолюбия, а несколько раньше преподносит в дар правительству каменный дом в Гатчине, чтобы разместить в нем благотворительный приют.

В 1819 г. Н.Н. Демидов перебрался в Италию, где после периода жизни в Риме и пребывания в Пизе и Баньи-диЛукка обосновался в 1822 г. во Флоренции. Н.Н. Демидов к тому времени был неизлечимо болен, но продолжал вести активную деловую переписку со своими уральскими заводами. Во Флоренции он построил дом призрения престарелых, выделив капитал на его содержание. Благодарные горожане назвали площадь перед этим домом «площадью Демидова». В 1870 г. там воздвигли памятник Демидову, «неутомимому и щедрому благотворителю».

От отца Николай Никитич унаследовал интерес к собирательству. Но у него проявился уже не интерес, а настоящая страсть к коллекционированию произведений искусства. Он покупает картины, мебель, предметы декоративного искусства, бронзу, делает заказы крупнейшим европейским фирмам. Коллекция его растет и скоро она — одна из богатейших в мире. Судя по реестру, составленному самим Николаем Никитичем в 1826 г., его коллекция включала в себя произведения скульптуры, обширное собрание декоративно-прикладного искусства, мебели, изделий из серебра, мрамора, малахита, бронзы и свыше 500 картин европейских художников с эпохи Возрождения до начала XIX века. Частью национального достояния России впоследствии стала коллекция из 53 античных скульптур, купленных Н.Н. Демидовым при раскопках Римского форума. Эта коллекция была привезена в Россию Анатолием Николаевичем Демидовым и предложена Императору Николаю I для Эрмитажа.

Мало кто знает об участии Николая Никитича Демидова в колонизации юга России. В 1822 г. он купил в Херсонской губернии 18000 десятин земли и перевел туда крестьян из своих северных вотчин. На этих землях по его указанию были заведены виноградники, сады, разводились редкие породы скота. Для этого из Франции выписывали лучшие сорта виноградных лоз и фруктовых деревьев, а из Англии и Швейцарии — лошадей и мериносов.

22 апреля 1828 г. Н.Н. Демидов скончался в палаццо Серристори. Управление всеми делами принял его старший сын Павел Николаевич, прибывший во Флоренцию еще летом 1827 г.

Умирая, Н.Н. Демидов не оставил «никакого завещательного акта», но велел похоронить себя в Нижнетагильском заводе. Погребенный в Италии или (подобно предкам) в Туле, он, вероятно, оказался бы вскоре забыт уральцами. Захоронение в тагильской земле воссоздало бы ситуацию дистанционной опеки, только теперь дистанция пролегла не между странами, а между мирами — здешним и загробным. Покойный заводчик становился для заводского округа и его населения тем же, чем умерший предок был для своих потомков, — духом-покровителем. Не позволяли заводчанам забыть об умершем родителе и сыновья Павел и Анатоль Демидовы, по заказу которых в 1836 г. в Нижнем Тагиле был установлен памятник Н.Н. Демидову, выполненный французским скульптором Ф.-Ж. Бозио. Погребение Н.Н. Демидова положило начало традиции долгих похорон и новому родовому некрополю на Урале. В 1835 г. по воле и на средства П.Н. и А.Н. Демидовых началось возведение Выйско-Никольской церкви. В сентябре 1862 г. останки Н.Н. Демидова были перенесены в специально устроенную в храме усыпальницу.

В октябре 2007 г. в Нижнем Тагиле был установлен бюст Н.Н. Демидова работы скульптора О.В. Подольского. В 2014 г. перед зданием Главного управления Нижнетагильского горнозаводского округа Демидовых появился закладочный камень с табличкой, извещающей о намерении администрации города воссоздать на этом месте памятник работы Бозио.

Демидова (Строганова) Елизавета Александровна

Портрет Е.А. Строгановой. 1795 г. Художник Жан-Луи Вуаль
Робер Жак Франсуа Фауст Лефевр. Портрет Елизаветы Александровны Строгановой-Демидовой (1800-е гг.). Санкт-Петербург, Эрмитаж
А.-Х.Ритт. Портрет Е.А.Демидовой (1800–1805)
Jean-Baptiste Greuze. Елизавета Александровна Демидова в образе Марии Магдалины (1800-е гг.)

Младшая дочь действительного тайного советника барона Александра Николаевича Строганова (1740-1789) от его брака с Елизаветой Александровной (1745-1831), дочерью генерал-аншефа А.А. Загряжского. По рождению принадлежала к высшей столичной знати. Отец Елизаветы был владельцем Таманского и Кыновского заводов и более полумиллиона десятин земли. Ее мать была придворной дамой и известной красавицей екатерининского двора.

Родилась Елизавета в Петербурге, крещена 2 декабря 1776 г. в Сергиевском соборе при восприемстве сестры Екатерины и брата Григория. Дядя Елизаветы, граф Александр Сергеевич Строганов, не только владел Билимбаевским горным округом на Урале, но и был крупным государственным деятелем, близким Екатерине II и Павлу I. Елизавета также приходилась двоюродной сестрой Н.И. Гончаровой (теще А.С. Пушкина).

В декабре 1793 г., в возрасте 17 лет, Елизавета вышла замуж за 20-летнего Николая Никитича Демидова, богатого промышленника. Женитьба на Елизавете позволила Демидову не только присоединить к его капиталам часть строгановских богатств, но и войти в круг высшей столичной знати. После свадьбы супруги жили в Москве и в Петербурге, но после выхода в отставку Николая Никитича в 1800 г. уехали в Европу, где посетили Германию, Англию, Францию и Италию.

Семейная жизнь пары не была гладкой. Несоответствие характеров и вкусов привело супругов к взаимному отчуждению, едва не закончившемуся полным разрывом. В семье почти друг за другом родилось трое детей, двое из которых умерли в младенчестве. Это горе наложило отпечаток на взаимоотношения супругов, их ссоры стали принимать жестокий и беспощадный характер. Они несколько раз разъезжались по разным имениям, затем мирились ради сына Павла. Кокетство Елизаветы Демидовой и любовь к светским развлечениям трудно уживались с суровым и тяжелым в домашнем быту характером мужа; фактически разойдясь, они редко виделись, но этот внутренний разлад был мало заметен под личиной шумной светской жизни.

Елизавета Демидова предавалась всевозможным увеселением и празднествам, которыми так славился Париж: театр, балы, блестящие салоны. Но больше всего она любила принимать у себя, и в ее доме собиралось многолюдное и крайне разнообразное общество: артисты, музыканты, поэты, литераторы. Не будучи красавицей, она была необыкновенно грациозна и великолепно танцевала. Художница Виже-Лебрен, познакомившаяся с Демидовыми еще во время своего пребывания в России (1795-1801), вспоминала о бале, который был в Париже в конце 1801 – начале 1802 г.: «Помню, что на этом балу госпожа Демидова исполнила танец, который называют русским вальсом, столь восхитительно, что присутствовавшие вставали на банкетки, чтобы посмотреть на нее».

Луиза Конта, актриса и хозяйка парижского салона, писала в альбоме Елизаветы Демидовой: «…Если бы мне в прежнее время надо было взять за образец женщину, полную изящества, благородства и простоты, то я выбрала бы Элизабет. Я постаралась бы придать моему взору меланхолическую мягкость ее глаз, очарование моих движений явило бы чувствительное и великодушное сердце… но у меня нет больше ни повода, ни средств быть столь любезной…».

В свете Елизавета Демидова была окружена толпою поклонников и сама объясняла свою склонность к красивым молодым людям как эстетическое наслаждение, которое испытывала при виде всего изящного. Ветреная и легкомысленная, не чуждая при том известной культурности, интересуясь литературой и искусством, Демидова любила изобразить себя то в виде вакханки, с едва прикрытым телом (миниатюра А.- Х. Ритт), то в позе молящейся праведницы (портрет Греза). Она много играла в карты, и крупная игра на ее вечерах обратила даже внимание полиции на дом Демидовых.

Елизавета Демидова любила Францию и французов, считала себя подругой Жозефины и благоговела перед Наполеоном, которого называла «богом Европы», хотя он ее не замечал.

Убийство герцога Энгиенского в 1804 г. и обострение франко-русских отношений заставило многих русских покинуть Францию.  Заключенный в 1807 г. Тильзитский мир между Францией и Россией вселил надежды на безоблачное мирное будущее, и Демидовы вернулись в Париж. Но политическая атмосфера постепенно накалялась. В канун войны России с наполеоновской Францией Демидовым пришлось уехать из Парижа в Россию. Они поселились в Москве, в своем старинном доме в Немецкой слободе, на Гороховой. В то время, как Николай Демидов, вооружал за свой счет пехотный полк, жена его скучала в Москве и предавалась воспоминаниям о Париже.

В 1812 г. после рождения их сына Анатолия, между Демидовыми произошел полный разрыв. После реставрации Бурбонов Елизавета Демидова вернулась в любимый ею Париж, но уже без мужа. Он с детьми жил в Риме, а потом во Флоренции.

Скончалась она 27 марта 1818 г., внезапно, в тяжких страданиях, после непродолжительной болезни, перешедши, как упорно говорили современники, в католичество. Муж выкупил на склоне Шароннского холма кладбища Пер-Лашез участок земли, и заказал архитекторам М. Жаннэ и М. Шатийону роскошный и величественный склеп, который больше походил на мавзолей. Над склепом был воздвигнут мини-храм из каррарского мрамора в духе Древней Греции. 

В государственном Эрмитаже хранится портрет Елизаветы работы прославленного  парижского мастера Лефевра, созданный в 1800-1805 гг. Такой же портрет, но в  зеркальном изображении есть в Нижнем Тагиле, бывшем владении Демидовых. Жан-Никола Буйи (1763–1842), автор либретто комических опер, оставил запись от 20 июля 1810 г., не будучи лично знаком с Демидовой: «Хотя я знаю Элизабет только по портрету, который недавно нарисовал мой друг Робер Лефевр, я заметил на ее благородном и меланхоличном лице столь трогательное, искреннее выражение, что я решаюсь записать в этом Альбоме мой последний романс, который заставил звучать лиры многих композиторов. Я записываю здесь музыку, которая кажется мне наиболее подходящей для этого случая». Эта запись позволяет таким образом датировать портрет Р. Лефевра 1810 г.

Но есть еще один портрет Е.А. Демидовой — портрет литературный. Ей было суждено «воспламенять воображение поэтов». В ее альбоме — в стихах и прозе сохранен ее облик. Поэтическую дань своего восхищения отдал Е.А. Демидовой и В.Л. Пушкин (дядя Александра Сергеевича). Будучи в 1803 г. в Париже, он встречался с ней, читал посвященные ей французские стихи в салоне баронессы Крюденер — об этом свидетельствует запись в дневнике ее дочери, Жюльетты Крюденер от 7 декабря 1803 г.: «Все разошлись, мы остались одни с Пушкиным, и он снова начал с еще большим пылом читать свои русские песни и стихи, адресованные госпоже Демидовой». В альбоме — два стихотворения В.Л. Пушкина на французском языке, адресованные Е.А. Демидовой. Одно из них сочинено на заданное ею слово «искренно». Это образец салонной литературной игры.

В 2008 г. в Лондоне на аукционе «Кристис» появился рукописный альбом в кожаном футляре, в красном сафьяновом переплете, с золотым тиснением и золотым обрезом. На верхней крышке переплета золотом вытиснено имя — Elisabeth. На форзаце — торговая марка французского магазина. В альбоме 58 листов, два листа утрачены. На листах — стихотворные и прозаические тексты, написанные в 1810 г. на французском языке разными почерками. Коллекционер А.В. Руденцов приобрел альбом специально для Музея А.С. Пушкина. Альбом сегодня хранится в рукописном отделе Государственного музея А.С. Пушкина на Пречистенке, 12.

Демидовы в Отечественной войне 1812 года

1-й егерский полк Московского ополчения («Демидовский полк»)

“Всегда завидовал брату, который с батюшкой нашим имел честь послужить Отечеству при Бородино…” (из письма Анатолия Демидова Эжену де Монфору, Крым, 1837 г.).

В 1812 г. генерал-фельдмаршал Михаил Кутузов написал письмо Николаю Никитичу Демидову. В нем главнокомандующий русской армией передал уральскому олигарху «монаршее (то есть императора Александра I) благоволение» на формирование Демидовского полка и командование им во время Бородинского сражения.

С военной службой Николай Никитич был связан с рождения. В первый же год жизни мальчика записали капралом в лейб-гвардии Преображенский полк. В шестнадцать лет он уже служил в армии в качестве флигель-адъютанта генерал-фельдмаршала Григория Потемкина, а в 27 лет стал тайным советником, что соответствовало званию генерал-лейтенанта.

В начале Отечественной войны 1812 г. Николай Никитич в присутствии императора Александра I торжественно обязался собрать на свои средства полк. Свое слово он сдержал. 1-й егерский полк Московского ополчения (в простонародье — Демидовский) был сформирован в июле 1812 г. и в составе 1-й Западной армии принял участие в Бородинском сражении на оконечности левого фланга русской армии. Полк состоял по большей части из крестьян Демидова. В сражении с армией Наполеона они выполняли в основном вспомогательную роль — участвовали в строительстве укреплений на Бородинском поле, выносили раненых с поля боя и сопровождали военнопленных.

Кутузов поделил Московское ополчение на два отряда. Один отряд под командой генерала Федора Ивановича Талызина перед сражением был поставлен скрытно у Старой Смоленской дороги. Второй отряд, которым командовал Николай Никитич Демидов, поставили за левым флангом восточнее левой Багратионовой флеши, южнее деревни Семеновское. Николай Никитич оказался не только толковым шефом полка, но и храбрым воином. Генерал Л.Л. Беннигсен в октябре докладывал Кутузову: «Находящийся при мне в сражении… Московского ополчения шеф 1-го Егерьского полка тайный советник Демидов, с безстрашием подвергал жизнь свою опасности, исполняя в точности поручения мои…».

Из представления к наградам командующего Московскою военною силою графа Маркова (ЦГВИА ф.103, оп.208а, св. О. Д.61, л.57-60): “…Тайный советник ордена святого Иоанна Иерусалимского командор Демидов, в сражениях 26-го августа командуя 1-м егерским полком, 6 и 12 октября и 5 ноября находясь при генерале бароне Беннигсене, оказал примерную храбрость…”.

Однажды, во время наступления, Николай Никитич увидел у казаков авангарда золотой крест Алмазовской церкви, отбитый ими у французов. Демидов выкупил этот крест. Любопытно, что село Алмазово, еще задолго до войны, принадлежало именно Демидовым. Так что, Николай Никитич выкупил у казаков свою же вещь. А в 1819 г., он профинансировал в Алмазово строительство новой каменной церкви в честь победы над Наполеоном.

После Бородинской битвы 1-ый егерский, как и все Московское ополчение, был распределен между 1-ой и 2-ой западными армиями, то есть ополченцы вошли в состав регулярных войск. 30 марта 1813 г. московские ополченцы были распущены.

Наряду со взрослыми представителями династии в боях принимал участие старший сын Николая Никитича, четырнадцатилетний Павел Демидов (будущий муж Авроры Карловны) в чине поручика. Павел Демидов в бесстрашии не отставал от отца. В послужном списке юнкера есть запись: «Был в сражениях противу французских войск Августа 26-го под селом Бородиным, за отличие награжден чином…». За отличие в Бородинской битве приказом главнокомандующего Кутузова Павел был произведен в прапорщики, вступил в ряды регулярной армии и прослужил там около пятнадцати лет. А сам Николай Демидов, кроме благодарности Кутузова, был награжден орденами св. Анны I степени и св. Владимира III степени.

P.S. Николай Никитич Демидов в 1822 г. внес 100 тысяч рублей ассигнациями на создание «инвалидного капитала» при Высочайшем комитете оказания помощи инвалидам Отечественной войны 1812 г., учрежденном 18 августа 1814 г. при Третьем Отделении собственной Его величества канцелярии.

Театр и Николай Никитич Демидов

Николай Никитич Демидов родился в 1773 г., именно в тот год, когда его отец, крупнейший заводовладелец России Никита Акинфиевич, соорудил в своем подмосковном имении Сергиевское (Алмазово) деревянное здание театра.  Однако, до конца 70-х гг. он появлялся в своем подмосковном имении очень редко, от случая к случаю. Здание театра могло быть выстроено Никитой Акинфиевичем вовсе не из любви к искусству, а потому, что каждый дворянин в конце XVIII столетия имел домашний театр. Среди владельцев усадебных театров было немало людей, глубоко и серьезно относящихся к начатому делу. И все же многие рассматривали идею устройства домашнего театра лишь как норму великосветской жизни. Не был ли таким и театр Никиты Акинфиевича? Во всяком случае, отсутствие каких-либо сведений о непосредственной работе театра склоняет именно к такому выводу.

У Николая Никитича отношения с театром сложились иначе. С 1792 г. молодой Демидов, был одержим идеей создания собственного театра. Сохранилась переписка Николая Никитича с Нижнетагильской заводской конторой, в которой содержатся многочисленные повеления молодого барина отправить в Москву «для заводимого им театра пятнадцать мальчиков и столько же девочек». Судя по всему, местные не спешили выполнять просьбы Демидова, видя в них минутную блажь, и полагая, что девятнадцатилетний заводчик вскоре забудет об этом. Николай Никитич не только не забыл, но выслал в нижнетагильскую контору письмо. Но после столь резкого письма местные приказчики сочли возможным ослушаться заводовладельца, мотивировав свой отказ «разными неудобностями, с тем выбором сопряженных», а также что «в заводах уральских к назначенным наукам способных найти не уповают». Такие объяснения Н.Н. Демидова не удовлетворили: «все оное я считаю за нелепую событность, никакова вероятия не заслуживающего, потому что из осьмидесяти мальчиков и девочек, набранных мною в Нижегородских своих водчинах, малая часть оказалась неспособными. Которые и отпущены обратно в дома свои, а оставшиеся находясь под хорошим присмотром и будучи с ног одеваемы, всегда довольны пищею и платьем, в короткое время так привыкли, что по – прежнему жить в деревнях охоты не имеют», – так отвечал Николай Никитич нижнетагильским приказчикам. Из письма также следует, что труппу свою молодой Демидов пытался сформировать не только за счет уральских заводов.

Крепостные, прошедшие строгий отбор и обнаружившие «означавшие способности» удостаивались чести стать актерами театра. Процесс этот был весьма драматичен, как для детей, порывающих с семьей, так и для родителей, отдающих детей «в неизвестную будущность». Чтобы как-то смягчить отрыв будущих актеров от своих родителей, Н.Н. Демидов предписывает нижнетагильским приказчикам произвести выбор следующим порядком: чтоб у тех заводских жителей, которые имеют двух или трех сыновей и дочерей, взять по – одному сыну или дочери, в предписанные лета и с означенными личными способностями, а у которых по – одному сыну или дочери, совсем брать не надлежит, разве будут весьма отличны и против их ни у жителей, ни у дворовых людей не выберется, то таких взять. Известно, что 14 декабря 1792 г. 20 девочек и 20 мальчиков с нижнетагильского завода были привезены в Москву. Но театр Николая Никитича оказался уже укомплектован, в 1792 г. труппа, продававшаяся с торгов Головиным, была приобретена Демидовым. Видимо, ожидавшему в течение трех месяцев «нужноподобных девочек и мальчиков» с уральских заводов Николаю Никитичу подвернулась готовая труппа, он решил не связываться с неподатливыми приказчиками нижнетагильской конторы. Какова дальнейшая судьба уральских крепостных, присланных для театра, пока не известно. По мнению Николая Никитича: «выбор был сопряжен с пристрастием…едва ли четвертая часть может быть годными». Тем не менее, отправив неспособных обратно на заводы, человек пять – шесть он оставил у себя. Фамилии их не известны, как впрочем, и фамилии других актеров демидовского театра, кроме отца знаменитого трагика Павла Мочалова – Степана Федоровича. Об актерских способностях Мочалова сохранились некоторые сведения из воспоминаний известного театрала Жихарева: «Мочалов – малый видный, играет везде: в трагедиях, комедиях и операх, но нигде, по крайней мере, не портит».

Николая Никитича волновала проблема профессионализма в труппе. Именно поэтому 30 августа 1797 г. он заключил с дирекцией договор об отдаче в театральную школу на пять лет, принадлежавших ему «трех крепостных девок для употребления их по знанию танцах», причем по истечению срока, Демидов имел право или оставить их при дирекции, или же взять обратно к себе.

Собственно о труппе Николая Никитича известно очень мало. Разрозненные факты никак не выстраиваются в целостную картину. Но отдельные штрихи дают представление об отношении его к искусству, о взглядах на театр, о понимании сущности искусства. Демидов не принимал и не признавал дилетантизма. Ориентация на профессионализм музыкантов, художников, певцов, актеров или танцовщиков отличала Демидова как владельца театра. Так в 1794 г. Демидовым заключен контракт с известным балетмейстером Франческа Розетти на обучение двадцати двух человек крепостных. В 1798 г. составлены инструкции капельмейстеру Вернеру, для обучения крепостных мальчиков инструментальной и роговой музыке. Таких контрактов и договоров, заключенных Николаем Никитичем с лучшими профессорами, педагогами в той или иной области, в демидовском архиве содержится немало. Они – красноречивое свидетельство неустанной забота Демидова о мастерстве и профессионализме крепостных творцов.

Тем не менее, то ли Николай Никитич разочаровался в крепостном театре, то ли в силу каких-либо других обстоятельств, но крепостной театр вскоре перестал существовать. Скорее всего, Николай Никитич держал свой театр до 1800 г., затем вышел в отставку и отправился путешествовать по Европе. О пяти годах проведенных им в Англии, Германии, Франции и Италии, почти ничего не известно. Но в Россию он возвращается другим человеком, во всяком случае, его отношение к театру меняется коренным образом. Идея домашнего крепостного театра Николая Никитича больше не привлекает. С особым пристрастием он следит за работой иностранных трупп, из которых больше всего им почитается французская труппа в Петербурге. Можно предположить, что такая переориентация произошла не случайно, а в процессе его знакомства с лучшими театрами Европы.

Переехав в Европу, Демидов создает профессиональный театр, в котором играли исключительно французские актеры из Петербургской императорской труппы. В Риме, в палаццо Русполи, они ставили французские водевили. Римская театральная деятельность закончилась для Демидова трагикомично. В одном из водевилей действовал персонаж по имени Сан-Леон. Папа Лев XII почему-то увидел в этом намек на собственную персону и не на шутку оскорбился. Во избежание серьезных неприятностей Николай Демидов покинул Рим. В 1819 г. Николай Демидов перебирается из папского Рима в Великое герцогство Тосканское. По свидетельству современника, “в безмятежной эрцгерцогской Флоренции, привыкшей принимать посольства, знаменитых путешественников, большой эффект произвела эта безмерно богатая персона, окруженная сотней семей разного класса и звания, любителя любой изысканности и музыкального французского театра, само собой водевилей”. В те годы во Флоренции жило немало богатых русских, но содержать в доме целую театральную труппу оказалось под силу только Демидову. Два раза в неделю он приглашал на французские спектакли русских аристократов. При этом его самого, тяжело больного, разбитого параличом, “перевозили из комнаты в комнату на креслах с колесами”.

Демидов Анатолий Николаевич

Бюст А.Н. Демидова. 1839 г. Ж.-П. Дантан. НТМЗ "Горнозаводской Урал"

Анатолий родился 17 апреля 1812 г. во Флоренции. Исследователи до сих пор не могут прийти к единому мнению в вопросе о выборе имени наследника демидовских миллионов. Но официально считается, что Елизавета дала сыну имя в честь Анатолия Константинопольского, святого, весьма почитаемого в Православной церкви. Правда, говорят, что отец мальчика хотел назвать его в честь деда — Акинфием — и это намерение послужило поводом для очередной ссоры между супругами. 

Анатолий жил вместе с матерью Елизаветой Александровной Демидовой (Строгановой) до ее кончины в 1818 г. в Париже, затем переехал во Флоренцию к отцу Николаю Никитичу Демидову. В возрасте семи лет он впервые приезжает в Россию, в Санкт-Петербург, который произвел на него сильное впечатление. Следующая поездка в Россию состоялась через два года. На этот раз юного Анатолия повезли на Урал, где Николай Никитич познакомил его с заводами. Поездка по заводам началась с Нижнетагильского завода, где отец и сын пробыли три дня. Затем были поездки в Черноисточинск и на пристань на реке Чусовой, откуда отправляются струги и барки с железом. На обратном пути Николай Никитич снова заехал в Нижний Тагил, где пробыл неделю.

Уже будучи в преклонном возрасте Анатолий Николаевич писал племяннику Павлу: «В те дни я понял, откуда берет свое начало источник нашего благосостояния, а отец взял с меня слово быть всегда в курсе заводских дел, и всеми силами поддерживать их работоспособность. Кажется, тогда я понял, что мое беззаботное детство закончилось навсегда…».

Два года спустя Анатолий был зачислен на обучение в Горную школу в городе Меце, а после ее окончания (курс обучения длился два года), он поступает в парижскую Горную школу, в класс, где обучались дети приписных мастеровых с уральских заводов Демидовых. Одним из таких учеников был будущий знаменитый тагильский механик Фотий Швецов, с которым Анатолий очень быстро подружился. Дружба юного заводовладельца и крепостного юноши оказалась на удивление долгой и крепкой, что впоследствии сказалось на развитии и Нижнетагильского завода.

Отец скончался десять лет спустя и, два его сына, Павел и Анатолий, стали богатыми наследниками, владельцами девяти уральских заводов с центром своих владений в Нижнем Тагиле.

После кончины брата Павла в 1840 г. главным его наследником остался малолетний Павел Павлович, от имени которого действовали опекуны и его мать Аврора Карловна Демидова.

В молодые годы Анатолий Николаевич в чине действительного статского советника пребывал на службе в Министерстве иностранных дел. За щедрые пожертвования был пожалован в камергеры и причислен к русскому посольству в Вене. Помимо того он состоял при русском посольстве во Флоренции, Риме, Лондоне и Париже вплоть до 1836 г. Большую часть жизни он провел в Европе: в Париже или близ Флоренции на вилле Сан-Донато, которую приобрел еще его отец. Анатолий превратил виллу в великолепный дворец, где разместил свою большую художественную коллекцию. Позже он получил в Италии титул князя Сан-Донато.

На родину Анатолий приезжал редко. В один из таких приездов он проявил интерес к развитию горного дела и организовал экспедицию для изучения Крыма и Южной России. Экспедиция на протяжении 1837, 1838 и 1839 гг. вела изыскания в каменноугольных формациях Дона и Донца. Расходы на это и последовавшие публикации трудов превысили 400 тыс. рублей. Через 12 лет вышел русский перевод парижского издания “Исследование каменноугольного Донецкого бассейна, произведенное в 1837-1839 гг. по распоряжению А.Н. Демидова главным горным инженером и профессором горной парижской школы Ле-Пле” (1854). Как и французское издание, русский перевод был разослан многим организациям и частным лицам. Издание привлекло внимание рецензентов и было высоко оценено.

Анатолий Демидов был членом как минимум четырех академий, названия которых – Петербургская, Парижская, Мюнхенская и Стокгольмская – он с гордостью перечислил на титульном листе русского издания описания экспедиции. Конечно, его членство в академиях носило характер почетного, но все же давалось оно, как правило, лицам, если и не внесшим значительного личного вклада в развитие наук и научного образования, то, во всяком случае, существенно содействовавшим этому развитию. В этом отношении членство было однозначно заслуженным. 

Анатолий известен своим меценатством в отношении художников. Искусствовед Г.К. Леонтьева пишет о нем: “Демидов, при всей избалованности несметным своим богатством, при всей необузданности натуры, был человеком искренне заинтересованным в успехах отечественного искусства. Да и вообще меценатом в лучшем смысле слова”. Так, в 1837 г. он предложил Академии художеств объявить конкурс на тему “Петр I в один из тех случаев, когда он соображал одну из своих исполинских и глубоких идей, которыми возвел наше прекрасное Отечество на высшую ступень славного могущества”. Демидов назначил для поощрения участников две премии по восемь тысяч рублей каждая. На конкурс было подано семь работ, в том числе А.И. Ивановым и А.Г. Венециановым. Андрей Иванович Иванов, отец Александра Иванова, создателя известной картины “Явление Христа народу”, к 1838 г. написал две картины: одну – аллегорию, другую – изображавшую Петра I избирающим место для основания Петербурга. А.Г. Венецианов на конкурсе выставлял свою картину “Петр Великий в Саардаме”. Он надеялся получить премию и на нее расширить свою любимую школу художников. Однако Академия объявила конкурс несостоявшимся и вернула Демидову деньги.

Широко известны дружеские связи Анатолия с Карлом Брюлловым: знаменитая картина “Последний день Помпеи” – заказ Демидова, стоивший ему 40000 франков.

Он был страстным и знающим покровителем художников романтической эпохи, включая Поля Делароша, Эжена Делакруа, Эжена Лами и Огюста Раффе, среди других. Анатолий заказал многочисленные картины у Поля Делароша, в том числе влиятельную «Казнь леди Джейн Грей» в 1834 г., которая сегодня находится в Национальной галерее в Лондоне. Эта картина, вместе со смертью Пуссена, Франсуа Гране, которая была приобретена ранее в 1833 г., были двумя самыми популярными работами на Салоне 1834 г. Анатолий инстинктивно тяготел к гигантам движения современного романтического искусства: Эжену Делакруа, которому был дан ряд заказов, Ришару Парксу Бонингтону, чьи акварели Анатоль собирал в большом количестве, и Теодору Жерико, чьи акварели лошадей были добавлены в коллекции. Десмдов также покупал на самых известных аукционах, таких как продажа герцогини Беррийской в 1837 г., где с помощью своего близкого друга и важного художника Огюста Раффе он приобрел тринадцать голландских и фламандских «старых мастеров». К ним относятся шедевры, «Принесение клятвы Мюнстерского договора» Жерара Тер Борха, сегодня найденные в Национальной галерее в Лондоне, и «Лес» Мейндерта Хоббемы, среди прочих Якоба Ван Рюйсдаля, Адриана Ван Остаде и Элберта Кейпа.

Не менее продуктивной была деятельность Анатолия Демидова и на посту президента Императорского Минералогического общества, которое он возглавлял и финансово поддерживал с 1844 по 1865 гг.

Немало сделал Анатолий и для популяризации России за рубежом. Благодаря ему, европейская общественность познакомилась с шедеврами русского зодчества по рисункам французского художника А. Дюрана, экспедицию которого по России Анатолий финансировал. Он же оплатил установку в Брюсселе и Спа бюстов Петра I.

Интересовался A.Н. Демидов фотографическим делом. Его имя нельзя обойти молчанием, когда речь идет и о демидовской библиотеке. Вряд ли только тщеславие руководило Анатолием Демидовым, когда по просьбе своего друга Григория Петровича Волконского он помогал известному русскому певцу П.М. Михайлову-Остроумову совершенствовать свое певческое искусство у Россини и Алари в Италии.

Лишь одно постоянно досаждало Анатолию: наезжая в Петербург, он никогда не удостаивался царского приглашения в Зимний дворец. Николай I недолюбливал Демидова-младшего не столько за купеческие замашки, сколько за то, что по его прихоти из России уплывали колоссальные средства. Анатолий решил, что двери в Зимний дворец ему откроет княжеский титул, который он и купил у Тосканского герцога. Когда до Николая I дошел слух об этой сделке, император сказал: “Пусть он там только князем и остается”.

Тогда Анатолий вознамерился проложить себе дорогу в царский дворец с помощью именитой супруги и женился на принцессе Матильде де Монфор, родной племяннице Наполеона. Наблюдательный мемуарист В.А. Соллогуб сообщал: “Анатоль Демидов проживал почти всегда в Париже где приобрел себе большую известность своей безумной роскошью, гомерическими попойками и, наконец, своей женитьбой на хорошенькой принцессе Матильде Бонапарт”.

Брак Анатолия с Матильдой в 1841 г. в русском обществе был по-разному встречен. Кто завидовал, кто полагал, что, вступив в этот брак, он “сделал глупость”. А начальник штаба Корпуса жандармов Л.В. Дубельт дал этому факту даже патриотическую оценку: “Русский рядовой барин взял в супруги внучку и племянницу Императора и Короля, родственницу и нашего царского дома… Принцесса Матильда, прекрасная собою, конечно, имела много женихов между немецкими и итальянскими князьями, но предпочла дворянина из нации, которую называют варварами. Воля ваша, я радуюсь этому браку и, любя Демидова за его благотворительность, горжусь этим браком, делающим честь России”. Однако брак оказался недолгим. Расторжение брака было дозволено в 1846 г. при условии выплаты представительнице рода Бонапартов огромной ежегодной пенсии за счет демидовских подданных. После развода Матильда прожила еще почти 60 лет и получила с тагильских заводов более трех миллионов рублей.

Отправленный присматривать за Анатолием Демидовым во Фпанцию В.А. Соллогуб, человек неглупый и проницательный, высказал предположение, что развод Анатолия Николаевича и Матильды Бонапарт был фиктивным. «Едва опозоренная принцесса Матильда открыла в Париже свой салон, как финансовые дела ее бывшего мужа-рогоносца вдруг стали быстро улучшаться. Прислуга рассказывает, что Демидов тоже посещает салон, только с заднего входа. Мне кажется, что скандальный развод был частью некоего тайного плана, в детали которого были посвящены единицы избранных», — писал Соллогуб своему приятелю князю Григорию Гагарину. Некоторые современные исследователи также склоняются к мнению, что «некий тайный план» у Анатоля был. Скорее всего, салон принцессы Матильды играл такую же роль, что и салон его матери Елизаветы Строгановой: через знакомства с посетителями салона Николай Никитич Демидов заводил выгодные знакомства среди европейской знати. Да и в дальнейшем отношения между Демидовыми и принцессой Матильдой оставались практически родственными. С бывшей супругой Анатолия Николаевича до конца своих дней дружила и Аврора Карловна, часто доверяя ей воспитание единственного сына Павла. Матильда практически заменила умершую мать Елиму Демидову и до семи лет воспитывала мальчика. Она же всячески поддерживала Аврору после смерти Андрея Карамзина и вместе с вдовой сопровождала тело Павла Павловича до Санкт-Петербурга.

Расставание с Матильдой не изменило намерения Анатолия создать Наполеоновский музей. В 1851 г. он приобретает первую резиденцию Наполеона на острове Эльба и наполняет ее памятными вещами и произведениями искусства. Одновременно церкви в главном городе Эльбы Портоферрайо он дарит несколько наполеоновских реликвий — копию гроба, в котором был похоронен Наполеон в Париже, и копии бронзовых слепков посмертной маски Наполеона и его руки. Более того, он выделяет церкви крупную сумму денег с пожеланием, чтобы ежегодно 5 мая, в день смерти Наполеона, служили торжественную мессу. Эта традиция сохраняется до сих пор.

Так и не добившись благосклонности Николая I, Анатолий задумал прибегнуть еще к одному, на сей раз, казалось бы, самому верному способу. Он приказал доставить в Италию крупную партию высококачественного русского малахита и заказал лучшим европейским мастерам, в том числе, парижской фирме П.-Ф. Томира, такую сень-ротонду, которая своим великолепием затмила бы все известные миру камнерезные шедевры. И действительно, ротонда оказалась поистине неповторимым произведением искусства. В 1834 г. этот шедевр, имеющий вид садово-парковой ротонды, демонстрировался в Париже на выставке и вызвал всеобщее восхищение. Тем не менее император отнесся к подарку без всякого энтузиазма. “С чего это он взял, чтобы я когда-нибудь стал в эту клетку!” – ехидно заметил царь и, распорядившись было установить диковинку в одном из залов Зимнего, тут же передумал и отправил ее на склад дворцового инвентаря в Таврический дворец. Там и простояла малахитовая ротонда до 1862 г., когда Александр II подарил ее Александро-Невской лавре, чтоб служила местонахождением царя во время молебствия. 

Благотворительность Анатолия Демидова была постоянна и значительна. Продолжая традицию семьи, Анатолий Демидов широко занимался благотворительностью. В составленном по его инициативе в 1841 г. “Перечне пожертвований, сделанных родом Демидовых государству и общественным учреждениям” приведены данные, согласно которым 28-летним филантропом на эти цели был израсходован 1 млн 637 тыс. руб. Расходы в ведомости разнесены по семи рубрикам: 1, благотворительное заведение в Петербурге (Демидовский дом призрения трудящихся, он же Дом трудолюбия) (4); 2, холера; 3, “дано различным учреждениям”; 4, воспитание благородных девиц; 5, милостыня; 6, приют в Петербурге; 7, различные сборы по подписке, строго установленные. Кроме того, ежегодно на разные нужды выплачивалась сумма в 25900 руб., составлявшая доход от положенной для этой цели в банк суммы в 518 тыс. рублей. Поскольку эти полмиллиона были связаны и хозяин ими не пользовался, он считал возможным и их зачесть в сумму истраченного на благотворительность. Всего таким образом А.Н. Демидовым к середине 1841 г. было потрачено на филантропические цели 2 млн 155 тыс. рублей. По сумме безвозмездно отданного на момент составления “Перечня” он был третьим среди Демидовых – впереди шел Прокофий Акинфиевич (более 4 млн), за ним – брат Анатолия Павел Николаевич (2 млн 300 тыс.).

Пожертвования продолжались и позже. На средства Анатолия в Петербурге раздавались бесплатные обеды беднякам, только за 1839-1851 гг. было выдано более трех миллионов порций.

Следует особо подчеркнуть, что основанная П.Н. Демидовым Демидовская премия вне всякого сомнения промелькнула бы в истории российской науки кратким и малозначительным эпизодом, если бы не Анатолий Николаевич Демидов. По желанию учредителя премия должна была выплачиваться в течение 25 лет после его смерти. При жизни она была присуждена 8 раз. Уже следующее, 9-е, присуждение, традиционно ожидавшееся 17 апреля (через несколько недель после смерти П.Н.), могло не состояться, поскольку, по действовавшим законам никто не мог принудить наследников к подобным обязательствам в отношении унаследованного имущества. И только заявление Анатолия Демидова о том, что воля учредителя будет исполнена, сохранило премию, большая часть времени существования которой (3/4) пришлась на период, когда ее основателя уже не было в живых.

Удивительна серьезность замыслов молодого Анатолия Демидова. 27 марта 1830 г. семнадцатилетний Анатолий обращается к Императрице с просьбой: «Отец мой и брат имели… счастье от избытков своих принести в дар отечеству жертвования. Столь драгоценный … пример внушает и мне мысль при вступлении … в права совершеннолетия … учредить в столице заведение, которое могло бы принести существенную пользу и остаться памятником желания моего не отстать от предшественников … в делах благотворения и пользы общественной». Речь шла об устройстве в Петербурге Дома трудолюбия, в котором, по мысли Анатолия, бедные люди могли бы получать ежедневную работу и заработок, «…не прибегая к постоянному способу испрашивать подаяние». На это Анатолием был положен капитал в 500 тысяч рублей. Открытие Демидовского дома трудолюбия состоялось 19 марта 1833 г. Он был взят под покровительство Императрицей Марией Федоровной, а Анатолий Николаевич Демидов был назначен его попечителем. Дом трудолюбия находился под опекой Демидовых вплоть до 1917 г. 

Большое внимание Анатоль уделял воспитанию племянника — сына старшего брата и Авроры Карловны. Он оплачивал обучение Павла, прививал юноше интерес к произведениям искусства и коллекционированию, знакомил его с работой уральских заводов. Он же познакомил его с будущей женой Марией Мещерской и оплатил молодоженам свадебное путешествие по Европе.

Находясь вдали от России, Анатолий Демидов не забывал и о своей нижнетагильской вотчине. При нем и его брате в Нижнем Тагиле было построено новое каменное здание центрального госпиталя (ныне это Демидовская больница). В 1854 г. в Тагиле открылась первая публичная библиотека, куда предписывалось «постепенно собрать … все важнейшие и лучшие книги России». В первой половине XIX века в Нижнетагильском горном округе Демидовых на «господский кошт» содержались горнозаводское Выйское училище, приходские и ремесленная школа, «практические классы» для детей рабочих, основанная Н.Н. Демидовым художественная школа, две библиотеки, краеведческий музей и даже театр.

Анатолий Николаевич имел и своего рода “политическую биографию”. Женитьба на Матильде сблизила его с бонапартистами, связи эти остались и после развода. Сохранились письма и записки Наполеона III к А. Демидову, который оказывал императору финансовую помощь в трудные времена. В разгар революции 1848 г. он купил пароход, на котором спасся великий герцог Тосканский от гнева своих “верноподданных”. Он помог ссыльному поляку Адольфу Янушкевичу избавиться от сибирской ссылки и перевел его из Омска в Нижний Тагил. У него гостил после возвращения из ссылки декабрист князь С.П. Трубецкой. Видно, что его милосердие не определялось политическими пристрастиями.

Последние годы Анатолий Николаевич был очень болен. Даже собранные им художественные ценности не радовали его. Он начал распродавать свои коллекции на аукционах, начиная с февраля 1870 г. Последний из них состоялся в Париже за два дня до его смерти.

Скончался Анатолий Николаевич 29 апреля 1870 г. в возрасте 57 лет. Согласно завещанию его похоронили в Париже рядом с матерью в родовой усыпальнице Демидовых на кладбище Пер-Лашез. На его похоронах присутствовали Аврора Карловна, принцесса Матильда, племянник Павел и некоторые родственники.

«Похороны одного из самых богатых людей Европы прошли весьма скромно, в атмосфере общей скорби и печали. Тело Анатолия Николаевича поместили в склеп, раздали по старой русской традиции денег нищим и попрошайкам и в молчании, без лишних слез, отправились в дом его бывшей жены на поминальный обед», — писал в своих воспоминаниях внук Н.М. Карамзина Владимир Мещерский.

Поскольку прямых наследников у Анатолия Николаевича не было, все его состояние, включая гигантскую художественную коллекцию и титул князя Сан-Донато, перешло к его племяннику Павлу Павловичу Демидову.

Принцесса Матильда Бонапарт (Демидова - Сан-Донато)

Жером Бонапарт (1784-1860), назначенный Наполеоном королем Вестфалиии, вторым браком был женат на Екатерине Вюртембергской (1783-1835), дочери короля Фридриха Вюртембергского. Родной сестрой Фридриха была Мария Федоровна, супруга императора Павла I и мать императора Николая I. Соответственно, Екатерина, мать принцессы Матильды, приходилась Николаю кузиной.

Матильда, родившаяся 27.05.1820 г. в Триесте, воспитывалась в Риме и Флоренции.

В юности Матильда была помолвлена со своим двоюродным братом. Но в 1830-е гг. у будущего императора Франции Наполеона III была репутация заговорщика-неудачника. Никто не верил, что у него есть шансы на приход к власти. И родня Матильды позаботилась о расторжении помолвки.

К своим 18 годам Матильда считалась завидной невестой. Современники восхваляли ее красоту и обаяние. А в 1840 г. король французов Луи Филипп I распорядился о торжественном перезахоронении праха Наполеона I в Париже. И родство с великим императором Франции для Бонапартов превратилось из недостатка в почетную привилегию. К изумлению европейской знати, супругом яркой представительницы именитого рода оказался не титулованный вельможа, а фактически простолюдин. Молодого человека звали Анатолий Николаевич Демидов.

После свадебного путешествия по Европе, Анатоль привозит молодую жену в Сан-Донато. Но Матильде не понравились ни усадьба, ни дворец, ни княжеский титул. «Мой друг!», — писала она мужу, в Париж, спустя полгода совместной жизни, — «Заберите меня из этого захолустья! Я лучше буду при вас простой пастушкой, чем без вас княгиней Сан-Донато…».

Первые два года молодожены прожили душа в душу, несмотря на то, что о Матильде ходили различные пикантные слухи. Современники отмечали ее вольное поведение, тягу к запретным ощущениям и сомнительным приключениям. Однажды, Анатолию это высказала его бывшая возлюбленная — герцогиня де Дино. На что Демидов совершенно спокойно ответил: «Мадам, если бы мне не нравилось поведение моей жены, я бы продолжал делать безуспешные предложения вам…». Но стоило Анатолию надолго уехать из Флоренции, как у Матильды завелся любовник. Им стал голландский граф, а по совместительству скульптор, Альфред Эмильен O’Хара фон Неверкерк. Впервые фон Неверкерк увидел Матильду в 1843 г., в усадьбе Сан-Донато, куда приехал специально, чтобы познакомиться с коллекцией живописи, собранной Демидовым. Неверкерк был красавцем и слыл известным на всю Европу ловеласом. «Устоять было невозможно…», — признавалась позднее Матильда в письме к брату Жозефу, — «Эмильен являлся воплощением всего того, чего не хватало мне с Демидовым…». Анатоль, узнав об измене жены, не стал поднимать шум, и ответил той же монетой – возобновил отношения с Валентиной де Дино. Матильда, было, одумалась, но — поздно.

Матильда Бонапарт была женой Анатолия Демидова короткий промежуток времени с 1840 до 1847 гг. Имя Матильды Бонапарт осталось и в истории Нижнего Тагила. Вплоть до середины 20-х гг. ХХ века в топонимике бывших демидовских владений как в черте города, так и в его окрестностях оставались «Матильдово предместье», «Матильдина дорога», «Матильдов прииск». Аврора Карловна до конца дней находились с принцессой в теплых, близких и дружеских отношениях. А Елим Павлович Демидов и вовсе называл Матильду матерью и уже будучи взрослым каждый раз, бывая в Париже, приезжал к ней с огромными букетами цветов.

После развода принцесса Матильда занимала в обществе известное положение, с ней вел переписку Г. Флобер, ее имя постоянно упоминается в “Дневнике” братьев Гонкур, она вместе с И.С. Тургеневым уговорила Флобера стать хранителем в парижской публичной библиотеке Мазарини. Матильда и сама время от времени пробовала себя то в прозе, то в поэзии, то в рисовании. Правда, на литературном поприще у принцессы как-то не ладилось. Зато в живописи успехи были. Некоторые ее работы сохранились до наших дней.

Матильда имела загородную резиденцию Сен-Гресьен, где принимала людей своего окружения. Флобер писал ей: “Ну, а я скажу так: пока существует на свете хоть один такой уголок, как ваш, не все еще потеряно”.

Салон принцессы посетил и русский литератор граф В.А. Соллогуб. В своих мемуарах он утверждал: “Принцесса Матильда – женщина замечательного ума; она своей обстоятельностью, приветливостью и самым тонким пониманием искусства, живописи, ваяния, литературы приобрела и сохранила после падения империи множество преданнейших друзей. Все, что носило известное имя в последние тридцать лет, усердно посещало ее салон”. Она изо всех сил старалась окружить себя художниками и писателями, не очень их понимала, но немного верила им на слово, что их следует почитать. “Принцесса – настоящая современная женщина, артистическая натура”, – пишут братья Гонкур. К концу обеда, за десертом, принцесса всегда переводила разговор на любовь, на рассуждения о ней, на любовную казуистику. Это же заметил и Соллогуб: “Но как в бриллиантах самой чистой воды есть непременное пятнышко, так и у принцессы был недостаток, ставимый ей в укор, разумеется, заочно, самыми ее верными друзьями, а именно – ее необыкновенное мягкосердечие в отношении некоторых красивых мужчин”. Гонкуры в “Дневнике” не раз сообщают о характере принцессы, о противоречивых чертах его, “превративших ее в любопытный тип принцессы XIX века”. 

На протяжении многих лет принцесса поддерживала отношения с российским императорским двором. Гордость и свободолюбие Матильды вошло в легенды. Она пользовалась огромным авторитетом и оказалась единственной из родственников Наполеона I, кому после превращения Франции в республику было дозволено проживать в стране.

В 1870 г. умер Анатолий Николаевич Демидов. А год спустя, от Матильды сбежал граф фон Неверкерк. Поначалу принцесса отнеслась к измене любимого мужчины спокойно, но, узнав, что Эмильен живет с молоденькой и красивой простолюдинкой, оскорбилась и отомстила. Неверкерк, ставший при Наполеоне III главным смотрителем Лувра и директором французских музеев, был с треском изгнан со всех должностей без выходного пособия. Вскоре за Матильдой стал ухаживать богатый поэт и художник Клод Марсель Попелен (1825 — 1892). В 1873 г. они поженились без лишней помпы. Новый супруг принцессы был не очень известен у публики, но зато был очень богат.

Один из постоянных посетителей матильдиного салона, российский художник Эрнест Липгарт писал об этом в своих воспоминаниях: «После того как принцессу бросил неблагодарный граф Неверкерк, Поплен стал ухаживать за принцессой. Делал он это старомодно: долго и с куртуазностью трубадура, даже, подобно своему другу мастеру сонета г-ну де Эредиа, писал сонеты в весьма необычной манере. Очаровательная книжечка, озаглавленная «Октава сонетов», украшенная заставками его работы, была посвящена принцессе Матильде. И тогда знатная дама уступила настойчивым ухаживаниям певца сонетов и вышла за него замуж, но тайно, чтобы не повредить своей репутации. Это был секрет Полишинеля… Поплен был защищен pro domo sua — он был богаче принцессы, так что никто не мог его упрекнуть в корыстных намерениях…».

К слову, Матильда оказалась причастна и к возникновению известного бренда «Картье». В 1853 г. она купила у неизвестного ювелира Луи Франсуа Картье три брошки. Украшениями она, как водится, похвасталась в своем салоне, и через неделю в мастерскую Карьте прибыла сама императрица Евгения, супруга Наполеона III. За три последующих года женщины заказали и купили у Луи Франсуа более 150 украшений…

До глубокой старости она сохранила свежий ум, подвижность девушки и любовь к выражениям, не всегда приличным в большом свете. Она продолжала свои опыты в живописи, интересовалась фотографией, которая, кстати сказать, развивалась во Франции не без ее поддержки. Фотографировалась Матильда часто, при этом относилась к процессу очень ответственно. Немало ее фотоизображений сейчас хранятся в частных коллекциях.

Умерла Матильда в Париже в 1904 г., в возрасте 83 лет.

Метрическая запись о браке в Риме А. Демидова и Матильды Бонапарт.
Матильда Бонапарт. Автопортрет (1859 г.)

Семья Вейер на службе у Демидовых

Анри Вейер (1759–1834) родился в Лотарингии и был сыном богатого торговца кожевенными изделиями. Обосновавшись в Москве, Анри Вейер в 1785 г. женился на Катрин Софи Матис (1767–1832), дочери Базиля Бенуа Матиса, скульптора при дворе Станислава Лещинского, которая приехала в Россию вместе с матерью Мари-Жанной, урожденной Гибаль.

Анри Вейер поселился с женой в доме Никиты Акинфиевича Демидова (1724–1789), с которым поддерживал дружеские отношения. Демидов стал крестным сына Вейера, родившегося 27 сентября 1786 г. В честь Никиты Акинфеевича и его сына Николая Никитича Демидовых мальчику дали двойное имя Никита-Николай (Nicetas-Nicolas).

В 1793 г. Вейеры покинули Россию и вернулись на родину во Францию.

В двадцатилетнем возрасте Никита Вейер приехал в Россию, где женился на Анне Петровне Евреиновой (1779–1849), тетке В.П. Зубкова. У них родился сын Андрей (1810–1836). Никита Андреевич стал доверенным лицом теперь уже Николая Никитича Демидова, жена которого, Елизавета Александровна, урожденная баронесса Строганова, приходилась двоюродной сестрой Наталье Ивановне Загряжской-Гончаровой. Таким образом, Гончаровы хорошо знали Вейера и пользовались его услугами. Тем более Никита Андреевич проживал по соседству с Гончаровыми, в собственном доме у Никитских ворот.

В 1820-е гг. Никита Вейер исполнял обязанности вице-консула Франции в Москве. Любопытно отметить, что он стал одним из персонажей романа А.И. Герцена «Былое и думы». В XXXIII главе романа есть эпизод, повествующий о том, как «приехал в Москву с Кавказа какой-то путешественник, легитимист шевалье Про. Он был в Персии, в Грузии, много видел и имел неосторожность сильно критиковать тогдашние военные действия на Кавказе и особенно администрацию. Боясь, что Про будет то же говорить в Петербурге, генерал-губернатор кавказский благоразумно написал военному министру, что Про – преопасный военный агент со стороны французского правительства. Послали за Вейером, французским консулом, чтоб посоветоваться, как быть.

В 1831 г. А.С. Пушкин принял на себя денежные обязательства по нащокинским векселям, выданным Вейеру. Около 25 февраля 1833 г., обеспокоенный тяжелым материальным положением Нащокина, поэт писал другу: «Что твои дела? За глаза я все боюсь за тебя. Все мне кажется, что ты гибнешь, что Веер тебя топит <…> Дай бог мне зашибить деньгу, тогда авось тебя выручу» (XV, 50). Но, несмотря на давние денежные дела с Вейером, отношения между ним, Пушкиным и Нащокиным не выходили за границы деловых.

Анатолий Николаевич Демидов доверял только лицам, ничем не связанным с заводами, а потому не склонным оказывать какое-либо попустительство его тагильским «подданным». Для этой цели лучше всего подходили управители, приглашенные извне, особенно из-за границы. По его настоянию в Петербургской конторе главную роль стал играть Феликс Вейер, второй сын Анри Вейере, который оказывал услуги Демидовым и в свое время приглашал в Россию для них профессора Ферри. В течение некоторого времени при Феликсе Вейере еще оставались русские приказчики (Никерин и другие), вводившие его в курс заводских дел.

По требованию Анатоля Демидова Вейер стал переводить все делопроизводство на французский язык. Петербургская контора завела даже бланки с французским штампом. Хозяйские инструкции писались по-французски и лишь переводились на русский язык. Скажем, в августе 1839 г., препровождая очередные правила, «по коим впредь следует разрабатывать наши рудники и заводы», хозяева добавили следующее характерное замечание: «Хотя оба списка совершенно одинаковы, однако же в случае сомнения в смысле слова или фразы следует основываться на французском, ибо на сем языке написана инструкция первоначально и она есть вернейшее выражение нашей мысли».

Именно благодаря протекции Вейеров, чуть позже на службу к Демидовым попал и Октав Жонес-Спонвиль, чей сын Анатоль также всю жизнь служил на заводах Демидовых.

Демидовская премия

«Желая содействовать преуспеянию наук словесности и промышленности в своем Отечестве»

В Российской империи до 1917 г. начитывалось 36  постоянных и 16  единовременных премий. Стадию утверждения проходило еще 18 премий, учредители которых или их родственники уже на специальные счета академии внесли собственные средства. Но первооткрывательницей этого благородного пути филантропа была Премия Демидова.

В 1832 г. Павел Николаевич Демидов от своего имени учредил премию и предоставил право присуждения наград Императорской Академии, как «первенствующему ученому сословию в империи». Современные историки называют данную премию беспрецедентной. А по масштабу и знаковости сравнивают с Нобелевской. Премия поощряла развитие именно отечественной науки и литературы. Иностранные работы принимались во внимание лишь тогда, когда «рассуждали о предмете, имеющем прямое отношение к России».

Первое присуждение премий состоялось в 1832 г. Осознавая, что успешное ведение своих дел напрямую зависит от уровня и дальнейшего развития научных исследований Павел Николаевич решил жертвовать «ежегодно по жизнь свою, и еще по кончине своей в течение двадцати пяти лет сумму двадцать тысяч рублей банковыми ассигнациями (5714 р. 28 к. серебром) с тем, дабы из оной назначаемы были ежегодно награды, в пять тысяч рублей каждая, авторам отличнейших сочинений, коими… обогатится Российская Словесность… и 5000 рублей (1428 р. 57 к. сер.) на издания увенчанных Академией рукописных творений». Учреждены были и половинные премии – 2500 рублей, а когда средств для выдачи одобренным сочинениям не хватало, а работы заслуживали награды, предусматривалось, чтобы академия «с удовольствием отмечала» их почетными отзывами.

Павел Николаевич с пунктуальной аккуратностью вносил в академию положенные суммы вперед – к «17 апреля каждого года, в день рождения Великого Князя Александра Николаевича, наследника Всероссийского престола». В тот же день в чрезвычайном публичном заседании Императорской Академии наук провозглашались новые лауреаты.

После проведенных восьми конкурсов 15  марта 1840 г. Павел Николаевич писал в академию: «Я с особенным удовольствием заметил, что усердное мое приношение возымело уже некоторое влияние на ход и направление отечественной литературы, что, впрочем, по всей справедливости должно отнести и к особенному попечению Академии о добросовестном исполнении возложенной на нее Высочайшею волею обязанности присуждать учрежденные мною премии». Но через девять дней он скоропостижно скончался. И тогда в заключительном документе особого заседания академии читаем: «Да будет нам дозволено почтить память просвещенного Учредителя наших премий и воздать ему долг искреннего уважения и благодарного воспоминания нашего…»

Вместе с премией вручалась Золотая медаль, которая представляла собой «величиною поменьше серебряного рубля достоинством 12  и 8  червонных» с изображением на лицевой стороне венка из дубовых и лавровых листьев, а на обратной – совы с распростертыми крыльями, сидящей на пальмовой ветви с соответствующими надписями: «Ежегодные премии Павла Демидова» и «Арбитру Демидовских премий на память от Академии».

По духовному завещанию покойного его наследники «еще 25  лет ежегодно вносили по 25 000  рублей ассигнациями» на счет академии, которая продолжала проводить очередные конкурсы и называть новых лауреатов. Таким образом, Демидовские премии присуждались с 1832  по 1865  гг.

В числе лауреатов Демидовской премии были:

  • хирург Николай Иванович Пирогов – отмечен рекордным числом Демидовских премий – тремя полными и одной половинной (в 1840, 1844, 1851 и 1860 гг.);
  • химик и метролог Дмитрий Иванович Менделеев (полная премия 1862 г. за учебник «Органическая химия»);
  • математик Пафнутий Львович Чебышев (половинная премия 1849 г. за диссертацию «Теория сравнений»);
  • митрополит Иннокентий (Вениаминов) – миссионер и просветитель, большую часть своей жизни прослуживший на Аляске и Алеутских островах (полная премия 1841 г. за издание «Записок об островах Уналашкинского отдела»);
  • химик Карл Карлович Клаус, открывший на отвалах уральской платиновой руды новый химический элемент и назвавший его в честь России (полная премия 1846 г. за открытие рутения);
  • географ и путешественник Иван Федорович Крузенштерн (полная премия 1847 г. за гидрографические записки «Собрание сочинений служащих разбором и изъяснением Атласа Южного моря»);
  • физиолог Иван Михайлович Сеченов (половинная премия 1863 г. за курс лекций “О животном магнетизме”).

Интересный исторический факт: однажды сам учредитель премии Павел Николаевич ходатайствовал перед Петербургской Академией наук о присуждении награды Николаю Гоголю за комедию «Ревизор».

За 34 года своей работы (с 1832 по 1865 г.) Демидовская комиссия рассмотрела 903 работы и присудила 55 полных и 220 половинных премий, субсидировала издание 27 рукописей. Эта премия считалась самой почетной неправительственной наградой в Российской Империи, и самой универсальной: ее вручали за труды в области философии, экономики, медицины, геологии, биологии, химии, географии, астрономии, истории, филологии, физики, математики, метрологии, метеорологии и даже военных наук.

После Демидовских премий были учреждены постоянные премии имени графа С. Уварова, М. Ломоносова, академика К. Бэра, А. Пушкина, графа Д. Толстого, митрополита Макария, профессора А. Котляревского, действительного статского советника М. Михельсона, профессора К. Ушинского, Н. Гоголя, академика Л. Майкова, почетного академика А. Кони, а также единовременные – имени генерала от артиллерии графа А. Аракчеева, гофмейстера, князя Н. Юсупова, члена-корреспондента Императорской Академии наук Н. Костомарова, В. Жуковского, за нахождение экспедиции – Э. Толля.

Ожидали официального учреждения премии своего имени президент Императорской Академии наук великий князь К. Романов (псевдоним К.Р.), академики Д. Ровинский, А. Карпинский, вице-президент Императорской Академии наук П. Никитин; историки: И. Забелин, Б. Чичерин, путешественник Н. Пржевальский.

Наступило время перемен, и на 1  декабря 1917  г. суммарный капитал всех премий, которым располагала Академия, составлял 2  миллиона 269  тысяч 170  рублей 48  копеек. По результатам национализации, в феврале 1918  г. частных коммерческих банков и Государственного банка России вознаграждения по всем премиям не выплачивались, но их продолжали присуждать, а с 1920  г. конкурсы по ним были отменены.

В 1993 г. Демидовская премия была возрождена по инициативе академика Геннадия Месяца, возглавлявшего на тот момент Уральское отделение Российской академии наук. Инициативу активно поддержало правительство Свердловской области (во главе с губернатором Эдуардом Росселем) и уральские предприниматели. Был создан негосударственный Демидовский фонд, определена сумма премии в 10 тысяч долларов США (кроме денег лауреату полагается диплом и золотая медаль в уникальном малахитовом футляре-шкатулке) и сформулированы новые правила присуждения премии. Возрожденные Демидовские премии присуждаются не за конкретную опубликованную книгу и не по личной заявке ученого, как раньше, а за совокупный вклад в науку в одной из областей: науки о Земле, физики и математики, экономики и предпринимательства, гуманитарные науки. Будущие лауреаты определяются путем опроса специалистов каждой области.

За 30 лет своего существования Демидовская премия «прибавила в весе» и в глазах научной общественности, и в денежном выражении: в настоящее время сумма вознаграждения составляет 1 миллион рублей.

Сегодня, благодаря деятельности Научного Демидовского фонда, Демидовская премия стала наиболее престижной неправительственной наградой страны в области науки.

ДЕМИДОВСКИЕ МОСТЫ В САНКТ-ПЕТЕРБУРГЕ

Николай Никитич Демидов
Красный мост
Зеленый мост
Поцелуев мост
Ново-Московский мост

В чугун, гранит мосты одеты,

В ажур решеток и оград.

Не раз поэтами воспеты

Мосты, что в городе стоят.

(Елена Рябцева)

В 1809 г. санкт-петербургский военный губернатор генерал-лейтенант Александр Дмитриевич Балашов* вместе с известным петербургским архитектором Василием (Вильямом) Ивановичем Гесте составил «план-прожект», согласно которому в Санкт-Петербурге должно было быть введено административное деление на 12 частей, а территория города должна была расшириться за счет образования Нарвской части. Этот же план предусматривал широкий ряд мероприятий по благоустройству города, в том числе по ремонту мостов и замене деревянных мостов через реки и каналы на металлические.

Проект выглядел грандиозно и был одобрен императором Александром I, но даже примерная смета его реализации вызывала ужас у министра финансов Российской империи, который говорил, что казна может выделить на эти цели не более одной трети запрашиваемых денег. Тогда Балашов решил обратиться к городской знати и купцам, которые активно застраивали Петербург своими домами, с просьбой «принять посильное участие сообразно положению своему» в реализации планов по благоустройству города. Многие знатные горожане активно жертвовали деньги на самые разные нужды Петербурга, получая за это либо фискальные послабления, либо иные льготы.

В начале XIX столетия многие купцы и заводчики, сколотив капитал в провинции и на окраинах России, стремились обосноваться в Петербурге. Решил «отстроиться» в Петербурге и Николай Никитич Демидов. Он присмотрел хорошее место для своего будущего дома и искал аудиенции у губернатора города. Узнав об этом, Балашов пригласил уральского заводчика к себе в резиденцию, где прямо спросил, готов ли Николай Никитич принять участие в благоустройстве города. Демидов попросил время на раздумья и уже на третий день передал короткую записку в канцелярию губернатора: «Готов принять на себя обязательства по изготовлению, доставке и установке шести мостов чугунных, для замены оными вышедших в негодность по ветхости».

Пять петербургских мостов — Красный, Ново-Московский, Поцелуев, Александровский (Малосеменовский) и Зеленый — были изготовлены на Выйском заводе и отправлены в Петербург, а с шестым мостом вышла заминка. В Санкт-Петербурге появился новый губернатор, с которым у Демидовых были сложные взаимоотношения. Николай Никитич решил мост не отправлять и велел «употребить его на месте» на усмотрение заводоуправления в Нижнем Тагиле.

Первый мост нуждающийся в ремонте был на улице Гороховой, известный, как Красный мост, важный для сообщения с выходом на набережную. История Красного моста, берет свое начало с 1717 г., со времен Петра Великого, в XVIII веке он назывался Белым. При Анне Иоановне его перестроили, а в 1778 г. мост окрасили в непривычно красный цвет, и в последующем цвет не меняли, так он стал называться Красным. При Александре I, в 1808 г. на стол губернатору лег проект арочного, однопролетного моста В.И Гесте, и уже в 1814 г. мост, благодаря вливаниям демидовского капитала, был закончен. Перила Красного моста, ранее литые чугунные, сегодня стальные. В них сохранен рисунок старого литья. Мост обновлен, но выглядит совершенно таким же, каким его видели в XIX веке. Он имеет статус памятника истории и архитектуры.

Следующий проект – это мост, который соединил берега Обводного канала. Следует отметить, это был первый мост через канал. Так появился Ново-Московский мост. Правда современники мало что найдут от демидовского проекта, уж очень он часто дополнялся новыми идеями следующих инженеров.

В 1816 г. снова привезли металл с Демидовских заводов. На этот раз Демидов вкладывает капитал в мост через Мойку, вместо деревянного Цветного, появляется Поцелуев мост. Петербургская газета «Северная почта» писала 12 августа 1816 г.: «Чугунный мост на Мойке, один из назначенных в 1808 г. к сооружению в здешней столице, именуемый Поцелуевым, совершенно работою окончен… и открыт для проезда 5 числа сего месяца. <…> Строение моста начато в мае сего года и окончено 2 сего августа. Величиною, отделкою и красотою, равно как и скоростью построения превосходит он другие здесь доселе воздвигнутые чугунные мосты».

Существует множество легенд, связанных с появлением названия Поцелуев мост. Говорили, что в XVIII веке, когда граница города доходила только до реки Мойки, мост служил местом прощаний и встреч. Здесь прощались со своими возлюбленными все, кому приходилось уезжать из города. Кроме того, считалось, что здесь арестанты прощались с родными (недалеко находилась тюрьма), отсюда и множество поцелуев. Согласно одной из легенд название объясняется тем, что в старину у влюбленных был обычай: при переходе через мост целоваться, чтобы, как они говорили при этом друг другу, никогда не расставаться. Сохранились предания, что в старину Поцелуев мост служил местом для свиданий молодых влюбленных, по каким-то причинам вынужденных скрывать свои чувства. Эти мифы получили дополнительное развитие в XX веке: если при расставании поцеловать человека на этом месте, то он обязательно вернется. Но, на самом деле все проще – мост выходил на питейное заведение «Поцелуев», которое принадлежало купцу одноименной фамилии.

Когда Н.Н. Демидов поссорился с новым генерал-губернатором Петербурга, он прекратил участвовать в реконструкции города. Новый губернатор Вязмитинов посчитал, что уральский заводчик и «миллионщик» мог бы дать городу гораздо больше. И, когда дело вновь коснулось благоустройства Петербурга, и губернатор в очередной раз напомнил Николаю Никитичу о данном некогда обещании, тот, со свойственной ему прямотой, отписал Вязмитинову: «…не будучи обязанным Вам лично ничем, смею заметить, что наши благодеяния Санкт-Петербургу производились исключительно по возможностям нашим, ныне ж мы таковых не имеем, а будем ли иметь впредь неведомо…».

Существует несколько версий, относительно количества мостов, построенных на средства Демидовых. Последние версии опираются на документы из личного архива инженера и архитектора Василия Ивановича Гесте, который был автором типового проекта одноарочного моста, разработанного для Петербурга. По этому проекту были построены Зеленый, Красный, Синий, Поцелуев мосты через Мойку, и Александровский мост через Введенский канал. В документах и письмах Гесте неоднократно упоминается, что все чугунные мосты этого проекта, кроме Синего, были изготовлены на нижнетагильском заводе Н.Н. Демидова, и установлены на его же средства.

Получалось, что Зеленый и Александровский мосты – это четвертый и пятый мосты, которые Николай Никитич Демидов обещал поставить в Петербург.

Найти Зеленый (в прошлом – Полицейский) мост не составляет труда: он соединяет собой Казанский и 2-й Адмиралтейский острова через реку Мойку в Центральном районе Санкт-Петербурга. По нему проходят многие туристические маршруты.

А вот тех, кто захочет отыскать Александровский мост, ждет разочарование. Александровский мост, именовавшийся сначала Малым чугунным (1829-1867), затем Семеновским или Малосеменовским, был ликвидирован в ходе реконструкции Ленинграда в 1970-х гг., его гранитные обелиски с фонарями были перенесены на Подьяческий мост через канал Грибоедова.

*Балашов Александр Дмитриевич (1770-1837), военный губернатор Санкт-Петербурга с 1809 по 1812 гг. Именно ему Александр I поручил вести переговоры с Наполеоном весной 1812 г. накануне вторжения в Россию. На вопрос Наполеона: «Какая ближайшая дорога на Москву?», – Балашов ответил: «Карл XII шел через Полтаву».

Бюсты Петра Великого и Анатолий Демидов

Бюст в Брюсселе

Бюст Петра I установлен в Городском (ранее – Дворцовом, или Герцогском) парке Брюсселя. Парк находится в центре города, занимает площадь в 11 гектаров и ограничен улицами: Королевской (rue Royale), Закона (rue de la Loi), Герцогской (rue Ducale), а также Дворцовой площадью (place des Palais).

21 июня 1971 г. парк был признан национальным наследием Брюссельского региона и начались работы по его реставрации, завершившиеся в 2001 г.

Во время своего пребывания в Брюсселе Петр I проживал на территории этого парка с 3 (14) по 7 (18) апреля 1717 г. в «Доме Императора», он же «Дом Карла V» (Maison de l’Empereur; Maison de Charles-Quint). Это здание было снесено в 1778 г.

Бронзовый бюст Петра I является работой немецкого скульптора Христиана Даниэля Рауха (Christian Daniel Rauch; 1777–1857), основателя берлинской скульптурной школы. Бюст был подарен Брюсселю в 1854 г. (по другим данным в 1856 г.) Анатолием Демидовым в память о своем пребывании в городе в 1848–1849 гг. Аналогичный бюст Демидов в 1856 г. подарил городу Спа.

Бюст установлен на 8-гранном постаменте из искусственного мрамора. На лицевой части постамента находится бронзовая табличка с надписью на голландском языке: «Opgericht ter ere van tsaar Peter de Grote en als herinnering aan zijn verblijf te Brussel in 1717». На оборотной стороне на камне выбита золочеными буквами аналогичная надпись на французском: «Érigé en l’honneur du czar Pierre le Grand et en mémoire de son sejour à Bruxelles en 1717» (русский перевод: «Воздвигнут в честь Петра Великого и в память о его пребывании в Брюсселе в 1717 году»).

Памятник располагается в низине (овраге) между деревьями, в угловой части парка, образуемой rue Ducale и place des Palais. Место было выбрано не случайно, ибо там издавна находится фонтан Марии Магдалины с надписью, относящейся к пребыванию Петра I в Брюсселе.

В течение десятилетий площадка возле памятника Петру I была Меккой для тысяч эмигрантов первой волны, переехавших в Бельгию в 20-е гг. XX века. Это место оставалось, для многих напоминанием о связи с Родиной. У бюста Петра проходили митинги эмигрантских организаций. Марина Цветаева после поездки в Брюссель писала Зинаиде Шаховской о «Петре в саду».  

Бюст в Спа

Внутри Pouhon Pierre le Grand (Источник Петра Великого) находится мемориальная плита в черном мраморе на латинском языке в память пребывания Петра I на курорте Спа летом 1717 г. Поставлена она была в 1718 г., текст написан лейб-медиком царя Петра Робертом Арескиным.

В 1856 г., А.Н. Демидов, имевший у себя превосходный бюст Петра, работы известного берлинского скульптора Рауха, подарил его — по совету французского писателя Жюль-Жанена— городу Спа. Бюст этот был установлен в колоннаде залы, выстроенной королевой нидерландской Анной Павловной (дочерью Павла I), а городское управление предоставило за него звание гражданина Спа художнику Рауху.

«Письма о России» Анатолия Демидова

Lettres sur l`Empire de Russie publiees dans le Journal des Débats en 1838 et 1839. Par N.- T. Paris. 1840. Письма о положении дел в Российской империи Анатолий Демидов публиковал в 1838—1840 гг. под псевдонимом Ni-Tag в «Journal des Débats».

По свидетельству маркиза Астольфа де Кюстина, который как раз в это время собирал в России впечатления для своей будущей мрачной книги о ней, «Journal des Débats» была единственной французской газетой, которую Николай I каждый день прочитывал от первой до последней страницы. Царь остался недоволен письмами Демидова о России, и Якову Толстому, агенту III Отделения во Франции, было поручено убедить его прекратить эту затею. Вскоре письма были изданы в Париже отдельной книгой, но с купюрами [Lettres 1840].

Письма о России сочинены Демидовым от лица француза, долго жившего в Петербурге и побывавшего в российской провинции. В предисловии к книге автор декларирует, что придерживается беспристрастного, объективного подхода к описанию России, «лишенного и восторженности, и оппозиционности» и «принадлежащего скорее дипломатии, нежели полемической школе».

В целом в книге выдержан нейтральный взгляд на Российскую империю. В ней встречаются пассажи, оправдывающие самодержавие и рисующие идиллические картины народной любви к царю, а также жизни крепостных крестьян и ссыльных в Сибири. Но в книге Демидова есть и ремарки, которые показывают, что автору прекрасно известно и вполне понятно восприятие Российской империи с точки зрения современных буржуазно-либеральных ценностей, что автор не является убежденным сторонником российской политической системы и что если он и оправдывает автократию, то как благо вовсе не для себя, а для того русского народа, который, по его мнению, вполне достоин своей участи и доволен ею, так как она соответствует его национальному духу и культурному пути. Проведенная Демидовым граница между народом и рабами, между «фанатизмом» и «тупым опьянением» весьма зыбка, риторически условна. Делая краткий экскурс в историю укрепления российской монархии, Демидов бросает фразу: «Мы не задаемся здесь вопросом, ожидали ли бояре, призвав в 1613 г. на трон династию Романовых, что она дойдет до безраздельной и безграничной власти, какую сохраняет и в наши дни». И с ностальгическим оттенком сообщает: «Когда-то указы начинались словами: “Бояре приговорили, царь приказал”. Теперь император больше не советуется с боярами…: он приказывает бесконтрольно, и ему повинуются беспрекословно…».

В приведенной цитате Демидов указывает на ту российскую проблему, которая наиболее остро касалась его лично и о которой чуть позже будет рассуждать и Кюстин в своей «России в 1839 году»: это проблема слабости в Российской империи знати, дворянства. Несмотря на общее нейтральное и часто вполне позитивное обозрение дел в Российской империи, книга Демидова оставляет впечатление, что автору есть что высказать о России более критического, чем он эпизодически и сдержанно себе позволяет. В итоге книга формирует неоднозначный, компромиссный образ страны, что и было, судя по предисловию, целью Демидова и отличало его книгу от других современных французских текстов о России, большей частью либо апологетических, либо обвинительных. Газета «Journal des Débats», кстати говоря, была известна предпочтением последних.

Самое нелестное для России письмо Демидова не вошло в состав книги — очевидно, по (само)цензурным соображениям. Оно было напечатано в «Journal des Débats» предпоследним в серии, в феврале 1840 г., и информировало читателей, в частности, о количестве и видах преступлений, о криминальной географии, карательной системе и состоянии тюрем в России. В этом письме отсутствует обличительный пафос, но присутствуют наблюдения, соответствующие жесткой действительности: «Нет другой страны, где уголовное законодательство было бы столь сурово, как в России». И при этом: С некоторым удивлением мы замечаем, что число преступлений… постоянно растет <…> Хотя класс буржуазии по сравнению с прочими крайне малочислен, из него выходит наибольшее количество осужденных. Это трудно понять… если не знать, что права и привилегии буржуазии оставляют желать лучшего и далеки от того, чтобы быть пропорциональными тем налогам и обязанностям, которыми она обременена в России.

«Письма о России» Демидова, несомненно, занимают не последнее место в историческом контексте знаменитой книги Кюстина. Цикл этих писем был, похоже, самой крупной и многосторонней газетной публикацией о Российской империи, появившейся во Франции незадолго до того, как «Россия в 1839 году» с громким успехом была впервые издана в 1843-м. Хотя в целом письма Демидова не идут ни в какое сравнение с «Россией в 1839 году» Кюстина ни по оригинальности, ни по силе обличения, в некоторых утверждениях относительно положения дел в Российской империи Кюстин и Демидов совпадают. Кроме того, письма Демидова содержат много справочных и статистических сведений, которые могли быть полезны всем, кто интересовался Россией. Кюстин был хорошо знаком с одним из главных авторов «Journal des Débats», блестящим писателем Жюлем Жаненом, популярным и во Франции, и в России. Этот «король критики» был также приятелем Анатолия Демидова и оказывал ему редакторские услуги.

В 1838 г., когда в «Journal des Débats» начали выходить письма Демидова о России, Жанен какое-то время составлял ему компанию в Италии. В 1840 г. именно Жанен, удовлетворяя желание Демидова повысить свой сословный статус, разработал план его женитьбы на принцессе Матильде Бонапарт, родственнице Николая I по Вюртембергской линии.

В своем донесении за 1837 г. агент III Отделения Яков Толстой освещает состояние французской прессы с точки зрения возможного манипулирования ею в интересах российского правительства. Признавая, что только «две-три» газеты демонстрируют «преданность России», а большинство занимает по отношению к ней непримиримую позицию, Толстой выделяет газеты «juste-milieu», сотрудничество с которыми ему представляется делом не простым, но не вовсе бесперспективным. Список этих газет он начинает с «Journal des Débats», настаивая, что «нужно приложить всяческие усилия, дабы привлечь ее на нашу сторону», и вспоминая о Жюле Жанене как о человеке, который имеет «достаточное влияние» на главного редактора «Journal des Débats», а кроме того, является «очень продажным». Дальше Толстой напоминает о своей идее основать во Франции новый печатный орган, который находился бы в российском распоряжении, и сообщает, что обращался с таким предложением к Анатолию Демидову, но тот, сначала одобрив эту мысль, потом от нее отказался. Баснословный богач и своевольный барин, не чуждый авантюризма, Демидов не захотел сотрудничать с III Отделением, но, в сущности, перехватил его инициативу, реализовав намерение Толстого по собственному усмотрению. На страницах «Journal des Débats» при поддержке Жанена он вывел образ Российской империи, который не был негативным, но не был и позитивным в той степени, в какой это понравилось бы Николаю I. Однако, когда царь запретил Демидову продолжать письма о России, он недооценил того обстоятельства, что они могли быть более убедительны для французской публики, чем открытое и безоговорочное восхваление страны.

Жанен, талантливый и щедро вознаграждаемый устроитель литературных и матримониальных дел Демидова, был не единственным, кто способствовал публикации его писем о России. Журналист и историк Владимир Строев проговаривается об условиях своего пребывания во Франции, позволившего ему написать книгу «Париж в 1838 и 1839 годах», охватывающую, как видим, тот же период, что и демидовские письма о России: Один из русских вельмож… А.Н. Д-в, живя в Париже и видя, что Франция мало знает Россию, задумал распространить в чужих краях верные и современные сведения о своем отечестве. Его обширные связи с литераторами, сильное влияние на журналистов давали ему средства исполнить эту счастливую и полезную мысль. Надо было выбрать человека, который мог бы доставлять материалы, собирать сведения и передавать их французам. Выбор пал на меня.

Это свидетельство Строева проясняет механизм создания эклектичных демидовских писем о России. Под руководством Демидова вольнодумные французские литераторы редактировали — порой, судя по всему, довольно сильно — собранный преимущественно из официальных российских источников материал, предоставленный Строевым, которого трудно вообразить автором некоторых процитированных выше пассажей из книги Демидова. Строев много сотрудничал в «Северной пчеле», газете, как известно, близкой III Отделению. В собственном сочинении про Париж он, в частности, возмущался вседозволенностью, царящей во французской прессе, и ратовал за «благоразумие цензуры». Полученные от Строева и обработанные французами материалы о России печатались в «Journal des Débats», проправительственной французской газете, настроенной против самодержавного российского государства.

Демидовские письма о России можно назвать подлинным продуктом культуры «juste-milieu», интегрирующим в себе разные политические позиции. И эти письма, и другие высказывания и поступки Демидова показывают, что его политические взгляды были довольно неопределенны и гибки. Но уже склонность к самостоятельному маневрированию на политическом и культурном поле ставила Демидова в оппозицию к деспотии Николая I, не позволявшей и этого. Эпоха Луи-Филиппа открыла беспрецедентные политические и экономические возможности таким людям, как Демидов, — тем сильнее должен был он ощущать ограниченность своих прав, оставаясь вассалом российского императора. Так, критик Эжен Гино вспоминал о Демидове: «…он жаждал получить от своего суверена полную свободу… но царь держал его на коротком поводке».

Книжное собрание А.Г. Строганова

Александр Григорьевич Строганов
Сергей Григорьевич Строганов

Среди книг графа Александра Григорьевича Строганова хранится небольшая брошюра Якова Николаевича Толстого под названием «Исправление некоторых незначительных ошибок герцогини Абрантэ» (Rectification de quelques legeres erreurs de Mme la duchesse d’Abrantes. Paris, 1834) с владельческой записью на французском языке Анатолия Николаевича Демидова.

Анатолий был младшим сыном Елизаветы Александровны Строгановой, родной сестры Григория Александровича Строганова, т. е. был двоюродным братом А.Г. Строганова.

Анатолий Николаевич большую часть времени жил в Европе, лишь изредка приезжал на родину. Возможно, к одному из таких посещений столицы относится упомянутый экземпляр с владельческой записью «Mr. Anatole de Demidoff a S. Petrsbourg». Анатолий Николаевич Демидов поддерживал близкие отношения со своим дядей Григорием Александровичем Строгановым, о чем свидетельствуют дарственные надписи на книгах из библиотеки последнего. Кроме того, Анатолий Николаевич поддерживал связь и со своим двоюродным братом графом Сергеем Григорьевичем Строгановым, который в 1837 г. принял активное участие в знаменитой экспедиции по югу Российской империи и Крыму как знаток горного дела.

Позднее Сергей Григорьевич, будучи попечителем Московского учебного округа, взял на себя все хлопоты по организации издания материалов экспедиции на русском языке, которое вышло в 1853 г.

В библиотеке Александра Григорьевича имеется несколько изданий, посвященных этой экспедиции. Наиболее раннее издание было напечатано в 1838 г. на французском языке под названием «Наброски к путешествию по Южной России и Крыму» («Esquisses d’un voyage dans la Russie meridionale et la Crimee». Paris, 1838). На его шмуцтитуле имеется дарственная надпись графу Александру Григорьевичу от Анатолия Николаевича Демидова «.. .et cousin Alexandre de Strogonoff. hommage de l’auteur Demidoff» («и кузену Александру Строгонову с уважением от автора Демидов»). К сожалению, после переплета часть записи была утрачена. В книжном собрании А.Г. Строганова отсутствует атлас, выпущенный в качестве приложения с гравированными видами и изображениями предметов. Однако, имеется перевод «Путешествия в Южную Россию и Крым.» на английский язык, вышедший в двух томах в Лондоне в 1853 г. в оригинальном издательском переплете, и русская версия материалов экспедиции, над изданием которой работал граф Сергей Григорьевич Строганов. К сожалению, экземпляр Александра Григорьевича Строганова переплетался заново советский период. В результате от первоначального переплета остался только корешок. Отсутствуют дарственные надписи и на всех других переизданиях «Путешествия в Южную Россию и Крым…».

Все эти издания находятся и в библиотеке отца, графа Григория Александровича Строганова с дарственными надписями Анатолия Николаевича Демидова.

«Последний день Помпеи» и Анатолий Демидов

У Анатолия Демидова были основания считать себя крестным отцом «Последнего дня Помпеи» Карла Брюллова. По воспоминаниям секретаря Анатолия Николаевича В.В. Стасова, он  рассказывал, что именно ему пришла в голову идея картины во время их с Брюлловым прогулки по раскопкам Помпеи. Так или иначе, из его переписки с художником и свидетельств современников известно, что Демидов заказал эту картину Брюллову за большие деньги и по истечении срока заказа настаивал на его выполнении, в которое сам художник уже не верил, предлагая расторгнуть контракт.

Вполне вероятно, что, если бы не Демидов, шедевр Брюллова так бы и не появился на свет. Хорошо известно также, что законченную картину Демидов сначала выставил с большим успехом в Риме и Милане, а потом решил отправить в парижский Салон, где, в отличие от Италии, она не вызвала восхищения публики и критиков. Только после этого картина была послана в Петербург в подарок Николаю I.

Остановимся подробнее на парижской рецепции «Последнего дня Помпеи». За свое полотно Брюллов получил в Салоне 1834 г. медаль первого класса (т.е. золотую) по исторической живописи. Но необходимо учитывать, что во Франции главное слово в признании успеха или неуспеха того или иного художника принадлежало критикам и публике и их мнение могло не совпадать с официальным распределением наград. С Брюлловым вышло именно так. «Последний день Помпеи» был принят в Париже холодно, оценки варьировались от уничижительных до сдержанно или снисходительно благосклонных. Критики указывали на различные недостатки картины, а также находили, что она вдохновлена французской и итальянской живописью и при этом несколько старомодна. Вот пример умеренного, но не лишенного язвительности отзыва из ведущего журнала «L’Artiste»: Полотно “Последний день Помпеи” опоздало с появлением в Париже лет на двадцать <…> По природе своего таланта г-н Брюллов близок некоторым знаменитым нашим живописцам времен Империи <…> Его имя, воссиявшее по ту сторону Альп, померкло в наших глазах <…> Мы не отрицаем не многие, но замечательные качества картины г-на Брюллова <…> Хотя большинство эпизодов этой колоссальной сцены трактовано с тем фальшивым и театральным преувеличением, которое свойственно нашей старой классической школе, некоторые другие решены с простотой и силой <…> Однако в итоге картина создает скорее комический, нежели устрашающий, эффект.

В целом «Последний день Помпеи» Брюллова мало занимал французов. В Салоне 1834 г. их больше всего захватывало соревнование между Полем Деларошем и Жаном-Огюстом-Домиником Энгром. Лучшими картинами Салона французские критики почти единодушно признали «Казнь Джейн Грей» Делароша и «Мученичество святого Симфориона» Энгра.

Современникам было ясно, что в Париже «Последний день Помпеи» потерпел фиаско. Но это не остановило Демидова от того, чтобы преподнести «забракованное» французами полотно в дар Николаю I. Нет сомнений, что Демидов был огорчен парижской неудачей Брюллова. Отчасти ее компенсировал успех художника в Италии, а потом — невиданный, абсолютный триумф в России. Но все-таки на дарственный жест Демидова легла легкая тень двусмысленности.

Салон 1834 г. стал торжеством не только Делароша, но и Анатолия Демидова, и вовсе не потому, что он познакомил Париж с русским искусством, а потому, что именно он приобрел «Казнь Джейн Грей» Делароша, как и несколько других лучших французских картин Салона. Вот, что писала французская критика: В этом году иностранные художники не блистают в нашем Салоне. Но иностранные любители искусства… с королевской щедростью вывозят наши самые прекрасные картины. Сверимся с салонным буклетом. Кому принадлежит «Джейн Грей» г-на П. Делароша? — Г-ну графу А. Демидову. Кому «Смерть Пуссена» г-на Гране? — Г-ну графу А. Демидову. А батальная картина г-на Эжена Лами?.. — Г-ну графу А. Демидову и т.д., и т.д. …Как бы нас не обвинили в намерении сделать его маркизом де Карабасом нашего Салона. По этим приобретениям видно, что у русских вельмож есть вкус.

Имея в виду демидовское собрание современной французской живописи, обозреватель «L’Artiste» вторил: «С тех пор, как г-н граф Демидов живет во Франции, он собрал галерею, которая обещает стать одной из самых выдающихся живописных коллекций нашего века».

Итак, Анатолий Демидов дарит российскому императору «Последний день Помпеи», оцененный в Париже, художественной столице Европы, совсем невысоко, как произведение в лучшем случае старомодное, в худшем случае посредственное. Но этого мало. Такой жест Демидов совершает, став владельцем «Джейн Грей», признанной в Париже не просто первоклассной картиной, а одной из лучших в современности. Это резко усиливает двусмысленность его жеста: Демидов косвенно, но вряд ли неосознанно подчеркивает, что как знаток современной живописи он превосходит Николая I.

Однако если посмотреть на эту историю со стороны того исключительного успеха, который «Последний день Помпеи» приобрел в России, успеха для искусства здесь беспрецедентного и неповторимого, роль Демидова тоже предстает нестандартной, более значительной, чем подобало играть смиренному подданному российского самодержца. В восприятии французов Демидов стал обладателем лучшей европейской картины 1834 г., в глазах соотечественников — заказчиком и дарителем лучшей русской картины целой эпохи. Выходило, что и как покровитель русского искусства Демидов превзошел едва ли не самого царя.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ИМПЕРАТОРСКАЯ АКАДЕМИЯ ХУДОЖЕСТВ и Анатолий Демидов

Алексей Николаевич Оленин

Русская часть демидовского собрания живописи и скульптуры оказалась наименее представительной, в документах отмечены лишь спорадические контакты Анатолия Демидова с русскими мастерами. Нельзя сказать, что сам Демидов не прилагал усилий к тому, чтобы наладить отношения с национальной художественной средой. Усилия эти обретали еще и политесный характер: известно, что Государь император Николай Павлович неоднократно высказывал неудовольствие по поводу перманентного отсутствия владельца уральских заводов, копий и обширных латифундий в России, откуда к нему уплывали огромные средства.

Все попытки князя Сан-Донато оказались тщетными: государевой милости он так и не добился. Два окрашенных драматизмом эпизода из числа таких попыток имеют прямое отношение к истории русской живописи.

Первый из них более или менее известен — это история заказа и появления в России картины Брюллова «Последний день Помпеи». Второй — чрезвычайно интересный и показательный эпизод — связан с попыткой Анатолия Демидова объявить в 1836 г. конкурс для академических живописцев с сюжетом из истории Петра Великого. Этот эпизод никогда предметом специального исследования не был, хотя в справочной литературе постоянно упоминается.

Окрыленный новым лестным избранием камер-юнкер Анатолий Николаевич Демидов решился объявить в Академии художеств конкурс. Большое количество документов, связанных с этим конкурсом, объединено в пухлое дело (182 листа) в Российском государственном историческом архиве в Санкт-Петербурге.

Напомним важнейшие коллизии этого конкурса. 15 ноября 1836 г. Почетный член Академии художеств, камер-юнкер Анатолий Николаевич Демидов, письмом из Флоренции обратился к Президенту Академии Оленину с предложением провести среди российских живописцев конкурс по следующей программе: «Предмет картины, предполагаемой к исполнению, мог бы изображать Петра I в рост, в один из случаев, когда наш великий государь соображал одну из тех исполинских мыслей, которыми он возвел прекрасное наше Отечество на высшую степень славного его могущества». Обращение к деяниям Петра Великого для Демидова не было случайностью: он благоговел перед именем Петра и даже подарил в 1856 г. Саардамскому домику-музею портрет основателя Петербурга. Весьма интересна мотивировка объявления вышеупомянутого конкурса: на эту акцию князя Сан-Донато подвигло сознание «принадлежности к семейству, для которого великим счастьем всегда было содействие процветанию России», «унаследованное [от предков] сознание национальной принадлежности и стремление во всех обстоятельствах испытывать благородное желание быть полезным отечеству, которому каждая моя акция должна служить новым доказательством!».

Конкурс призван был содействовать новому расцвету художеств в России, «…поскольку с «Последнего дня Помпеи» Карла Брюллова ни один из наших художников не смог привлечь к себе особенного внимания». Условия конкурса таковы: авторы двух картин, получивших, по мнению компетентного жюри, в которое входит и сам меценат, наивысшую оценку, награждаются премиями по восемь тысяч рублей. Каждая из них и еще четыре, признанные достойными, выставляются в Петербурге и в Москве. Не получившие премии участники поощряются выплатами в триста рублей каждый.

Срок завершения конкурса — по предположению его инициатора — 6 декабря 1837 г., то есть в день памяти Святого Николая Мирликийского и тезоименитства Императора Николая Павловича. Затем одна из премированных картин останется в Академии, а вторая станет собственностью князя Сан Донато и отправится к нему в Италию.

Курьезная деталь: Демидов предлагал с посетителей выставок в Москве и Санкт-Петербурге брать добровольное пожертвование по одному рублю с каждого. Употребить эти деньги следовало на развитие художеств в России. Забегая несколько вперед, отметим, что предложение брать деньги с посетителей выставок не получило высочайшего одобрения. Благородную инициативу Анатолия Николаевича сопровождало множество иллюзий: он предполагал, что идея конкурса будет с восторгом подхвачена в Петербурге, что состав конкурсантов будет многообразен и многочисленен и, наконец, что толпы жаждущих увидеть новоявленные шедевры будут осаждать выставочные залы в обеих столицах. На деле история соревнования оказалась насыщенной перипетиями, позволяющими сделать вывод о том, что начинание Демидова в Академии художеств было принято прохладно и уже с первых шагов обречено на неудачу.

С трудом раскручивавшаяся без должного энтузиазма со стороны Президента бюрократическая машина Академии в марте 1837 г. еще «согласовывала» вопрос в Министерстве императорского двора и в Зимнем дворце. Разумеется, никаких известий о судьбе своего начинания не получал и Анатолий Демидов. В нетерпеливом недоумении он, предполагавший завершить все предприятие в год, в середине марта 1837 г. разразился в адрес Алексея Оленина письмом, ругательный смысл которого не могла скрыть даже изысканность французской фразеологии и лексики: упомянуты были все обиды — и проволочки с конкурсом, и неуважение к меценату, и неполучение в течение почти трех лет диплома Почетного члена, которым он, напомним, был избран в сентябре 1834 г.

20 марта Оленин направил Демидову сухой официальный ответ по-русски, где сообщалось об утверждении его инициативы императором и о намерении в самые близкие времена дать объявления в петербургские газеты…и так далее — вся предусмотренная бюрократическим регламентом процедура. К официальному письму приложена собственноручная записка по-французски. Тон этой отповеди тверд и заносчив: дескать, в недопустимом стиле вы обвиняете меня в задержке ответа о конкурсе, а также в том, что до сих пор не получили диплома почетного члена Академии. … «Не намерен перед Вами отчитываться…И более достойные персоны терпеливее… Если вы продолжите мне писать в стиле Вашего последнего письма, я не намерен Вам отвечать…».

Несколько месяцев понадобилось для подготовки объявлений в «Северную пчелу», «Русский инвалид» и «Художественную газету», почти год — для сообщения в Италию, секретарю русской миссии при папском престоле Павлу Кривцову, к сведению русских пенсионеров.

В апреле месяце злопамятный Оленин продолжил развитие интриги. Он адресовался к Министру императорского двора князю Петру Михайловичу Волконскому с новым предложением: поскольку все художники заняты исполнением «высочайших поручений», выполнить условия конкурса, объявленного Демидовым, в означенный период представляется абсолютно невозможным, и срок его завершения следует отложить на год, до 6 декабря 1838 г. Министр, посчитав возможным не советоваться по этому предмету с императором, согласился с доводами Президента и велел лишь снестись с находящимся в Париже Демидовым и проинформировать его о принятом решении.

Интонация ответного письма князя Сан-Донато — от 27 апреля 1837 г. — окрашена безнадежностью, он лишь просит время от времени сообщать ему о результатах проводимых конкурсных мероприятий.

Своим чередом: принимается решение Академического Совета, дублируются объявления в прессе. Активно создается видимость бурной деятельности: утверждается состав жюри из двадцати пяти человек, дебатируется размер премии рядовым участникам (не менее пятисот рублей, что только покроет расходы на покупку необходимых материалов). В декабре 1837 г. стали поступать заявки от художников. К началу 1838 г. определился, наконец, состав конкурентов, оказавшийся, мягко говоря, мало представительным: из одиннадцати претендентов лишь четверо были опытными живописцами: академик Алексей Венецианов, профессор Андрей Иванов, академик Алексей Марков и назначенный в академики Абрам Зеленский. В числе других — были пенсионеры Академии Вильгельм Гюне, Михаил Дмитриев, художники Георг Рудольф Каринг из Риги, Иван Левшин и Василий Демидов, два провинциальных учителя рисования — Артемий Силикович из Орши и Филипп Павловский, преподававший рисунок в Клеванской губернии Киевского округа.

Переписка Демидова и Академии все более приобретала характер рутинной перепалки: меценат почти безнадежными просьбами пытается стимулировать едва теплящийся процесс. Академия художеств вяло реагирует, изобретая новые и новые поводы для того, чтобы бюрократическими отсрочками заморозить конкурс вовсе. К примеру, в состав жюри были включены профессора Алексей Егоров, Александр Варнек, Карл Брюллов, Федор Бруни, Петр Басин, что автоматически лишило этих выдающихся мастеров права участия в состязании.

Осторожный протест Демидова вновь провоцирует вначале категорическую отповедь, дескать лучшие наши живописцы, будучи заняты другими работами по высочайшему указанию, именно поэтому не могут принять участие в разработке демидовской программы. Новая апелляция порождает новую отписку: если кто-то из знаменитых живописцев захочет принять участие в конкурсе, он будет освобожден от членства в жюри. Разумеется, этого не произошло. Отчаянную попытку спасти конкурс, придать ему официальное общероссийское звучание предпринял меценат, предложив включить в состав жюри одиннадцать представителей высшей аристократии и придворных сановников: князя Трубецкого, графа Григория Строганова, князя Петра Михайловича Волконского (министра императорского двора), князя Григория Михайловича Волконского, графа Александра Федоровича Орлова, шефа жандармов Александра Христофоровича Бенкендорфа, государственного канцлера Карла Васильевича Нессельроде и других. Увы! Волконские, Нессельроде, Орлов участвовать в работе жюри отказались.

По настоянию инициатора соревнования, Академия объявила о возможности подавать работы для прежде не записавшихся. Из одиннадцати конкурсантов двое отказались прежде срока: академик Алексей Марков сообщил, что записался исключительно из приверженности теме, но писать картину к сроку не будет, ибо пока занят другими работами по заданию Академии. Похоже, что ему порекомендовали отказаться от участия в конкурсе. Оршинский учитель Артемий Силикович рапортом известил о том, что не собирается доставлять заявленную картину. Картина Вильгельма Гюне не прибыла к сроку.

 

Налицо хорошо замаскированный обилием документов, протоколов и писем, спровоцированный, по всей видимости, самолюбивым Президентом Академии художеств Алексеем Николаевичем Олениным саботаж публично объявленного благородным и высокопатриотичным начинание Анатолия Николаевича Демидова.

Сказалось, безусловно, весьма прохладное отношение к непризнанному князю со стороны императорского двора, впрочем, ощущавшееся в оценке любых инициатив Демидова, будь то путешествие по югу с изданием зарисовок или попытка поднести Николаю I малахитовую сень для Исаакиевского собора.

10 декабря 1838 г. состоялось чрезвычайное заседание Совета Академии художеств, где рассматривались семь поступивших работ. Имеющиеся документы фиксируют доставку картин от четырех прежде записанных конкурсантов: Андрея Иванова, Георга Рудольфа Каринга, Василия Демидова и Алексея Венецианова. Таким образом, очевидно, были приняты и какие-то работы не поименованных в списке авторов: сегодня доподлинно известны два полотна из списка (Георг Рудольф Каринг и Венецианов). Возможно, небольшая картина Григория Чернецова из коллекции Русского музея и аллегорическая композиция, недавно приобретенная петербургским частным собирателем, связаны с этим же конкурсом.

Так или иначе, чрезвычайное заседание Совета Академии, собравшееся для предварительного просмотра представленных полотен, констатировало (без всякого жюри!) низкий уровень всех представленных программ и решило: премии не присуждать и конкурс закрыть! Извещенный об этом решении Демидов горестно воскликнул в письме из Парижа: «…не настало еще время к поощрению отечественных искусств!». На что незамедлительно получил выговор Оленина: «… убеждение Ваше, выраженное в письме… … не могло не показаться неожиданным от вас, почетного члена Академии художеств и такого человека, который по средствам своим желает в качестве русского действовать на пользу Отечества». И еще упреки: задача была сформулирована неопределенно; премии слишком малы, чтоб побудить к работе известных художников, так что именно вам делать упрек вовсе не следовало!».

Оставшиеся в деле документы извещают об окончательном закрытии соревнования и незамедлительном возврате в контору Демидова в Петербурге прежде полученных Академией денег.

Однако же неугомонного камер-юнкера неудача отнюдь не обескуражила. Буквально через несколько дней, 3 февраля 1839 г., он обращается к вице-президенту Академии художеств с пространным письмом, содержащим новый прожект. На сей раз Демидов предложил программу для архитектурного класса: план и фасад тюрьмы для законченных преступников, сочетающей функциональность и эстетические качества. Дескать во всей Европе карательная система реформирована, дело за Россией, и начинать надо с изящных и удобных тюрем! Похоже, эта инициатива вовсе не получила никакого развития и даже не удостоилась отклика.

Упомянутые эпизоды, к сожалению, являются не только проявлением бьющей через край творческой энергии Анатолия Демидова. Они отражают еще и горестную зависимость сказочно богатого и свободного (в Европе!) человека от благосклонности или немилости русского императорского двора.

Владения Демидовых на юге России

Николай Никитич Демидов принимал активное участие в освоении Юга России. В 1822 г. он купил в Херсонской губернии, в Тираспольском и Херсонском уездах 18000 десятин земли с незначительным населением и перевел сюда крестьян из Нижнетагильских заводов. В новоприобретенных имениях Демидов заводил виноградники, сады, разводил редкие породы рогатого и мелкого скота. Не жалея денег, он выписывал лучшие сорта виноградных лоз и фруктовых деревьев из Франции и Италии, лошадей из Англии, мериносов из Швейцарии, выписывал холмогорский скот, оренбургских коз и горных кавказских лошадей, кроме того, производил опыты культивирования хлопка и шалфея.

На Юге России Н.Н. Демидов владел имениями: Кастропуло (Крым), экономиями (обособленная хозяйственная единица) Заводовка и Демидовка, где выращивался виноград, оливки, разводился скот.

Шептаковская вотчина (с. Шептаки), купленная Демидовым в 1825 г. в Сосницком и Новгород-Северском поветах Черниговской губернии, в сельскохозяйственных экспериментах не участвовала. В Шептаковской экономии действовал «молотобойный завод для медных изделий», два винокуренных завода и 13 мельниц. Из Шептаки переводились крестьяне на Урал и в Херсонский уезд (экономия Демидовка).

В экономиях Демидовке и Заводовке располагались конный, “овечий” и винокуренный заводы, суконная фабрика с красильней, сукновальней и сушильней, несколько оранжерей, виноградников и фруктовых садов.

Демидовы в Крыму

Николай Никитич Демидов принимал активное участие в освоении Крымского полуострова. В 1828 г. Николай Никитич купил имение Кастропуло менее чем за 40 тысяч рублей у генерала Ф.Д. Ревелиоти, который владел земельной собственностью, сопоставимой с владениями в Крыму князя Потемкина. История доброй половины южнобережных имений начиналась с покупки земель у Ревелиоти.

До XVIII века в той местности находилось греческое селение. Называлось оно Кастропуло, что в переводе с греческого — «крепостенка». Скорее всего, название свое получило из-за найденного в конце XVIII века ученым П.Кеппеном, а позже и археологической группой в 1968 г., византийского укрепления XI века в окрестностях горы Ифигении. Также есть некоторые предположения, что название Кастропуло взято из таврского слова pula — «город». Если верить легендам, записанным в конце XIX века местными жителями, то до того, как было построено укрепление, предположительно VII-X век, неподалеку от горы Ифигения, находился православный монастырь. Те же источники рассказывали, что монастырь был посвящен памяти мучеников, распятых на скале римским правителем III века. Но и по сей день документального подтверждения этому мифу не найдено и информация так и остается лишь легендой.

Кастропуло представляло собой территорию 30 десятин каменистой земли. Н.Н. Демидов хотел использовать ее для разведения рыночных культур, главным образом, винограда с целью получения больших доходов. Для обработки земли под виноградники привлекались как крепостные крестьяне, так и вольнонаемные рабочие. За короткое время в Кастропуло было высажено более 20 тысяч виноградных лоз французского и испанского происхождения, в склонах вырыты винные погреба, налажено массовое производство бочек.

После смерти Н.Н. Демидова Кастропуло являлось совместным имением его сыновей — Павла Николаевича Демидова и Анатолия Николаевича Демидова.

В 1837 г. Анатолий Демидов приезжал в имение с группой ученых, исследовавших явление и закономерности природы. Главой экспедиции был профессор Парижской Горной школы Ф. Ле-Пле. По воспоминаниям членов экспедиции редких древностей в имении не имелось, жилые и хозяйственные постройки были самыми рядовыми. Своеобразие имению придавали виноградники, заведенные здесь в 1828 г. из черенков лучших испанских сортов. Качество вина, на изощренный вкус французов, оказалось “не совсем хорошо”, но автор текста дипломатично высказал предположение, что причина этого в отсутствии “искусных виноделов, которых, вероятно, со временем выпишут из чужих краев”. Погреба же и бочки показались гостям настолько превосходными, что вдохновили на умиляющий своей неспровоцированной восторженностью отзыв о талантливости русского мужика: “Все это, – резюмирует автор, – приносит честь архитектору и смышлености русских крестьян. Им сказали: “Будьте бочарами!”, и они прекрасно исполнили данное им приказание”. Кроме виноградников здесь имелась теплица с “растениями самыми редкими и драгоценными”. Имение запомнилось исключительной живописностью местоположения, прекрасным купанием, но одновременно и отсутствием бухты, и тем, что к нему не было хорошей проезжей дороги. Впрочем, ожидалось, что дорога между Ялтой и Алупкой вскоре будет продолжена и доведена до этих мест.

В 1861 г. Кастропуло отошло сыну П.Н. Демидова Павлу Павловичу Демидову, а в 1873 г. П.П. Демидов, князь Сан-Донато, продал его русскому дипломату барону К.К. Толлю. После этого название поселка Кастропуло было преобразовано в Кастрополь по аналогии с распространенными в южнорусском регионе городскими названиями греческого происхождения.

Как писал один известный краевед в 1873 г.: «Кастропуло, считалось одним из наилучших угодий, расположенных неподалеку береговой линии. Свойства земли здесь были очень благоприятны для выращивания винограда, а само место поражало своей красотой. Без сомнения, когда-то давно здесь существовало весьма немаленькое поселение древних греков. Кроме названия поселка, указывающего на наличие укреплений в этой местности, академиком Кеппином найдены следы крепости на скале, которая подбирается к самой кромки морской воды. Впрочем, доказательством существования гарнизона и селения в Средние века, служит еще достаточное количество фактов. При раскопках найдены осколки глиняных амфор и огромных кувшинов. Видимо, именно в них в те времена люди хранили вино. Жители бывшего татарского поселка — Мухалатка, передали предания, которые когда-то давно были рассказаны им их отцами. Поселок Кастропуло был покинут греками во времена, когда христиане вышли из Крымского ханства и отправились в Мариупольские степи. Поселение было довольно большое до того, как на южное побережье пришли турки и вступили в свои права. Турки очень жестоко обращались с народом другого вероисповедания и воспрещали поклонение не своим богам, тем приходилось скрываться и проводить служения в пещерах и других укромных местах, а потому при первом же удобном случае, люди были рады покинуть родину и освободиться от довлеющего ига. Позже даже сами татары, признали тот факт, что во времена греков, земли эти были более богаты разной растительностью, в достатке были зерновые культуры, которые на сегодняшний день уже не произрастают в этих краях. Также была рассказано о пещере, в которой проходили христианские моления. Она некоторое время служила людям храмом, когда на их веру было наложено табу, татарской составляющей населения. И по сей день, в пещере находят следы, свидетельствующие о реальности сказания. Пещера эта находится в горе, напротив сел Кучук-коя и Мухалатки, которые соседствуют с Кастрополем».

С 1971 г. название Кастрополь изменено на Береговое. В настоящее время это поселок городского типа, здесь функционируют пансионаты «Кастрополь», «Криворожский горняк»; строится санаторный комплекс.

Скульптурное собрание Демидовых в Эрмитаже

Луиджи Премацци. Альбом акварелей «Музей императорского Эрмитажа». Зал древней скульптуры. 1856
Луиджи Премацци. Зал новейшей скульптуры. 1856. Акварель

Николай Никитич Демидов стал первым в семье уральских заводчиков собирателем античной скульптуры. В 1818 и 1819 гг. русский заводчик финансирует раскопки в Тиволи («Вилла Квинтилия Вара») и в Риме (местность у Латеранских ворот, близ виллы Санта-Кроче). Раскопками и реставрацией руководил римский скульптор Игнацио Весковали. Отчет о раскопках был опубликован Пьетро Висконти в «Актах папской археологической Академии». Исследование фундаментов двух смежных домов (№ 46-48) на Via dei Quattro Cantoni привело к открытию шести скульптур, приготовленных в древности к реставрации, но так и не востребованных заказчиком ко времени гибели скульптурной мастерской. После реставрации всех шести статуй И. Весковали половина находки поступила в папский музей (ныне — в Латеране), а три мраморных Сатира были куплены Демидовым.

В 1851 г. больше полусотни статуй из демидовского собрания было приобретено для Нового Эрмитажа за 100000 рублей. Сохранилось письмо министра Двора П.М. Волконского обер-гофмаршалу графу Шувалову от 19 января 1851 г.: «Государь Император изволил приобрести покупкою у надворного советника Анатолия Демидова для Нового Эрмитажа за сто тысяч рублей серебром коллекцию древних скульптурных произведений, состоящую из 53 предметов. Прошу приказать академику Теребенину принять оную и поместить в Новом Эрмитаже. При сем 28 рисунков с описанием». Известно, что торжественное открытие музея состоялось 5 февраля 1852 г. На акварелях К. Ухтомского «Зал греческой скульптуры» (1853), «Кабинет скульптуры в Новом Эрмитаже» (1854), Л. Премацци «Зал древней скульптуры» (1856), в «Путеводителе по античному отделению Эрмитажа» Л.Стефани (М., 1856) и в описании соответственных залов «Музея Императорского Эрмитажа» Ф. Жиля (СПб., 1861) все скульптуры из коллекции Демидовых представлены. На плинтусах статуй и на фонах рельефов имеется своеобразная маркировка — буквы «РА», нанесенные резцом, видимо, это — след раздела имущества между братьями, и их следует расшифровывать как имя «Paul».

Наиболее любопытен торс Афины из зеленого базальта. Это римское подражание греческой архаической пластике было найдено в руинах виллы Лукулла близ Неаполя. Мы видим его на акварели К. Ухтомского « Кабинет античной скульптуры» (1854). У пилона на той же стороне зала размещен демидовский «Торс императора в панцире».

На акварели К.Ухтомского «Зал греческой скульптуры» (1853) у стены примыкает к пилону упоминавшаяся «Статуя сидящей Агриппины», ей соответствует «Статуя сидящей царицы». Эта статуя была найдена в 1819 г. в Риме у Латеранских ворот перед виллою Санта Кроче. В этом же зале находились три сатира из находки в скульптурной мастерской на Эсквилине, а также — «Сатир, наливающий вино» и « Юный Вакх с доспехами Геракла». Наряду со скульптурами в залах Нового Эрмитажа, посвященных античной пластике, были выставлены рельефы, канделябры и декоративные вазы из камня.

Самыми редкими и ценными были три колоссальные портретные статуи императоров Адриана, Антонина Пия и Марка Аврелия. Статуя Адриана происходит из старого римского собрания в палаццо Санта Кроче. Она составлена из самых разных кусков реставратором XVIII века. В основе — торс атлета, который увенчан головой императора позднего времени. Атрибуты символизируют деятельность Адриана как законодателя и властителя мира.

Статуя Марка Аврелия была приобретена в римском палаццо Ланте. Здесь, кажется, торс — работа XVIII века в подражание греческим статуям атлетов. Император — философ, совершивший, однако, немало военных подвигов, представлен в образе римского бога войны Марса. Правой рукой император опирается на копье (ныне утраченное), в левой держит большой меч в ножнах. Хотя статуя буквально «смонтирована» реставратором из отдельных разновременных кусков, как это было принято в XVII-XVIII веках, в получившемся ансамбле нет ничего, что было бы чуждо древнему римскому типу. Он восходил к героизированной греческой скульптуре. О нем писал энциклопедист Плиний Старший: «В старину посвящались изображения в тогах. Понравились и обнаженные с копьем в руке, по образцу эфебов в гимнасиях, которые называются “Ахиллесами”. Грекам свойственно ничего не прикрывать, а римлянам — наоборот, притом в изображениях воинов придавать панцирь».

Колоссальная статуя Антонина Пия, возможно, самая интересная в этой демидовской иконографической серии. Император предстает именно в схеме «togatae effigies», о которых писал Плиний. Таким представал римлянин вне войны. Статуя была найдена в 1825 г. под Римом, близ Латеранских ворот, и, кроме мелких деталей, хорошо сохранилась. Известно, что в 158 г.н.э. император Антонин Благочестивый по случаю 25-летия своего правления получил от Сената важную почесть — ему была воздвигнута статуя как миротворцу, прекратившему войны. Этим объясняется тога, мирная одежда императора, и свиток в его руке — очередной эдикт его миротворческой политики. Статую императора сопровождала в древности говорящая многозначительная надпись- легенда: «Pacator orbis» — «Замиритель вселенной».

Все три колоссальные портретные статуи императоров зафиксированы в акварели К. Ухтотомского «Зал греческой скульптуры» (1853). В его же акварели «Так называемая зала Колыванской вазы» (1858) представлен колоссальный бронзовый бюст — фрагмент неаполитанской статуи «Геракла Фарнезе». Б. Кёне отнес ее к XVI веку.

Видимо, этот же самый бюст упомянут в 1828 г. в документе, испрашивавшем разрешения на вывоз скульптурного собрания из Флоренции. В разделе «Bronzi neri» указано – «Ercole Farnese».

В том же зале «Большой вазы» Нового Эрмитажа находился второй бронзовый бюст колоссальной статуи Антиноя в образе Вакха. В «Описании» Ф. Жиля 1861 г. он представлен так: «Колоссальный бюст Антиноя-Вакха. Копия со знаменитой колоссальной статуи, находящейся в Риме в музее Св. Иоанна Латеранского». Поскольку оригинал был найден в Остии в 1798 г., видимо, копия (как и в случае с «Гераклом Фарнезе») относится к началу XIX века. Б.Кёне допустил здесь ошибку: оригиналом демидовского бюста была колоссальная статуя Антиноя-Вакха из Ватиканских музеев. Она была найдена в 1795 г., так что предположение о времени изготовления статуи остается в силе.

Среди декоративных рельефов, поступивших в Новый Эрмитаж, — «пастиччио» XVII века «Фавстул, нашедший Ромула и Рема». Н.Н. Демидов приобрел его в Палаццо Карпенья. Рельеф, сюжет которого — встреча возвращающихся воинов, при дополнении недостающих частей справа и слева был отнесен к легенде о начале Рима. В акварели Ухтомского «Кабинет античной скульптуры» (1854) рельеф предстает вмонтированным в стену в оконном проеме.

В коллекцию скульптур, созданную Н.Н. Демидовым, попадали и настоящие подделки. Так было с тремя рельефами, якобы найденными в Кумах в 1823 г., а на самом деле — созданными скульптором Винченцо Монти. Из них один — «Три парки» в 1835 г. еще находился в демидовском особняке на Большой Морской, 43. Второй — «Зевс и Афина» хранится в Мюнхене. А третий — скопированный по знаменитому рельефу «Дедал и Икар» из виллы Альбани, находится в Музее Метрополитен в Нью-Йорке, пройдя через собрание М.П. Боткина.

Вместе с античными статуями, в 1851 г. приобретенными для Нового Эрмитажа, поступили в музей и три работы новых скульпторов. Это — «Три грации» К. Финелли. Эта группа была отослана в Таврический дворец, а позднее (с 1856 г.) мы ее видим украшающей Зимний сад (см. акварель К.Ухотомского «Зимний сад» (1860). Вторая группа — «Похищение Ганимеда» А. Тадолини. И, наконец, — портрет Н.Н. Демидова работы Б. Торвальдсена. Очень символично, что в эту покупку был включен портрет того, кто являлся истинным создателем демидовской коллекции древней пластики, ставшей украшением николаевского Нового Эрмитажа.

ПЕЧАТИ РОДА ДЕМИДОВЫХ В ЭРМИТАЖЕ

Среди богатой коллекции личных гербовых печатей именитых родов российского дворянства, хранящейся в Отделе нумизматики, несомненный интерес вызывают печати, принадлежавшие представителям рода Демидовых и Демидовых князей Сан-Донато.

Коллекция располагает пятью печатями семьи. Одна, резанная из горного хрусталя, поступила в 1936 г. в составе коллекции бывшего Гербового музея, две бронзовые и две стальные матрицы настольных печатей были приобретены в 1963 г. у известного ленинградского коллекционера А.И. Шустера. Они, как и другие матрицы из коллекции Шустера, не имеют рукоятей, а штыри, соединяющие матрицы с рукоятями спилены.

В коллекции сургучных оттисков с печатей, также поступившей из собрания бывшего Гербового музея и хранящейся в Отделе, есть восемь оттисков с гербом Демидовых, два из которых сняты с печатей, исполненных академиком П.Е. Доброхотовым (1786–1831). Печати эти привлекают внимание, во-первых, своей принадлежностью членам исконно русского рода, начало истории восхождения которого к вершинам аристократии России имеет четко зафиксированную дату. Во-вторых, интересно разнообразие рисунков изображенного на них герба, связанное с пожалованием одному из представителей рода итальянского титула князей Сан-Донато. Наследование этого титула и разрешение им пользоваться в России привело к составлению нового герба. Кроме того, в дальнейшем латинский девиз князей Сан-Донато в переводе на русский «Делами — не словами» был присвоен родовому гербу Демидовых.

Изображение печатей пяти представителей рода Демидовых (Прокофия и Никиты Акинфиевичей, Евдокима, Ивана и Алексея Никитичей) были помещены в Гербовник Анисима Титовича Князева, составленный в 1785 г. и поднесенный им Екатерине II.

На овальной стальной матрице эрмитажного собрания изображен герб Демидовых, заключенный в фигурный гербовый щит, увенчанный шлемом, который покрыт дворянской короной и пышным наметом. По нижнему краю на вьющейся ленте помещен девиз “In Deo spes mea” — «В Боге моя надежда». Вся композиция окружена линейным ободком, идущим по краю.

На трех сургучных оттисках собрания рисунок герба сохранен полностью, и один из них овальной формы, почти аналогичный упомянутой выше печати — является работой академика П.Е. Дорохотова, что дает возможность установить нижнюю временную границу ее изготовления — не позже 1831 г. Можно предположить, что и стальная матрица датируется этим же временем.

Второй оттиск восьмиугольной формы, очевидно, был вставкой в перстень. На третьем оттиске герб наложен на восьмиконечную орденскую звезду и обвит двумя чресплечными орденскими лентами. Одна из них, возможно, ордена Св. Станислава; вся нижняя часть композиции — русские и иностранные орденские кресты, и медали, среди которых присутствуют медали за войну 1812 г. и взятие Парижа.

По набору наград, можно предположить, что печать принадлежала Павлу Николаевичу Демидову — участнику Бородинского сражения, учредителю Демидовских премий.

Брату Павла Николаевича Демидова — Анатолию Николаевичу, принадлежала печать, которая является одной из жемчужин коллекции. Грамотой от 2 сентября 1839 г. (в других источниках 1836 г.) тосканский герцог Леопольд П пожаловал Анатолию Демидову графское, а 11 сентября 1840 г. — княжеское достоинство по его имению Сан-Донато. Приведенные даты пожалований А. Демидова дают возможность установить четкие временные рамки использования этой печати, благодаря изображению на ней графской короны, венчающей гербовую композицию; она была изготовлена после сентября 1839 г. и служила до сентября 1840 г. Печать вырезана из прозрачного кристалла горного хрусталя. Она имеет восьмигранную грушевидную рукоятку, которая, дважды расширяясь, заканчивается овальной матрицей. На матрице по большему диаметру расположена гербовая композиция: в центральной части помещен герб рода Демидовых, в который внесено дополнение — на золотом поясе изображена флорентийская лилия. Головы львов-щитодержателей увенчаны герцогскими коронами. Герб и щитодержатели подложены горностаевой мантией, образующей складки. Поверх мантии — графская корона с фигурой возникающего льва. В нижней части композиции на развевающейся ленте начертан девиз: ”Acta non verba” (Делами — не словами). Исполнение печати отличается высоким профессиональным уровнем, начиная от выбора камня и его обработки до тончайшей резьбы на матрице. Можно предположить, судя по необычной для русских печатей форме тулова печати, что она была изготовлена во Франции или в Италии.

Как известно, Анатолий Николаевич Демидов скончался в 1870 г., не оставив потомства. Наследником княжеского титула Сан-Донато стал его племянник, Павел Павлович. Грамоты 1872 и 1884 гг., данные П.П. Демидову королями Италии, хранятся в Петербурге в РГИА.

Описанная выше хрустальная печать имеет на матрице серебряную крышку с вензелем «М» под княжеской короной, поскольку она хранилась у дочери Павла Павловича, Марии Павловны Демидовой в супружестве княгини Абамелек-Лазаревой. Княгиня и ее муж имели в Петербурге особняк на Миллионной улице, вещи из которого после Октябрьской революции поступили в Гербовый музей, созданный в 1928 г. на базе коллекций, хранившихся в Гербовом Отделении Департамента Герольдии. В связи с закрытием музея в 1936 г. часть его фондов была передана в Государственный Эрмитаж.

Две металлические матрицы настольных печатей, очевидно, тоже принадлежали А.Н. Демидову и использовались после 1848 г. В изображенных на них гербах запечатлены попытки объединить родовой герб Демидовых с эмблемами, символизирующими владение Сан-Донато. На одной из них, прямоугольной со скругленными углами стальной матрице, изображен герб Демидовых с изменением цвета полей и внесением добавлений: так, черное поле в ногах щита заменено на голубое. Пояс не золотой, а красный, на нем — три шестиконечные звезды. Щитодержатели — два льва. Наличие итальянской княжеской короны, венчающей щит, и латинский девиз на ленте под щитом «Acta non verba» свидетельствуют о принадлежности печати Демидову князю Сан-Донато.

Вторая — круглая бронзовая матрица — несет на себе изображение фигурного щита. Поле щита рассечено, слева — герб рода Демидовых с небольшим изменением: золотой пояс с тремя красными безантами. Правая часть герба разбита надвое. В верхней части — герб Флоренции: лилия в серебряном поле, в нижней — красный крест в серебряном поле — герб флорентийской общины. Щит подложен пышной мантией на золотой подкладке с бахромой и кистями, и покрыт шлемом с поднятым забралом, увенчанным княжеской короной. Из-под шлема выступают вверх и спускаются вниз вдоль щита ветви аканфа. Под щитом на мантии — лента с тем же латинским девизом, как у предыдущих печатей.

После Высочайшего утверждения герба Сан-Донато, последовавшего 20 января 1877 г, художником Фадеевым и чиновником по письму Митенским было поручено изготовление копии для П.П. Демидова князя Сан-Донато. Соединенный герб рода Демидовых князей Сан-Донато был помещен в 13-ю часть Общего Гербовника дворянских родов Всероссийской империи, которая была утверждена в 1885 г (не издана).

Изображение этого герба воспроизведено в неоконченном труде П.П. Винклера «Русская геральдика». Такой герб с небольшими изменениями изображен на круглой стальной матрице печати собрания Эрмитажа. Она, так же, как и предыдущие металлические печати, происходит из коллекции А.И. Шустера. У нее также спилен штырь для крепления рукояти. Над шлемом и над мантией короны княжеские, русские, имеющие вверху державу с крестом. В то время как над шлемом должна быть корона дворянская, над всем изображением — корона итальянская с украшением наверху. Отсутствует нашлемная фигура в виде скрещенных молотов с сосновым венком; расширяющийся крест, делящий большой щит на четыре части, не черный, а голубой.

С большой долей вероятности можно отнести эту печать к П.П. Демидову. Вряд ли ею пользовался его старший сын, Елим Павлович, поскольку Высочайшим повелением от 4 декабря 1891 г. ему было разрешено пользоваться титулом князя Сан-Донато, пожалованным итальянским правительством его покойному отцу, лишь в пределах итальянского королевства.

Несколько слов об остальных пяти слепках с печатей с гербом Демидовых. Один слепок снят с печати работы П.Е. Доброхотова и может быть датирован временем не позднее 1831 г. Очевидно, это была вставка в перстень, вырезанная на камне. В центре композиции круглый щит с гербом, покрытый воинским шлемом. Щит наложен на скрещенные мечи в ножнах и шестопер. Возможно, видоизмененным повторением этого изображения является то, которое зафиксировал следующий слепок. Повторена форма печати и композиция: в центре круглый щит с гербом, а над ним повернутый в фас шлем-шишак. За щитом — меч с рукоятью в виде креста и булава. Под щитом висящий на ремнях охотничий рог, очевидно, намек на должность егермейстера Двора. Можно предположить принадлежность обеих печатей Павлу Николаевичу Демидову. Любопытен маленький, плохо сохранившийся овальный оттиск также с круглым гербовым щитом, окруженным лентой с пряжкой подвязкой). Щит, увенчанный итальянской короной, поддерживают два льва. Известно, что в 14-ю часть Общего Гербовника был внесен герб Демидовых с девизом, ранее присвоенным князьям Сан-Донато, но переведенным на русский язык «Делами — не словами».

Вероятно, кому-то из членов семьи Демидовых принадлежала печать с прямоугольной с скругленными углами матрицей, вставленной в оправу. След от оправы сохранился на сургучном оттиске. В центре — герб Демидовых, увенчан ажурной короной, более похожей на диадему или кокошник. Под щитом вьется лента с приведенным выше девизом, написанным вязью. Рисунок последнего слепка поражает полным отступлением от символики родового герба Демидовых. В верхнем поле вместо трех лоз изображены три полевые палатки, в нижнем поле, цвет которого изменен на красный, молоток горняка превратился в секиру. Щит увенчан шлемом с перьями, вместо намета щит обрамляют две цветочные гирлянды. Под щитом две скрещенные пальмовые ветви. Технически печать выполнена превосходно, но вероятнее всего, печать была изготовлена за границей, и мастер не понял значения изображенных на слепке символов.

Коллекцию печатей Демидовых и Демидовых Сан-Донато, хранящуюся в Отделе нумизматики Государственного Эрмитажа дополняет ранее не опубликованная пластина белого металла с любопытным оттиском демидовского герба. Пластина была подарена посетителем музея А.Д. Артамоновым в 1988 г. На княжеской мантии, покрытой герцогской короной, расположен герб Демидовых, также увенчанный такой же короной.  Под гербом девиз «Acta non verba», присвоенный князьям Сан-Донато и закрепленный за родом в 1877 г. Очевидно, пластинка представляет собой пробный оттиск штампа, изготовленного на высоком профессиональном уровне. Была ли это проба будущей печати или это пунсон для нанесения герба на семейное серебро — неизвестно. Интересно соединение родового герба с мантией и герцогскими коронами и девизом князей Сан-Донато.

Менделеев и Демидовы

Владелец Тагильских заводов в шестом поколении Павел Павлович Демидов, сын Авроры Карловны, в 1860 г. окончил курс Петербургского университета по камеральному факультету со степенью кандидата, и после решил продолжить свое научное образование. Д.И. Менделеев читал ему частные лекции.

Павел Демидов в одном из подвальных помещений своего дома на Большой Морской улице отвел две комнаты, отделав их самым тщательным образом. Первая комната была весовая, где стояли прекрасные химические весы, шкафы для приборов и книг, конторка. Во второй комнате все стены были выложены изразцами, пол сделан из асфальта. Столы и полки для реактивов были покрыты толстым зеркальным стеклом. Лаборант П.П. Алексеев готовил приборы для опытов Менделеева, а также добывал некоторые чистые химические реактивы, позднее к ним присоединились количественные анализы присылаемых из Нижнего Тагила разнообразных руд. Лекции Демидову скоро прекратились, но работы в лаборатории продолжались.

5 апреля 1862 г. Петербургская академия за книгу “Органическая химия” присудила Менделееву полную Демидовскую премию – 5000 рублей ассигнациями. Лауреату было 28 лет. Радде получил премию в 31 год, К.М. Сеченов – в 34 года, П.И. Пирогов – первую в 31 год и четвертую – в 50 лет.

Премия помогла Менделееву осуществить свое намерение жениться. Денег хватило на уплату долгов, на свадьбу и на свадебное путешествие по Европе. Так Демидовы помогли Менделееву решить ряд житейских проблем.

Дмитрий Иванович всегда хотел посетить Нижний Тагил. Больше столетия это местечко с горою Высокой по праву являлось историческим центром уральской железной промышленности. Менделеев, преподавая химию наследнику Демидовых  Павлу Павловичу, постоянно пользовался новейшими сведениями о состоянии тагильских дел.

Но поездка Менделеева на Урал состоялась только летом 1899 г., когда Дмитрий Иванович в составе экспедиции посетил нижнетагильские заводы Демидовых. В год поездки Менделееву было 65 лет, временами он прихварывал, но от экспедиции не отказался. Его сопровождали: Д.А. Земятчевский – профессор минералогии Петербургского университета, С.П. Вуколов – химик, К.Н. Егоров – технолог.

Нижний Тагил показался Менделееву внушительным городом. Широкие улицы, монументальные церкви, памятники на площадях – все говорило об  уральско-демидовском  размахе, о том, что здесь люди обосновались давно и навечно. В старинном доме все дышало фундаментальностью. Постоянно вспоминая  своего ученика – Павла Павловича Демидова, с любопытством Менделеев разглядывал на стенах старинные портреты предков хозяев и не менее старые картины в богатых залах. Терраса под окнами, вид в сад и на окрестности  – все говорило в богатстве и власти. «Показали мне также отделение золота от платины, которую давно добывают на землях Демидова. Сырую платину копят целую неделю, а по воскресеньям из нее при помощи ртути в железных ковшах выделяют золото. Показали мне и музей с образцами тагильских произведений: из рельс навязаны узлы и наплетены чуть не кружева без следов трещин, толстые в несколько дюймов листы железа согнуты не в два, а в четыре и более раза, как мягкая салфетка, и тоже нигде ни следа трещин».

Дмитрий Иванович с удовольствием осматривал большую заводскую лабораторию. Все это впечатляло, наполняло душу Менделеева  гордостью – вот что можно делать на  Урале, если приложить хозяйские руки!

Именно Менделеев отметил, с каким тончайшим умением тагильские металлурги используют самые неожиданные легирующие металлы, например медь, алюминий и свинец, чтобы сделать свою сталь лучшей.

После поездки Менделеев в отчете потребовал для Урала большего развития частной инициативы, обновления техники и технологии, улучшения дорог и расширения железнодорожного дела. Еще один из выводов экспедиции: на Урале имеющихся запасов сырья и топлива достаточно для перспективного развития края. Менделеев считал, что “нужда Урала” не в запасах руд, а прежде всего в разумном использовании имеющихся богатств. 

ЛЕ-ПЛЕ И ЭКСПЕДИЦИИ А.Н. ДЕМИДОВА (1837)

Роль профессора Парижской горной школы Пьера Гийома Фредерика Ле-Пле, который одновременно являлся ученым членом Королевского французского корпуса горных инженеров, для юга бывшей Российской империи огромна и неоценима. Он сделал значительный шаг вперед в разведке полезных ископаемых Донбасса, но также обратил внимание общественности на ряд проблем, требовавших разрешения в целях освоения этих богатств, их использования для общего подъема промышленности.

Огромное значение имело его участие в экспедиции Анатолия Николаевича Демидова для изучения южных, вновь приобретенных регионов России в качестве руководителя второго отряда (всего отрядов было 4; в Россию отправились 22 человека, и все они лично подбирались главой экспедиции). Анатолий Николаевич состоял действительным членом сразу при 4 академиях наук: Петербургской, Стокгольмской, Мюнхенской и Парижской. Связь с крупнейшими научными учреждениями Европы обусловила его неоднозначное отношение к исследованиям, проводимым под их эгидой. Демидов всячески содействовал развитию науки, пусть не личными изысканиями, но материальной поддержкой – обязательно.

Исследователь династии Демидовых И.Н. Юркин приводит цитату непосредственно из «Перечня пожертвований Демидовых» 1841 г.: «На протяжении 1837, 1838 и 1839 годов г-н Анатолий Демидов предпринял изыскания в каменноугольных формациях Дона и Донца; в то время он руководил научными исследованиями на юге России и в Крыму. Расходы на эти экспедиции и последовавшие за ними публикации превысили 450 тыс. рублей».

Экспедиция в Южную Россию и Крым через Молдавию, Валахию и Трансильванию была организована знаменитым французом в 1837 г. на собственные средства. Итогом поездки стало собрание обширного материала, посвященного истории, этнографии, статистике, состоянию образования и науки, промышленности, сельского хозяйства этого региона. По утверждению Е.И. Дружининой, отчет французского естествоиспытателя Ле-Пле кроме геологического материала содержит много интересных сведений о хозяйственной жизни Южной Украины. Итоговая работа экспедиции – «Путешествие в Южную Россию и Крым, через Венгрию, Валахию и Молдавию, совершенное в 1837 г. Анатолием Демидовым, членом Императорской С.-Петербургской Академии Наук и Искусств, Императорского С.-Петербургского Университета, и Академий Парижской, Мюнхенской, Стокгольмской. Издание, украшенное рисунками Раффе» (М.: В типографии Александра Семена, 1853. 543 с.). Доподлинно известно, что далеко не все произведение принадлежало перу Демидова. Анатолий Николаевич «сотворил» лишь первый том, а остальные были созданы усилиями его спутников. Ле-Пле написал 4-ый том – самый ценный из всего описания путешествия, где осветил особенности топографии и геологии Донецкого кряжа, а также рассмотрел перспективы угледобычи Юга в связи с состоянием производительных сил дореформенной России. Вклад Ле-Пле в изучение недр Донбасса был более чем значителен. Он первым дал обстоятельную карту этих замечательных залежей, однако в дальнейшей экспедиции француз проявил себя как оригинальный социолог.

Увлечением Ле-Пле и его друга мистика Рейно были философские и социальные вопросы, а потому он решил посвятить себя изучению причин процветания и упадка народов и поиска средств для предотвращения насильственных переворотов. Для понимания законов общественной жизни он считал необходимым точное наблюдение и описание социальных фактов, их сравнение и классификацию. Путешествуя по Европе (Россию посетил 8 раз и издал в 1839-1849 гг. «Voyage dans la Russie meridionale et la Crimee»), Ле-Пле собирает с указанной целью огромный и очень ценный статистический материал путем монографического описания отдельных рабочих семейств, с подробной и проверенной личными расспросами, и наблюдениями характеристикой всех сторон их быта. Путем сравнения данных, добытых таким образом в различных странах, и сопоставление их с общим строем государств Ле-Пле создал «ряд социологических обобщений, доставивших ему большую славу». 

Немаловажную роль в становлении его теории сыграл и крымский опыт путешествия. Отряду Ле-Пле не удалось посетить Крым, но на основе записок своих коллег исследователь увлекся изучением условий жизни местных народов, что отчетливо прослеживается в сообщениях путешественников. Это выражалось в описаниях традиций и обычаев крымских татар, евреев-караимов, цыган и других национальных общностей Крыма.

С нескрываемым интересом описывают авторы «Путешествия» и местные обычаи и обряды. Вот, например, как они пишут о пляске дервишей: «Мы получили дозволение присутствовать при Татарской религиозной церемонии, столь странной, что нет возможности разгадать ее цель, именно при танце дервишей. Вот каким образом происходила эта церемония, более смешная, нежели важная. Около девяти часов вечера двадцать человек очень старых дервишей, украшенных длинными седыми бородами, пришли в мечеть и стали посреди в кружок, в центре которого находился мулла, отличавшийся самым почтенным видом. Каждый дервиш начал петь и потихоньку кружиться, а мулла пел громче их всех и кружился гораздо быстрее, в противоположную сторону. Мало – помалу все дервиши стали кружиться быстрее и быстрее, пение их раздавалось беспрерывно громче и громче, а под конец все они кружились с неимоверною быстротой. Целые двадцать минут продолжалось такое круговращение, и за все это время дервиши то кружились, то падали, то вдруг вскакивали, причем испускали дикие вопли, обращаясь постоянно в левую сторону. Когда одни дервиши уставали, то их заменяли другие, и так продолжалось целый час, пока все плясавшие выбились из сил и, спотыкаясь, разбрелись по домам. Это бессмысленное зрелище оставило в нас какое-то тягостное чувство, от которого мы не скоро могли освободиться».

Нигде не находя полного подтверждения для своей теории общественной организации жизни, Ле-Пле, рекомендуя «социальную реформу», становится эклектиком. В Англии его привлекали экономическая организация семьи и система центрального и местного управления; в Германии – приемы воспитания и уважение к труду; у горных народов Балкан и Пиренеев – сила религиозного убеждения, чистота нравов, авторитет родительской власти, общинное управление. Лишь Россия и восточные славяне не давали ему образцов социальной реформы. Русскую жизнь вообще он считал пригодной для научной характеристики средневекового, а не современного строя.

Таким образом, становление первых научных знаний о Крыме состоялось на рубеже XVIII – XIX вв., что было связано с проведением ряда ученых экспедиций Академии Наук, руководимой из Петербурга. Исследования В.Ф. Зуева, П.С. Палласа, П.И. Сумарокова, Н.Н. Мурзакевича вызвали научный интерес в иностранных ученых кругах. На фоне этого оживления состоялось путешествие А.Н Демидова, в экспедиции которого принимал участие замечательный французский ученый Ф. Ле-Пле. Блестящий ум исследователя позволил ему на основе собранных социологических данных сделать потрясающие прогнозы, сохраняющие свою актуальность и в XXI веке.

Красный крест и А.Н. Демидов

Представители династии Демидовых состояли в активной переписке с иностранными общественными деятелями. Три письма Анатолия Демидова к Анри Дюнану от осени 1863 г. представители Государственного архива Свердловской области (ГАСО) привезли из Швейцарии. Эти послания показывают, что именно Демидов давал Дюнану советы и помог сформировать концепцию международного гуманитарного движения такой, какой мы ее знаем сегодня.

Швейцарский предприниматель и общественный деятель Жан Анри Дюнан (1828–1910) был организатором оказания помощи раненым в битве при Сольферино — крупнейшем сражении австро-итало-французской войны 1859 г. В 1863 г. по его инициативе был создан Международный комитет по оказанию помощи раненым, который в 1880 г. был переименован в Международный комитет Красного Креста (МККК). Целью организации стало предоставление помощи и защиты пострадавшим от вооруженных конфликтов и других насильственных действий.

Первое из обнаруженных архивистами писем Дюнану Анатолий Демидов написал 29 сентября 1863 г. “Вы хорошо себе представляете, Месье, что зло неизлечимо. <…> Счастливец, каким я по сей день являюсь, Месье, присоединившись к Вашим взглядам, прошу Вас с этого момента разрешения предложить Вам новый необходимый способ помощи…” — пишет Демидов. Он был одним из первых, кто задумался о помощи военнопленным и считал, что помогать нужно не только тем, кто напрямую пострадал от войны, — раненым в госпиталях, но и семьям погибших, сестрам милосердия; необходимо стараться вернуть тех, кто был взят в плен, и обеспечить им достойные условия.

Демидовы старались распространить свою благотворительную деятельность далеко за пределы России, пытались объяснить наличие у человека права “оказать милосердие как у себя в Отечестве, так и за его пределами”.

“Я хочу поговорить о военнопленных, — пишет Демидов Дюнану в другом письме. — Они отправлены в ссылку вдали от родины, в регионы, где все для них неизвестно: нравы, привычки, язык. Без сомнения, человечество и правительство сделали многое за последнее время для того, чтобы облегчить судьбу взятых в плен. Помощь, что обеспечивает их материальное существование, как правило, гуманна и достаточна, как и дух гостеприимства всех наций, принятие и сострадание к тем, кто предал свою армию. Но изгнанники, как и все люди на этой земле, живут не только мыслями о хлебе, образ своей страны и семьи преследуют их на земле, где все для них чуждо. Они испытывают необходимость в знаке, воспоминании, которые напомнят им о вещах, по которым они тоскуют”.

Из этого же письма становится понятно, что Дюнан сам просил совета опытного российского благотворителя. “Вы любезно просите меня, Месье, советов о лучшем способе представить публике вопрос, который я поставлю под Вашей почетной эгидой. Все, что я знаю, так это, что наиболее простыми способами, сосредоточенными в Вене, представленными в Париже и Константинополе усердными агентами, пропитанными христианским духом, я смог добиться успеха во время Крымской войны как для русских пленников на Западе, так и узников союзных армий на территории нашей Империи. Переписка с семьями, отправка денег, материальная помощь, сообщения о состоянии раненных и о смерти. То, что я сделал с двумя людьми, достойными похвалы и с помощью двух почтенных посланников нашей религии, Благочинных Парижа и Лондона, духовных утешителей”, — пишет Демидов. В этом фрагменте промышленник говорит о работе своих торговых агентов, которые помогали ему в получении информации, организовывали доставку и обмен письмами военнопленных.

Демидов, имея хорошие связи как в России, так и в других странах, находил возможность получить списки военнопленных, наладить обмен с Францией, Турцией и другими странами, вовлеченными в Крымскую войну. В ГАСО собрано целое дело, посвященное этой деятельности.

“Имею честь уведомить Ваше превосходительство, что доставленные при письме Вашем, от 19/31 октября, семнадцать писем военнопленных русских из Константинополя к их родственникам, мною получены и отправлены по принадлежности”, — пишет Демидову директор канцелярии Морского министерства граф Дмитрий Толстой.

Анатолий Демидов всегда был в курсе происходящего с теми, кому он оказывал помощь, рассказала ТАСС заместитель директора ГАСО Ирина Иванова. Он живо интересовался их судьбой и старался помочь. В архиве имеется документ, в котором говорится, что Анатолий пожертвовал более 600 тыс. рублей на благотворительность в период Крымской войны.

ПОЖЕРТВОВАНИЯ А.Н. ДЕМИДОВА НА ВОЕННЫЕ НУЖДЫ

А.Н. Демидов не просто пожертвовал значительные денежные средства на военные нужды, за что получил благодарность Николая I, а принимал непосредственное активное участие в помощи раненым и пленным воинам. Особенностью Крымской войны был систематически практиковавшийся с середины 1854 г. размен пленных. Через своих агентов А.Н. Демидов раздавал пленным пособия деньгами и вещами, устраивал для пленных праздники, стараясь облегчить их положение, организовал через свою Петербургскую домовую контору доставку и обмен письмами между ними и их родственниками. На основании документов архивного дела, только за семь месяцев 1855 г. (с мая по ноябрь) было передано 231 письмо. Документы сохранили даже некоторые имена этих пленных русских.

Центром обмена пленными воюющих сторон во время Крымской войны и некоторое время после ее окончания была Одесса. А.Н. Демидов был хорошо осведомлен о порядке осуществления этой процедуры, пользуясь своими обширными связями и знакомствами с влиятельными лицами Англии и Франции, он получал сведения о русских пленных за границей (например, о находящихся в Константинополе), необходимые для обмена военнопленными. Взамен Демидов передавал сведения об иностранных пленных, находящихся в России, составлял именные списки. Желание Демидова приобрести в этом вопросе официальный статус не увенчалось успехом, т. к. в условиях военного времени он мог получать такие сведения только как частное лицо.

После окончания Крымской войны А.Н. Демидов пожелал перенести благотворительные средства в пользу деятельности учрежденной еще в начале войны по инициативе великой княгини Елены Павловны Крестовоздвиженской общины сестер милосердия. О женщинах – сестрах милосердия, которые «работали в большинстве с упорством и самоотвержением и гибли от болезней и бомб и в Севастополе, и вне его», современники вспоминали с глубокой признательностью и восхищением. Созданная община была первым в мире женским медицинским формированием по оказанию помощи раненым во время войны (прототип «Международного движения Красного креста»). Помогал он и еще одной общине – сестрам милосердия ордена Святого Винцента.

Интерес для изучения представляют одного дела ГАСО (Ф. 102. On. 1. Д. 384) «Переписка великого князя Константина и А.Н. Демидова по предмету благотворительности в период Крымской войны». Многие документы в деле отложились в двух вариантах: на русском и в сделанном специально для Анатолия Демидова переводе на французский язык. 

Письмо императора Николая I А.Н. Демидову с благодарностью за пожертвования на военные нужды
13 мая 1854 г.
Господин надворный советник Демидов.
Желание ваше принести в течение шести лет шестьсот тысяч рублей серебром на военные надобности, вполне достойно наследственной в вашем роде ревности к пользе общей. Повелев военному министру жертвуемую вами сумму, по мере представления оной, об-ращать в военный капитал, я искренне благодарю вас за сей примерный подвиг вашей пре-данности Престолу и Отечеству.
Вместе с тем мне приятно удостоверить вас в особенном благоволении, с коим пребываю к вам благосклонный.
(Подписано) Николай. С. Петербург, 13-го мая 1854.
ГАСО. Ф. 102. On. 1. Д. 384. Л. 10. Рукопись. Копия.

Письмо управляющего канцелярией Морского министерства А.Н. Демидову об освобождении русских пленных в Константинополе
21 июля 1855 г.
Господину действительному статскому советнику Демидову.
Получив от господина] военного министра111 уведомление от 14 сего июля за № 7763, что г[осподин] главнокомандующий Южною армиею и военно-сухопутными и морскими силами в Крыму, сделал распоряжение относительно принятия из находящихся в плену в Константинополе, у турок, – четырнадцати человек наших пленных, гражданского ведомства, как скоро, вследствие ходатайства большого турецкого уполномоченного при Венских конференциях Али-Паши, – они будут освобождены из плена и доставлены на наши аванпосты, – государь великий князь генерал-адмирал изволил поручить канцелярии Морского министерства сообщить об этом Вашему превосходительству.
Что сим канцелярия и имеет честь исполнить.
Управляющий канцелярией) П. Мартынов.
За начальника отделения П. Загоскин.
ГАСО. Ф. 102. On. 1. Д. 384. Л. 167-167об. Рукопись. Заверенная копия.

Письмо директора канцелярии Морского министерства
Д.А. Толстого А.Н. Демидову о передаче ему списков военнопленных иностранных держав
20 сентября 1855 г.
Его превосходительству А.Н. Демидову.
Милостивый государь Анатолий Николаевич.
Имею честь по приказанию господина] управляющего Морским министерством препроводить при сем к Вашему превосходительству последние 95 списков находящихся у нас военнопленных турок, французов, англичан и разных других держав.
Прошу Вас, милостивый государь, принять уверение в совершенном моем почтении и преданности.
Граф Дмитрий Толстой.
Помета (дата получения, фр. яз.): Rep. 1е 1/13 Nov. 1855.
ГАСО. Ф. 102. On. 1. Д. 384. Л. 125. Рукопись. Подлинник.

Письма директора канцелярии Морского министерства Д.А. Толстого А.Н. Демидову о передаче корреспонденции и денежных средств военнопленным и их родственникам
21 сентября – 12 ноября 1855 г.
№ 7
21 сентября 1855 г.
Его пре [во сходите льет] ву А.Н. Демидову.
Милостивый государь Анатолий Николаевич!
Препровождая при сем к Вашему превосходительству доставленные в вверенную мне канцелярию С[анкт]-Петербургским почтамтом при отношении от 19-го сего октября, за № 9510, шесть ответных писем на имя русских пленных, из коих пять в Константинополь: Башлию, Шевченку, Лазареву-Станищеву, Давыдову и Брудницкому, со вложением в сем последнем двадцати пяти рублей золотом и одно в Плимут Неумейкову, имею честь уведомить Вас, что упоминаемые в письме Брудницкого деньги, двадцать пять руб [лей] золотом, сообщены от канцелярии в домовую Вашу контору. Почему покорнейше прошу Вас, милостивый государь, отправить прилагаемые письма верным путем по принадлежности и вместе приказать перевести и самую сумму.
Примите уверение в совершенном моем почтении и преданности.
Граф Дмитрий Толстой.
Помета (дата получения, фр. яз.): Rep. 1е 5/17 Dec. 1855
ГАСО. Ф. 102. On. 1. Д. 384. Л. 83-83об. Рукопись. Подлинник.

Письмо директора канцелярии Морского министерства Д.А. Толстого А.Н. Демидову о результатах поиска французских офицеров
7 ноября 1855 г.
Его пре [во сходительст]ву А.Н. Демидову.
Милостивый государь Анатолий Николаевич!
На письмо Вашего превосходительства к его императорскому высочеству генерал-адмиралу, от 18 (30) июня сего года, имею честь по приказанию государя великого князя уведомить Вас, милостивый государь, что по собранным справкам в Военном министерстве, французского офицера, по имени Докомб, в плену у нас не оказалось, а военнопленный лейтенант Вагнер умер от ран 1-го февраля сего года, о чем сообщено уже Военным министерством Министерству иностранных дел с приложением свидетельства о его смерти.
Примите уверение в совершенном моем почтении и преданности.
Граф Дмитрий Толстой.
Помета (дата получения, фр. яз.): Rep. 1е 15/27 Dec. 1855.
ГАСО. Ф. 102. On. 1. Д. 384. Л. 65-65об. Рукопись. Подлинник.

Письмо вел. кн. Константина министру иностранных дел К. В. Нессельродех о помощи А.Н. Демидова русским пленным за границей
28 ноября 1855 г.
Его сият[ельст]ву гр[афу] К.В. Нессельроду.
Вашему сиятельству известно, что в продолжение нынешней войны действительный] с[татский] с[оветник] Демидов занимался, по приглашению моему попечительством о наших пленных в Англии, Франции, Пиемонте и Турции, содержал для сего на свой счет агентов, разда¬вал пленным пособия деньгами и вещами, сообщал мне именные списки их (которые я передавал немедленно Военному министерству), пересылал письма, устраивал для пленных в торжественные дни: рождения и тезоименитства его императорского величества, небольшие праздники и посредством своих обширных связей и знакомств с влиятельными лицами в Англии и Франции, значительно облегчал положение наших пленных. Все это Демидов делал совершенно частным образом и был в сношении только со мною и через меня получал из России сведения об иностранных пленных, находящихся у нас, для сообщения этих сведений военным министрам в Англии и во Франции, в виде благодарности за те известия, которые они доставляли ему о наших пленных за границей. Дабы продолжать это дело с успехом, Демидов полагает, что было бы полезно присвоить ему какое-либо официальное значение, напр[имер] заведывающего делами русских пленных за границей. Тогда он получит совсем другое положение и возможность входить с разными лицами в официальное сношение и чрез то средства его усилятся без всяких издержек со стороны правительства. Желая со своей стороны сделать все, что возможно для облегчения участи наших соотечественников, я прошу Ваше сиятельство потрудиться сообщить мне Ваше мнение по сему предложению господина] Демидова.
Подписал Константин. 28-го ноября 1855 года.
Верно: начальник отделения П. Мартынов.
Сверял: коллежский регистратор В. Иванов.
ГАСО. Ф. 102. On. 1. Д.

Источник: ПОЖЕРТВОВАНИЯ АНАТОЛИЯ ДЕМИДОВА НА ВОЕННЫЕ НУЖДЫ В КРЫМСКОЙ ВОЙНЕ 1853­1856 гг. Журнал АРХИВЫ УРАЛА № 20, стр.: 65-82, 2016 г.

Демидовские железнодорожные рельсы

Главным для Демидовых событием 1840 г. стала победа в «конкурсе» по поставке рельсов для государственных железных дорог «Петербург – Москва» и «Петербург – Рыбинск». Несмотря на то, что практического опыта по изготовлению рельсов на тагильских заводах не было, Фотию Ильичу Швецову при поддержке главного управляющего Павла Даниловича Данилова удалось убедить Анатолия Демидова в необходимости развития этого производства.

Но, несмотря на то, что государственная комиссия отдала привилегию на изготовление рельсов для железных дорог из Петербурга в Москву и Рыбинск демидовским заводам, выполнение проекта оказалось под угрозой срыва. Причина оказалась проста: расходы по транспортировке рельсов с уральских заводов оказались намного выше расчетных. Кроме того, существовали опасения, что из-за состояния дорог продукция будет поставляться на строительство с опозданием. Этого никак нельзя было допустить: царь и без того недолюбливал Анатолия Демидова, и срыв поставок мог окончательно испортить его репутацию. В конце концов, было принято решение построить прокатные станы с пудлинговыми печами на малых демидовских заводах в Твери, под Петербургом и близ Москвы, и уже оттуда поставлять рельсы на строящиеся железнодорожные ветки. Задача была успешно решена. Более того, через год, правительство обратилось к Анатолию Демидову с предложением «принять на себя приготовление рельсов для нужд е.и.в. железных дорог в объёме не менее ста тысяч пудов в год», и в 1843 г. такой договор был подписан. Правда, на Нижнетагильском заводе производство рельсов началось лишь с 1855 г.

Если прокат рельсов производился по заказам казенных железных дорог, то перед заводским клеймом ставилась аббревиатура той железной дороги, для которой выполнялся заказ: «З.Ур.ж.д.» (Западно-Уральская железная дорога), «Тр.ж.д.» (Троицкая железная дорога) и так далее.

Производство рельсов на Урале вначале было осуществлено на демидовском Нижнесалдинском чугуноплавильном и железоделательном заводе. В 1851-1855 гг. управителем завода Я.С. Колногоровым впервые на Урале было освоено производство железнодорожных рельсов из пудлингового железа. Позднее, в начале 1870-х гг., Константин Павлович Поленов на Нижнесалдинском заводе впервые применил термообработку головки рельсов. По сути, обработка, предложенная К. П. Поленовым, используется и в настоящее время. В 1859 г. в Нижней Салде было произведено 4756000 пудов рельсов, что составляло более 43% всей продукции Демидовских заводов.

В 1880-х гг. на заводе было организовано массовое производство стальных рельсов. Прокат железных (пудлинговых) рельсов был прекращен.

Производство рельс приносило Демидовым хорошую прибыль. Цена на них к концу XIX века была запредельной. Но и производство самих рельс оставалось дорогим удовольствием, поэтому клеймение рельсов являлось своеобразным знаком качества и рекламой одновременно. При рекламировании своей продукции Павел Демидов ухитрился вставить в клеймо даже цену, например: “ДЕМИДОВА Н.Т.З. МЦА СТАЛ ЦЕНА 15000 рублей”. Чтобы вызвать благосклонность железнодорожного начальства при заказе на рельсы поступавшем с казённых железных дорог, перед клеймом производителя ставилась аббревиатура отделения магистрали.

Примеры надписей на клеймах демидовских рельсов: ДЕМИДОВА НТЗ VII 1882 БЕССЕМ и ДЕМИДОВА НТЗ VIII 1883 СТАЛ. Расшифровка надписи: Демидовские Нижнетагильские заводы, месяц и год выпуска, а согласно надписям “бессем” на рельсе 1882 г. и “стал” на рельсе 1883 г., можно считать, что рельс 1883 г. произведен из бессемеровской стали.

В металлургической плавке по правилам конца XIX – начала XX в. содержание углерода в рельсовом металле должно быть не менее 0,4 %, а фосфора не более 0,1 %. Химический анализ мартеновского металла образцов Нижнесалдинских рельсов выпуска 1878 и 1883 гг. свидетельствует, что они удовлетворяют этим условиям. В образцах содержится незначительное количество примесей и, что особенно важно, фосфора и серы. Салдинские стальные железнодорожные рельсы, производимые 100 лет назад, в самом начале ХХ века, очень близки по своему химическому составу к современным рельсам.

Рельсы Нижнесалдинского завода были признаны лучшими в России. Первая железная дорога Москва-Санкт-Петербург-Варшава построена из нижнесалдинских рельсов. В 1903 г. при постройке трамвайного пути в Санкт-Петербурге применялись также нижнесалдинские рельсы.

Массовое производство стальных рельсов из бессемеровского металла на Нижнесалдинском заводе продолжалось до начала XX в.

Демидовские рельсы после их двадцатилетней работы продавались на лом для последующей переделки в листовое железо и были на 20 % дороже, чем новые английские рельсы, а транссибирские рельсы позже были сняты с магистральных участков как старогодные и уложены на рокадных и узкоколейных линиях. Известно, что в середине XX века их укладывали при строительстве железной дороги от Салехарда до Уренгоя.

МАЛАХИТОВАЯ ФАБРИКА ДЕМИДОВЫХ

Малахитовые двери. Малахитовая фабрика Демидовых, Санкт-Петербург. 1849–1851. Museo Nacional de Historia, Мехико

Подлинной сенсацией стало открытие в демидовской меднорудянской шахте «Надежная» в 1835 г. многотонного гнезда поделочного малахита, в том числе монолита весом около 40 тонн, названного в «Горном журнале» произведением, «которого до сих пор не встречали в коре Земного шара». С этого момента Анатолий Демидов становится «признанным королем малахита», взяв в свои руки как продажу его внутри страны, так и вывоз за границу.

Крупные находки малахита и живой интерес к нему со стороны императорского двора и знати натолкнули Анатолия Николаевича Демидова на мысль о создании собственной фабрики по обработке малахита. В 1846 г. на третьей линии Васильевского острова в Петербурге началось строительство дома под фабрику. Строительство фабрики обошлось в 4700 рублей серебром, и было завершено к 1 ноября 1847 г. 

Кроме выполнения государственных и частных заказов (кстати, для частников прайс-лист был на 20-25% дороже), фабрика изготавливала изделия из малахита и для членов семьи Демидовых. За два года на фабрике было сделано и продано вещей из малахита на сумму свыше 780 тыс. руб. В 270 тыс. руб. оценивались изделия, изготовленные по заказам членов семьи Демидовых.

В Европе начались разговоры о предстоящей I Всемирной выставке в Лондоне в 1851 г. И Демидов понял, что Русский отдел будет бледно выглядеть без его малахита. Он решил всех удивить и привезти на выставку не две-три вещи, а целый малахитовый кабинет из нескольких десятков предметов: двери, столы, кресла, стулья, вазы, пресс-папье, подставки для бронзовых часов и многое другое — все из меднорудянского минерала. Предметы должны были поразить зрителей невиданными размерами и качеством мозаики. Изготовили 76 экспонатов на сумму 131910 руб. Малахитовый кабинет был признан отечественными журналистами «самым достопамятным и необыкновенным явлением в истории промышленности». В Лондоне для Всемирной выставки был построен огромный павильон из стекла, получивший название «Хрустальный дворец». Выставка вызвала огромный интерес: с мая по октябрь 1851 г. на ней побывало более 6 млн. человек. Ошеломляющее впечатление на посетителей произвел малахитовый кабинет А.Н. Демидова, и особенно его огромные парадные двери. «Обозрение Лондонской Всемирной выставки» сообщало: «Переход от брошки, которую украшает малахит как драгоценный камень, к колоссальным дверям казался непостижимым: отказывались поверить, что эти двери были сделаны из того же материала, который привыкли считать драгоценностью».

Сейчас они и еще несколько вещей Демидова с этой выставки находятся в Малахитовом зале замка Чапультепек в Мексике. Журнал «Хрустальный дворец», освещавший лондонскую выставку, рассказывая о Русском отделе и малахитовом кабинете, писал, что там посетители чувствуют «дух величия и дикую роскошь». Многие вещи из Лондона А.Н. Демидов увез в Италию на свою виллу в Сан-Донато. В 1870-е гг. его наследник — племянник П.П. Демидов — почти все их продал на нескольких аукционах, и они рассеялись по миру. А петербургский особняк Демидовых с 1863 г. арендовало итальянское посольство. В начале XX века оно выкупило его. И когда после Октябрьской революции дипломатов отозвали из России, они сняли малахитовый декор, демонтировали камин и увезли в Италию. В итоге все это оказалось в Музее фабрики поделочных камней во Флоренции. После Лондонской выставки к малахитовой фабрике А.Н. Демидов охладел, и осенью 1853 г. она закрылась. На Всемирную промышленную выставку в Париже в 1867 г. он прислал только малахитовую глыбу весом около 120 пудов.

К концу 1870-х гг. интерес к малахиту у европейской публики начал затухать. Свидетельство того – неудачное экспонирование на Всемирной выставке в Париже, сопровождавшееся неблагоприятной прессой и закончившееся для Демидовых без привычных наград. В связи с этим была предпринята настоящая рекламная кампания. Поль Лерой подготовил без малого двадцать иллюстрированных заметок, публикация которых в журнале «L’Art» началась в 1879 г. и была ускорена после назначения даты большого аукциона на весну следующего года. К распродаже был издан, помимо привычного текстового, роскошный иллюстрированный каталог. Такая активность в профильной прессе способствовала привлечению к торгам дилеров, представлявших интересы заокеанских покупателей.
 
Так, в 1880-х гг. обладателями малахитовых предметов из коллекции Сан-Донато становятся Вандербильдты, Тайсон Йеркес, Роберт Колеман, Порфирио Диаз. На этом, заключительном этапе, Демидовы используют сформировавшийся образ малахита как символа роскоши, закрепленный присутствием во всех значительных дворцах Старого света и оттого столь желанного в особняках Нового.

Наша справка

Л. А. Будрина, научный сотрудник Екатеринбургского музея изобразительных искусств в статье «Пять малахитовых каминов (произведения Малахитовой фабрики Демидовых и императорской Петергофской гранильной фабрики, 1847–1856) сообщает о своем многолетнем поиске каминов, которые в итоге нашлись: в музее Opificio delle Pietre Dure (Флоренция); в  фондах Большого кремлевского дворца (Москва); в коллекции скульптуры Stiftung Preußische Schlösser und Gärten Berlin-Brandenburg (Потсдам); и в Российском институте истории искусств (Санкт-Петербург);а также в Bradford Museums and Galleries (Великобритания). 

РУССКИЙ МАЛАХИТ В КОЛЛЕКЦИЯХ США

Последовавшие за революционными событиями 1917 г. национализация и распродажи культурных ценностей из русских императорских и частных коллекций насытили художественный рынок не только иконами, произведениями русских ювелиров и картинами старых мастеров. У покупателей из Нового света существенным спросом пользовались предметы, несущие на себе отпечаток имперского стиля – такие, как созданный во Франции декор интерьера (мебель, шпалеры, ковры) или работы русских камнерезов. Среди последних особенно выделялись изделия с лазуритом и малахитом, пользовавшиеся повышенным интересом к ним покупателей.

История формирования у американской обеспеченной публики спроса на предметы из уральского камня и его удовлетворения можно условно разделить на три волны, связанных с разными событиями, способствовавшими перемещению работ русских камнерезов за океан.

Первый этап, который условно можно назвать знакомством, приходится на Всемирную филадельфийскую выставку в 1876 г. Русский малахит на этом смотре представляло единственное предприятие – частная фабрика Федора Верфеля и Иоганна Гессериха.

Предприятие художественной бронзы «Верфель и Гессерих» было основано в Петербурге в 1842 г. Одним из направлений его работы становится обработка цветного камня, прежде всего – уральского малахита, байкальского лазурита, украинского лабрадорита и сибирского нефрита. Работа с этими материалами оставалась важным аспектом деятельности фирмы на протяжении пяти десятилетий. Так, известно, что на Всероссийской выставке в 1849 г. среди экспонатов стенда Верфеля выделяют «Бронзовые часы, канделябры и другие вещи, большею частью с малахитом», а в 1900 г. мастера этого предприятия принимают участие в реставрации малахитового убранства Исаакиевского собора.

Опубликованные материалы о выставке позволяют оценить ассортимент предложения фирмы, в котором значительное место занимают столы и, особенно, круглые геридоны на бронзовых ножках и многочисленные небольшие предметы – вазы, пресс-папье, шкатулки. Особенностью этих работ является разнообразие форм ножек и включение в их декор медальонов с кабошонами малахита.

Не меньшей популярностью пользовался и традиционный «имперский» модельный ряд, состоящий из крупных ваз форм «медичи» и овоидной.

Значительная часть узнаваемых по фотографиям выставки произведений сегодня, к сожалению, утратила не только авторство, но и связь провенанса с выставкой 1876 г. Между тем, удалось выявить несколько предметов, приобретенных американскими покупателями в Филадельфии на стенде «Верфеля и Гессериха». Один из них, значительного размера ваза «медичи», находится в настоящее время в поместье «Вязы» в Ньюпорте. Произведение было передано в 1962 г. из семьи, купившей его на Филадельфийской выставке.

Второй предмет, уверенно идентифицируемый среди экспонатов стенда «Верфеля и Гессериха» – стол-геридон на витой бронзовой ножке с оригинальной формой опор и сохранившейся наклейкой о приобретении на выставке, недавно пополнил российскую частную коллекцию.

К последней трети XIX в. императорские гранильные фабрики почти полностью прекратили выпуск предметов с малахитом, многочисленные частные предприятия также старались оптимизировать производства и выпускали, в основном, шкатулки и пресс-папье. Между тем, спрос на эффектные крупные работы с уральским камнем у американского покупателя рос одновременно с увеличением капиталов и все большим интересом к участию в жизни европейского высшего общества. Неудивительно, что в такой ситуации работающие по заказам американцев дилеры проявляют особый интерес к распродажам имущества виллы Демидовых, князей Сан-Донато.

Ярким примером может служить монументальная малахитовая ваза «медичи» с ручками золоченой бронзы в виде фигурок крылатых богинь, созданная в парижском ателье Пьера-Филиппа Томира в 1817-1819 гг. На аукционе 1880 г. она была приобретена для Корнелиуса Вандербильта, завершавшего обустройство своего нью-йоркского особняка на Пятой авеню. Более полувека это произведение встречало посетителей в парадном мраморном холле дома, пока в 1944 г. не было передано в коллекцию Метрополитан музеум.

Рубежом 1880-1890-х гг. можно датировать малахитовые приобретения еще одного американского миллионера. Чарльз Тайсон Йеркс, блестящий американский финансист, активный участник инвестиционных проектов по организации системы общественного транспорта в Чикаго, строитель и модернизатор значительной части лондонского метро, стал прототипом Фрэнка Алджернона Каупервуда, главного героя «Трилогии желания» Теодора Драйзера. На момент смерти Йеркса в 1905 г. в его доме была собрана целая коллекция произведений из уральского камня. Подробное представление об этой части коллекции можно получить из иллюстрированного каталога распродажи, состоявшейся спустя семь лет. Заслуживает внимания тот факт, что в описании многих малахитовых предметов сделана пометка: «из знаменитой коллекции князя Демидова». Так, в доме Йеркса оказались предметы из уникального малахитового сюрту, исполненного Томиром по заказу Н.Н. Демидова в 1822-1824 гг., канделябры, часы, чаши.

Сформированный таким образом в кругах богатых американцев вкус к имперской роскоши малахита проявляется и в приобретениях 1920-1930 гг. Ярким примером такого собирательства является коллекция музея и поместья Хиллвуд, созданная его основательницей Марджори Мэриуэзер Пост. Приобретения, сделанные во время ее визита в Россию в качестве супруги посла США в Москве в 1937- 1938 гг. и дополненные во время службы Джозефа Дэвиса послом в Бельгии (1938-1939), легли в основу богатейшего собрания русского искусства. Интерес коллекционера к уральскому камню выразился уже в бельгийский период в создании в посольстве США «малахитовой комнаты» с произведениями из этого материала. Так, к этому времени относятся приобретения нескольких крупных малахитовых столов. Один из них, круглый, на бронзовых ножках в виде кариатид, близок в своем решении к предмету из коллекции Екатеринбургского музея изобразительных искусств. Другой, скорее всего приобретенный в Бельгии, происходит из знаменитой коллекции малахитовых произведений, подготовленных собственной малахитовой фабрикой Демидовых для экспонирования в Лондоне на Всемирной выставке в 1851г. Любопытно отметить, что позднее в собрании музея Хиллвуд, основанного Марджори Мэриузер Пост оказалась пара малахитовых чаш, ранее входивших в собрание Ч.Т. Йеркса.

На волне постреволюционных распродаж в США из Европы попал еще один предмет из уже упомянутой коллекций лондонской выставки – элегантная ваза «медичи» с обильным декором в виде виноградных лазы и листьев. Это произведение, ныне находящее в собрании Лайтер-музеум в Сан-Огастене, находилось до 1934 г. в чикагском доме Вашингтона Портера.

Сохраняющийся интерес к оригинальному сочетанию насыщенного цвета и богатого рисунка малахита на фоне истощения рынка подлинных произведений из русского камня спровоцировал появление на рынке интерьерного декора США нового явления.

С конца 1940-х гг. в работах ведущего дизайнера Тони Дюкетта широкое распространение получили расписанные «под малахит» предметы мебели и интерьерный текстиль с запатентованным им принтом «джемстон», повторяющим рисунок малахита. Успех подобного дизайна убедительно свидетельствует о том, что за три этапа знакомства американского рынка с русским малахитом был сформирован устойчивый интерес к этому направлению отечественного камнерезного искусства и сложились богатые коллекции произведений. Более пристальное их изучение не только обогатит общее представление об истории декоративно-прикладного искусства, но и позволит лучше понять механизмы создания образов-символов, одним из которых безусловно является уральский малахит.

КАРЛ БРЮЛЛОВ. ПОРТРЕТ АНАТОЛИЯ ДЕМИДОВА

Анатолий Николаевич Демидов
К. Брюллов. Керубино Корньенти. "Портрет А. Н. Демидова"

Из книги И. Шакинко «Загадка уральского изумруда», 1980 г.

В сентябре 1975 г. в газете «Правда» появилась любопытная корреспонденция Н.Прожогина. Во Флоренции при посещении дворца Питти он увидел большую картину, изображающую скачущего на коне охотника. Полотно принадлежало кисти Карла Брюллова и являлось парадным портретом одного из потомков знаменитых уральских горнопромышленников, владельца Нижнетагильских заводов Анатолия Николаевича Демидова.

О картине этой упоминалось почти во всех книгах, посвященных творчеству Брюллова, но при этом всегда оговаривалось: «местонахождение картины неизвестно». При характеристике ее искусствоведы обычно ссылались на масляный этюд и рисунок, хранящиеся в Третьяковской галерее, да на эскиз в Русском музее. Правда, репродукция портрета воспроизведена в конце прошлого века в книге «Демидовский лицей в г. Ярославле», но где именно находится оригинал, никто в России не знал. О судьбе портрета стало известно только в последние годы. Но сначала вспомним историю его создания.

О близких отношениях А.Н. Демидова с Брюлловым писали много. Известно, что в итальянский мастерской художника учились четыре пенсионера из Нижнего Тагила — демидовские крепостные, что именно по заказу Анатолия Демидова написано знаменитое полотно «Последний день Помпеи», которое он приобрел у художника за 40 тысяч франков, вывез в Россию и преподнес в дар императору Николаю I, что Брюллов кроме Анатолия Николаевича писал и других Демидовых, что кроме портрета Авроры Демидовой в Нижнем Тагиле имелись и другие холсты прославленного живописца (например, Д.Н. Мамин-Сибиряк видел в доме у тагильского старожила и «большого любителя всякой старины, живописи и минералогии» Д.П. Шорина «недоконченный образ Христа» работы Брюллова).

Казалось бы, факты говорят о близких, даже дружеских отношениях Брюллова и А.Н. Демидова. Сохранилась многолетняя переписка между ними. И все-таки едва ли можно говорить о дружбе столь разных, столь по духу чуждых друг другу людей.

Когда они в 1827 г. впервые встретились, Брюллов был уже зрелым человеком и художником, Демидову же исполнилось всего пятнадцать лет. Биографы рода Демидовых замечают, что Анатолий с юных лет «подавал надежды» и отличался самостоятельностью. Но это была, пожалуй, самостоятельность избалованного подростка, который мог позволить себе самые неожиданные выходки. Даже Н.Н. Демидов как-то сказал о своем младшем сыне, что из него «выйдет или негодяй, или замечательный человек». Один из мемуаристов пришел, однако к такому выводу: «кажется ни того, ни другого из него не вышло».

Об одной из первых встреч Брюллова с Анатолием Демидовым художник М. Железное вспоминает так: «Анатолий Николаевич Демидов съехался с Брюлловым в Неаполе и повез его с собой в Помпею. Во время осмотра этого города в голове Брюллова блеснула мысль написать большую картину и представить на ней гибель Помпеи. Он тогда же сообщил свою мысль Демидову и, надо думать, что сообщил ее, по обыкновению с одушевлением, красноречиво и увлекательно, потому что Демидов, выслушав его, дал ему слово купить задуманную им картину, если он ее напишет…». Казалось бы, все говорит о взаимопонимании между художником и его юным меценатом. Но послушаем Железнова дальше. «Из того, вероятно, ничего бы не вышло, но какая-то дама, имя которой осталось мне неизвестно, после того как эскиз для «Помпеи» был уже написан, за обедом, на котором присутствовали Демидов и Брюллов, завела с Демидовым разговор о его поездке в Помпею и сумела поставить его в такое положение, что он из угождения своей собеседнице заказал Брюллову написать «Последний день Помпеи». Итак, не столько понимание Демидовым замысла художника, сколько каприз миллионера привел к заключению контракта на будущую картину.

Почувствовав себя хозяином еще не написанной картины, Демидов пытается подгонять художника, торопить его. Но не тут-то было. Один из русских, живших тогда в Италии, писал брату Карла Павловича – Александру: «Слышал от одного художника… что твой брат Карл портрет для великого князя делать отказался. Демидову картину… которую он ему заказал (слово неразборчиво), не хочет делать и, несмотря на письменное условие, которое он ему дал, делать оную отказался… Хочет быть вне зависимости. Вот что я слышал. Не знаю, хорошо ли это…».

Строптивость художника чуть было не привела к разрыву контракта. Однако Демидов уступил и, заключив с Брюлловым новые условия, продолжал нетерпеливо ждать. Но общался и переписывался художник со своим «меценатом» без особого желания. 18 января 1833 г. Демидов писал Карлу Павловичу из Парижа: «Письмо ваше от 4 января я имел удовольствие получить и сердечно благодарю за оное, тем более что этого удовольствия не всегда от вас иметь можно, ибо вы на переписку как-то довольно скупы…».

После конфликта 1830 г. и взаимного примирения Брюллову было уже неудобно отказать Демидову в новой просьбе, и в 1831 г. художник начал работать над большим портретом уральского заводчика. Сохранилось несколько эскизов и рисунков к этому портрету. Брюллов ищет общую композицию, тщательно разрабатывает отдельные куски картины — то заднюю ногу лошади, то часть туловища собаки, то застежку на боярском костюме Демидова. Но вот что стоит заметить: художник не сделал ни одного эскиза или наброска лица портретируемого, по крайней мере среди сохранившихся рисунков мы их не находим. Очевидно, самое главное в портрете – лицо А. Н. Демидова – его не особенно интересовало.

Портрет этот в 30-е гг. Брюллов так и не закончил. Завершенными оказались лишь фигура всадника да голова и грудь лошади.

В дальнейшем художник уже избегал работать по заказам своего «мецената». Так, в марте 1837 г. Анатолий Николаевич объявил в русской Академии художеств конкурс на тему «Петр Великий» и назначил две премии, каждую по восемь тысяч рублей. Брюллов не принял участия в конкурсе даже после того, как Демидов запросил Академию: почему в списке художников, записавшихся на конкурс, нет имени Брюллова.

В мае 1844 г., уже не надеясь на завершение своего портрета, Анатолий Демидов писал Карлу Павловичу из Флоренции в Петербург: «Вы, без сомнения, помните, что около десяти лет тому назад, во время пребывания моего в Италии, вы начали рисовать мой портрет, на котором я был изображен верхом, в боярском костюме; мой отъезд (за которым последовал и ваш) не дал возможности его закончить. Узнав, что этот эскиз находится в числе вещей, переданных вами при отъезде из Рима на хранение А. Иванову, я недавно писал ему и просил прислать мне этот эскиз во Флоренцию, но он мне ответил, что может передать его мне только с вашего разрешения. Ввиду этого, я прошу вас, дорогой Брюллов, будьте любезны дать ему возможно скорее это разрешение, потому что этот эскиз в том положении, в каком он находится в настоящее время, может представлять интерес только для меня».

Ответил ли художник что-нибудь Демидову – неизвестно, но эскиза он так и не получил. Уже в 1850 г., едва узнав о приезде Брюллова в Рим, Анатолий Николаевич писал ему из Сан-Донато: «Не имея возможности ни вернуть прошлого, ни требовать от вас (новой) великой страницы в истории, я хотел бы лишь воспользоваться вашим пребыванием здесь (т. е. в Риме), чтобы попросить вас об одном одолжении, которое меня весьма тронуло бы. Почти четверть века прошло с тех пор, как вы сделали с меня один набросок: как сейчас вижу себя верхом, в лесном уголку, в сопровождении борзой собаки. Вы можете себе представить, с каким удовольствием увидел бы я этот портрет доконченным, понятно, с помощью ваших воспоминаний. Ведь никакое чудо не в состоянии возвратить нам хотя бы лишь на четверть часа признаков молодости, бывшей у нас 22 года тому назад. Итак, скажите мне, мой милый Брюллов, согласны ли вы докончить этот набросок и дать мне мой портрет (в моем далеком прошлом), на котором я изображен в национальном костюме; последний, конечно, не изменился. Если бы вас посетило на то благое вдохновение, то я попросил бы вас удержать его на мгновение, ибо я уже делаю все необходимые приготовления к своему скорому отъезду на родину, а затем в Сибирь. Было бы нерассудно начинать другой портрет, относящийся к эпохе, бывшей 20 лет назад».

Но Брюллов не спешил приняться за портрет. Через год А.Н. Демидов опять повторяет свою просьбу, безбожно льстя при этом художнику: «Спешу просить вас не оставить без исполнения этого намерения вашего: я наполнен нетерпением увидеть окончательно это произведение ваше, которое, кажется, займет такое важное место в ряду всего того, что вами сделано. По получении от вас этого портрета он останется несколько времени у меня в Сан-Донато, а потом я намерен послать его на Парижскую выставку, которая скоро откроется, а потом на постоянную Венскую, после чего я предложу Иордану сделать с него большую гравюру. Мне кажется, что ни с одной из ваших картин не сделано еще гравюр: есть несколько более или менее дурных литографий — вот и все, а давно бы, кажется, пора было позаботиться о том, чтоб ваши вещи были у всех в руках…».

После таких настойчивых просьб Брюллов взялся было за продолжение портрета, но так и не закончил его. Смерть, наступившая в июне 1852 г., помешала ему завершить и многие другие замыслы.

В 1851 г. А.Н. Демидов пригласил тогда еще молодого искусствоведа В.В. Стасова привести в порядок библиотеку и картинную галерею во дворце Сан-Донато. Узнав о смерти Брюллова, Стасов выехал из Сан-Донато в Рим, чтобы посетить мастерскую умершего художника и составить опись оставшихся после смерти произведений. О незавершенном портрете А.Н. Демидова молодой искусствовед писал так: «Во всей картине немногое кончено: соболий мех, которым подложен опошень его с развевающимися по ветру длинными рукавами, наброшенный сверх кафтана, местами некоторые другие части костюма и больше всего голова и грудь лошади — вот все, что кончено. «Я начал этот портрет тогда, когда мало еще знал лошадей, – говорил в последнее свое время Брюллов,— и от этого сделал тут большие ошибки; теперь надобно было бы многое переменить: всю голову и грудь лошади передвинуть на целых четыре пальца вперед, а теперь мне уже больше не написать так эту грудь и голову». Потом он находил, что надобно опустить гораздо ниже главную фигуру, а он больше не хотел приниматься за такую долгую работу — значило бы весь портрет начинать с самого начала. Но каков и теперь портрет нельзя не остановиться перед этой лошадью, с ее огненными глазами, широко пышащими ноздрями и грудью, выдающейся из картины точно живая и блистающая под пробившимся сквозь деревья солнечным лучом. Эта грудь лошади так написана, как писал в своих портретах живые лица Рембрандт, один из великих и самых главных учителей Брюллова».

Как видим, Стасов восторгается в картине всем кроме самого главного — образа портретируемого. Собственно, человеческого образа на картине и нет — лицо Анатолия Демидова художник так и не закончил, а только эскизно наметил. А ведь в портрете Брюллов, если человек ему нравился, и он понимал его, обращал главное внимание именно на лицо. Здесь же, на этой картине, лицо всадника менее всего привлекало его внимание. Не свидетельствует ли это о том, что Анатолий Демидов как личность мало интересовал живописца?

Последние годы советские журналисты и историки Юлия Глушакова и Иван Бочаров занимались в Италии поисками новых материалов по истории русской культуры. Эти поиски привели к новым интересным открытиям, в том числе и в творчестве Карла Брюллова, и прибавили несколько новых страниц к судьбе интересующего нас портрета.

Князь Сан-Донато А.Н. Демидов умер в 1870 г. бездетным. Нижнетагильские заводы и все его состояние перешли к племяннику Анатолия Николаевича – Павлу Павловичу. В 1872 г. П.П. Демидов приобрел новую виллу в Протолино. Новую — в смысле еще одну, ибо вилла в Протолино была одной из самых старинных в Италии. П.П. Демидов перестроил виллу и перевез в нее из Сан-Донато фамильную библиотеку и художественные коллекции. Сюда же переехал и портрет А.Н. Демидова.

От Павла Павловича вилла в Протолино отошла к его дочери Марии, а после ее смерти – к одному из членов югославской королевской семьи Карагеоргиевичей — принцу Павлу, приходившемуся племянником дочери П.П. Демидова.

В 1969 г. принц продал виллу Протолино с молотка, а художественные произведения из старинной коллекции Демидовых оказались на флорентийском аукционе. Портрет А.Н. Демидова избежал этой участи – он был передан Карагеоргиевичем в дар городу Флоренции и помещен во дворце Питти. Здесь-то его и увидели советские журналисты. Но вот что их удивило: состояние портрета не совсем соответствовало описанию В.В. Стасова. Ведь он видел после смерти Брюллова во многом еще не законченное полотно, а во флорентийском музее висела почти завершенная картина – лишь слегка недописан фон в нижней части холста. И еще заметили Ю. Глушакова и И. Бочаров: «Диссонансом в общем строе настоящей живописной симфонии, которую представил нам в этой работе Брюллов, служит лицо всадника. В глаза сразу бросается иная манера наложения мазков, в какой написано лицо, – она совсем не совпадает с манерой позднего Брюллова. Но главное – посредственность исполнения этой части полотна по сравнению со всей живописью картины. Лицо написано без какой бы то ни было попытки раскрыть довольно сложный и во многом противоречивый характер заказчика портрета…. Ясно, что картину по смерти Брюллова дописывал какой-то другой, не очень одаренный художник.

Подтверждение своей догадки мы получили в Риме от Марии-Джулли и Джулио Титтони, потомков братьев Титтони, участников революции 1848 г., с которыми был дружен Брюллов и в чьем доме он умер в июне 1852 г. Когда мы разговорились с Джулио Титтони о демидовском портрете Брюллова, он сообщил, что располагает данными из семейного архива о том, что эта работа была закончена другим художником. По словам Джулио Титтони, незавершенный портрет Демидова попал в руки банкира Мариэтти, знакомого с Брюлловым. Потом, когда Мариэтти разорился, портрет Демидова был выкуплен у него самим уральским заводчиком, поручившим после смерти Брюллова закончить его какому-то другому художнику».

Такова многотрудная судьба последней большой работы великого русского мастера, украшающей сейчас музей Питти во Флоренции.

МАВЗОЛЕЙ ДЕМИДОВЫХ НА КЛАДБИЩЕ ПЕР-ЛАШЕЗ

Елизавета Александровна Строганова в 1795 г. вышла замуж за Николая Никитича Демидова. После рождения четверых детей, двое из которых умерли в младенчестве, пара рассталась. Он уехал жить во Флоренцию, а она навсегда поселилась в Париже, где умерла 08.04.1818 г. На следующий день ее похоронили на парижском кладбище Пер-Лашез за маршалом Наполеона Андре Массеном. Памятник был построен на участке площадью 12 м²: античный саркофаг из белого мрамора, добытого в Карраре, украшенный двойной короной, на которой изображены руки графини, покоится на стилобате, поддерживающем 10 дорических колонн из того же материала. На антаблементе портика появилась следующая надпись:

Здесь покоится прах Элизабет де Демидофф, урожденной баронессы Строгоновой, умершей VIII апреля MDCCCXVIII, жены Демидова, тайного советника и нынешнего камергера Его Величества Императора России, командующего Орденом Святого Иоанна Иерусалимского.

Памятник был спроектирован архитектором Жоне Шатийоном, работы выполнял мраморщик Швинд, мастерская которого располагалась в бывшей иезуитской оранжерее.

Примерно в 1852 г. гробница была перенесена на ее нынешнее место в 19-м секторе. Оригинальный памятник был перенесен на огромный постамент, украшенный символами, напоминающими о происхождении семейного состояния: кузнечный молот (который также присутствует на гербе Демидовых), соболь и волк. Леон Данжой отвечал за проектирование этого нового памятника, который фактически стал самым внушительным мавзолеем в Пер-Лашез. Саркофаг и фамильный герб обращены в сторону Парижа. Первоначальная надпись исчезла и была заменена другой, отмеченной на обратной стороне памятника:

Здесь покоится прах Элизабет де Демидофф, урожденной баронессы  де Строганофф, которая умерла 8 апреля 1818 года.

Интересен громадный белокаменный постамент, на котором стоит весь мавзолей. Это не просто подставка под памятник, тут можно увидеть и дверь в усыпальницу, и воздуховоды. В 1870 г. в этой усыпальнице рядом с матерью, был захоронен и прах Анатолия Демидова.

Почему памятник перенесли? Может быть, наблюдались проблемы с первоначальным фундаментом. Возможно, целью было превратить гробницу в гигантский семейный мавзолей, способный вместить несколько поколений Демидовых.

На кладбище Пер-Лашез много памятников, с которыми связаны таинственные истории. Это  касается и фамильного мавзолея Демидовых. С этим мавзолеем связана одна любопытная легенда. Спустя четверть века после смерти Елизаветы Александровны по Парижу, где жил ее сын, поползли слухи, что, якобы, княгиня Демидова, умирая, дала такое завещание: тот, кто сможет провести в ее склепе целый год, получит от ее призрака два миллиона золотых рублей. Как ни странно, желающих получить эти деньги оказалось достаточно много. Однако каждый, кто пытался хоть на одну ночь остаться в склепе, потом рассказывал страшные вещи: все они видели призрак княгини, которая еще и предсказывала им будущее. Надо сказать, что именно в этот период Проспер Мериме, переведя на французский язык «Пиковую даму», знакомил Париж с Пушкиным. Вот поэтому-то призраку княгини и дали имя – Пиковая дама.

Как говорят, Анатолий Демидов тоже решился посетить усыпальницу матери ночью и ему также явился призрак, который сделал пророчество относительно будущего Анатоля. И вроде бы это пророчество даже  сбылось …

ДЕМИДОВЫ И МЕДИЦИНА

Понятия «милосердие» и «забота о здоровье человека» хотя и не синонимы, но стоят рядом. Недаром первые госпитали – «шпиталеты», учрежденные Петром Великим в 1712 г., предназначались не только для больных, но и для «увечных, престарелых, незаконнорожденных». Позднее, как собственно лечебные учреждения: больницы и госпитали, так и разного рода приюты: сиротские, инвалидные или старческие – получили единое и весьма емкое название «богоугодных заведений» или попросту – «богаделен».

Нередко основателями их, наряду с государством, были крупные вельможи, а позже – купцы и промышленники, приверженные христианской филантропической традиции или движимые трезвым хозяйским рачением о подвластных им крепостных или наемных работников. Учредители-филантропы редко ограничивались одномоментным актом финансового пожертвования либо торжественной закладки больницы или приюта. Гораздо чаще их связь с основанными заведениями принимала отношения попечительства, длящиеся на протяжении всей жизни и переходящие к потомкам, что превращало их в родовую традицию, подкрепленную официальным признанием.

В деле милосердия, равно как и в создании горнорудной промышленности, Демидовы следовали родовому девизу: «Acta non verba» – «Делами, не словами»: 15 собственно медицинских учреждений – госпиталей и больниц, а также 12 разного рода приютов было основано в разное время членами этого обширного рода.

Первое и весьма заметное направление составляет охрана младенчества и детства. В 1839 г.  Павел и Анатолий Николаевичи Демидовы адресовали на Высочайшее имя свои «Предложения» о создании детской больницы в Петербурге. В августе того же года их проект был утвержден Николаем I. Одновременно братья Демидовы предложили учрежденному Попечительскому совету больницы, возглавляемому всесильным шефом Третьего Отделения А.Х. Бенкендорфом, земельный участок для ее строительства стоимостью в 50 тысяч рублей и денежные пожертвования на оборудование и содержание: по 100 рублей каждый.

В 1843 г, слагая с себя полномочия, А.Х. Бенкендорф уведомлял А.Н. Демидова о «всемилостивейшем соизволении» императора и «решении Правительствующего Сената», которыми князь Сан-Донато пожизненно утверждался почетным попечителем детской больницы, «…а после … кто-либо из фамилии Демидовых был [бы] всегда избираем в попечители упомянутого заведения». Хотя прямых документальных указаний нет, сопоставление дат невольно наводит на мысль, что непосредственным поводом к созданию детской больницы в Петербурге послужило рождение в 1839 г. единственного сына П.Н. Демидова – Павла.

Основание богоугодных учреждений в память торжественных или, напротив, горестных семейных событий было в духе филантропической традиции прошлого, что подтверждается многочисленными историческими примерами.

В 1874 г. уже взрослый Павел Павлович Демидов, князь Сан-Донато, служивший в то время киевским городским головою, основал в память тяжелой утраты, смерти двухлетнего сына Никиты, детскую больницу в Киеве.

В деле охраны младенчества и детства велика заслуга матери Павла Павловича – Авроры Карловны Демидовой-Карамзиной. В 1741 г. она, уроженка Финляндии, основала в Хельсинки первые детские ясли для детей работниц, а несколько позже детский дом в Петербурге. При этом, как отмечает финский исследователь Й. Пелтонен, Аврора Карловна ориентировалась, как на образец, «на большой детский дом, выстроенный ее покойным супругом». (Скорее всего, финский коллега имел в виду именно детскую больницу, о которой шла речь выше, а не «Дом трудолюбия», также основанный П.Н. и А.Н. Демидовыми).

В 1849 г. «во время бытности» А.К. Демидовой-Карамзиной в принадлежавших ей Нижнетагильских заводах, ею были «…учреждены три приюта для призрения малолетних детей обоего пола на полном содержании Владельцев». Приюты эти были открыты в самом Нижнем Тагиле, в селе Воскресенском и деревне Никольской. Главная цель их учреждения состояла в том, чтобы «…матерям недостаточных семейств, имеющим малолетних детей, дать средства за неимением какой-либо работы, от которой многие были удерживаемы необходимостью присмотра за детьми».

Что же касается собственно медицинских учреждений, то к их работе Аврора Карловна проявляла пристальный и вполне целенаправленный интерес. В Финляндии, где в 1850-1860 гг.  медицинская служба находилась еще на уровне начала века, она задумала открыть школу санитаров и медсестер, а также больницу с новейшей системой ухода. Для этого она начала обширную переписку с различными лечебницами, а также лично ознакомилась в 1862 г. с передовой практикой ухода за больными в парижской общине «Бедных маленьких сестер» и в заведении «Блаженных сестер» в Бордо. Позднее она лично изучила опыт новейших больниц пастора Флиндера в Кайзерсверте (Германия) и доктора Майера в Петербурге.

Вторым направлением медицинской благотворительности, требовавшим особой энергии, быстроты и активности действий, патриотического чувства и жертвенности, было создание медицинских учреждений в кризисных, катастрофических ситуациях, в периоды войн и эпидемий.

В 1831 г. западные районы России были охвачены страшной эпидемии холеры. Павел Николаевич Демидов, занимавший в ту пору пост курского губернатора, предпринял самые активные меры для ее ликвидации, выстроив во вверенной ему губернии четыре больницы на собственные средства. Не менее энергично действовал в это время в Петербурге его младший брат, Анатолий Николаевич, обеспечив карантин для неимущих в Нарве, профинансировав ускоренное создание двух постоянных больниц и временного госпиталя для пораженных холерой, а также выделив средства «на покупку кроватей» для холерных больных в Риге.

Немало написано о подвиге врачей, санитаров и медицинских сестер в годы русско-турецкой войны. На создание памятника «русским медицинским чинам» в Софии, чаще называемого «докторским», ушло четыреста кирпичей, и на каждом из них запечатлены имена медиков, отдавших жизнь за освобождение Болгарии от турецкого ига. Участниками русско-турецкой войны были и нижнетагильские медики. Вблизи Одессы ими был развернут военно-временный лазарет Красного Креста под руководством выдающегося хирурга-новатора, создателя комплекса земской больницы в Нижнем Тагиле, Петра Васильевича Кузнецкого. Организацию Нижнетагильского военно-временного лазарета, по всей видимости, следует связывать с деятельностью тогдашнего владельца заводов П.П. Демидова, князя Сан-Донато, который с началом войны распоряжением императора был направлен из Петербурга в Киев в качестве уполномоченного Красного Креста по обширному Киевскому округу. В обязанности чрезвычайного уполномоченного входили как организация всех видов транспорта для перевозок раненых и увечных из районов военных действий, так и организация, и обеспечение военных лазаретов и госпиталей.

По словам современников, «в трудном деле снабжения воинов всем нужным и во временных бараках, и на санитарных поездах, и при отправлении солдат на родину, Павел Павлович был главным деятелем не по одному имени… Его личные распоряжения по целому киевскому району, его денежные средства, щедро расходуемые на нужды больных, были делом широкого подвига благотворительности истиннаго гражданина».

Свою помощь солдатам, получившим увечья в военных кампаниях, Демидовы подчас не ограничивали лишь периодом военных действий. Так, дед Павла Павловича, Николай Никитич Демидов, участник Отечественной войны 1812 г., шеф созданного и экипированного им егерского полка Второй Московской военной силы, принимавшего участие в боях под Вязьмой, Красным, Дмитриевской и Бородиным, в 1822 г. внес 100 тысяч рублей ассигнациями на создание «инвалидного капитала» при Высочайшем комитете оказания помощи инвалидам Отечественной войны 1812 г., учрежденном 18 августа 1814 г. при Третьем Отделении собственной Его величества канцелярии.

А в 1824 г. к нему обратился тамбовский генерал-губернатор А.Д. Балашов с просьбой принять участие в пожертвованиях на сооружение дома инвалидов Отечественной войны на Куликовом поле. К сожалению, проследить развитие этого сюжета по документам не удалось.

В качестве самостоятельного направления благотворительной деятельности Демидовых можно выделить поощрение научных исследований в области медицины. Не раз упоминавшийся выше П.Н. Демидов вошел в историю русской культуры как учредитель первой и весьма авторитетной отечественной научной премии, получившей его имя. По подсчетам Н.А. Мезенина, автора наиболее полного исследования по истории Демидовских премий, среди двухсот семидесяти пяти ее лауреатов было «около двадцати медиков».

Первым лауреатом в области медицины стал почетный член Петербургской и Виленской медико-хирургических академий, видный педиатр и акушер, а также создатель академического курса судебной медицины, С.А. Громов. Удостоенной половинной премии 1833 г. его «Краткое изложение судебной медицины для академического и практического употребления» не только послужило основой для преподавания этого курса во всех университетах и медико-хирургических академиях России, но и использовалось всеми врачами «коронной службы» как обязательное «практическое руководство».

Среди лауреатов Демидовской премии мы встречаем таких светил русской медицины, как профессор Московского университета А.М. Филомафитский, основоположник экспериментальной физиологии и автор первого отечественного труда по этой дисциплине, известный также как зачинатель, наряду с Н.И. Пироговым, научного изучения наркоза и изобретатель аппарата для переливания крови (половинная премия 1841 г.), основатель отечественной школы венерологии и создатель первой в России венерологической клиники В.Н. Тарновский (почетный отзыв 1865 г.), один из основоположников ветеринарной науки и ветеринарного образования в России, автор фундаментальных работ по болезням сельскохозяйственных животных и по зоотехнике, В.И. Всеволодов (половинная премия 1836 г. и почетный отзыв 1841 г.), военный врач А.А. Чаруковский, чей масштабный труд в пяти частях — «Военно-походная медицина» (1836-1837) – обобщал и систематизировал опыт военно-медицинской службы в русской армии, в частности, опыт Отечественной войны 1812 г. и имел большое значение для развития гигиены, эпидемиологии и терапии (половинная премия 1839 г.).

Наряду с основоположниками новых научных дисциплин и авторами фундаментальных трудов, Демидовской премии был удостоен в 1839 г. видный популяризатор медицинских знаний, многолетний редактор-издатель журнала «Друг здравия» и автор написанных доступным для широких масс языком сочинений по борьбе с детскими заболеваниями и смертностью – К.И. Грум-Гржимайло. Рекордным числом Демидовских премий: тремя полными за 1844, 1851 и 1860 гг. и одной половинной за 1841 г. был отмечен колоссальный вклад в развитие русской хирургии, топографической и патологической анатомии великого русского хирурга Н.И. Пирогова, оцененный рецензентами-академиками как «подвиг истинно труженической учености», выдвинувший русскую хирургию на передовые позиции в мировой науке. Существование Демидовской премии на протяжении трети XIX в. немало способствовало развитию отечественной науки.

Финансирование медицинских исследований, равно как и основание лечебных учреждений, является весомым вкладом Демидовых в развитие как русской медицины, так и филантропической традиции.

Что же касается медицинского обслуживания подвластного им населения уральских заводов, то оно занимает достаточно серьезное место в социальной политике этих крупнейших горнопромышленников. Базировалось оно уже не на чистой благотворительности, а на феодальном принципе патернализма (попечительства), обязывавшем владельца по-хозяйски заботиться о своих крепостных не только ради личной выгоды и престижа, но, прежде всего, в целях «стабильного и эффективного функционирования заводского хозяйства». Идеи попечительской политики не сразу стали занимать умы нарождавшихся уральских предпринимателей. Известно, например, какое резкое неприятие со стороны Никиты Демидова вызвал поначалу приказ Петра I «…построить деткам школу».

С приобретением же дворянского статуса попечительство о подданных стало осознаваться потомками тульского кузнеца как неотъемлемое право и обязанность помещика, служащие одновременно как собственным его престижу и выгоде, так и общественным интересам. Начиная со второй половины XVIII века и особенно в первой половине XIX века, Демидовы, по мнению исследователя этого вопроса «…сумели реализовать в своих владениях… один из наиболее эффективных вариантов патерналистской политики».

Как же конкретно осуществлялась она в области здравоохранения? Прежде всего – созданием сети больниц — госпиталей, как называли их на горнозаводском Урале, аптек и фельдшерских пунктов.

Документы первой трети XIX века свидетельствуют о существовании уже шести госпиталей в Нижнетагильском округе. В пореформенный период, в связи с созданием наряду с горнозаводской, ведомственной медициной, и земской системы здравоохранения, заводоуправлением Нижнетагильских заводов Павла Павловича Демидова, а затем его наследников, содержались только два крупных госпиталя: в Нижнем Тагиле и в Нижней Салде. Госпитали на других пяти заводах были превращены в «фельдшерские пункты с приемными покоями на 2 койки».

Из числа всех заводских медицинских учреждений округа следует выделить главный госпиталь в Нижнем Тагиле. Первый указ о его создании относится к 1758 г, хотя реальной датой начала деятельности госпиталя некоторые исследователи склонны считать 1767 г. В 1826-1828 гг. по распоряжению Николая Никитича Демидова был выстроен новый госпитальный комплекс в стиле классицизма, включающий центральный двухэтажный корпус на 120 кроватей и 4 обширных флигеля, где размещались приют для престарелых, аптека, лаборатория, квартиры врача и лекарских учеников.

Возвращаясь к вопросу о попечительской политике Демидовых, нужно сказать, что она проявилась весьма наглядно не только в строительстве больниц, но и в прекрасном их обеспечении, что было важной статьей заводского бюджета, требовавшей значительных расходов. Начиная с 1764 г. письма Никиты Акинфиевича Демидова пестрят сведениями об отправке на его тагильские заводы разнообразных инструментов, а также медицинских и ветеринарных книг на «российском и латинском диалектах». Интересно, что Никита Акинфиевич, человек европейски просвещенный, активно стремился при этом отвратить заводское население от знахарей, для чего рекомендовал распространять копии присланных им книг среди населения.

В конце XVIII и особенно в XIX веках действовала уже хорошо отлаженная система закупки заводской конторой по заявкам доктора, аптекаря и госпитального комиссара необходимых медикаментов, инструментария, оборудования на Ирбитской и Нижегородской ярмарках, в аптеках и специализированных магазинах Москвы и Петербурга по каталогам. Из «Описи движимого и недвижимого по з-дам гг. Демидовых имущества» за 1844 г. можно узнать, что госпитальная библиотека насчитывала в то время 109 «медико-хирургических, физиологических, анатомических и химических книг и журналов разных русских и иностранных писателей…», а, наряду с обычными инструментами здесь использовались такие новинки медицинской аппаратуры, как «электрическая машина и гальванический столб». В 50-е гг. к услугам тагильских медиков была и «анатомическая коллекция», использовавшаяся для обучения младших лекарских учеников.

Видный петербургский врач Н.А. Белоголовый, известный, в частности, как лечащий врач Н.А. Некрасова, посетив Нижний Тагил в 1866 г., нашел, что здешний госпиталь «снабжен всеми как инструментами, так и книгами весьма роскошно…» и имеет «…весьма порядочную аптеку».

Одним из наиболее ярких проявлений патернализма и, безусловно, одной из самых важных заслуг Демидовых было привлечение на службу в Тагильский округ лучших медиков коронной службы, а также, и прежде всего, создание достаточно обширной сети собственных медицинских кадров. Чтобы сделать пост главного медика казенного округа привлекательнее, правительством в 1806 г. был утвержден оклад в 300 рублей годовых, хотя в некоторых округах он достигал 600-700 рублей. В то же время, конторой Н.Н. Демидова еще в 1798 г. петербургскому штаб-лекарю И. фон Машке, заключившему двухгодичный контракт, был положен годовой оклад в 900 рублей. В 1820-1860 гг. оклад главного медика Тагильского округа составлял 3000 рублей, т.е. в 10 раз превышал оклад его коллег, руководивших казенными госпиталями. Конечно, такой уровень оплаты позволял привлекать к руководству медицинской службой округа действительно крупных специалистов, таких, например, как О.И. Нехведович, защитивший при Виленском университете магистерскую и докторскую диссертации и имевший опыт практической работы в Гороблагодатском казенном округе.

Медицинской службой округа руководил также выдающийся врач и ученый, автор более 50 научных работ, лауреат научных премий им. Рклицкого Российской АН и Фонда им. Монтиона Французской Академии наук, доктор медицины П.В. Рудановский. Он создал при Нижнетагильском госпитале фельдшерское и акушерское училище с трехгодичной программой и Верхотурский уездный санитарный комитет.

Вместе с тем, общую для всей России XVIII-XIX вв. проблему дефицита медицинских кадров Демидовы решали апробированным способом подготовки собственных крепостных специалистов. Впервые, в 1764 г., в Екатеринбургский казенный госпиталь для обучения у штаб-лекаря Шнезе были направлены 4 юных тагильских жителя, которые вернулись через 3 года со званиями «лекарских учеников» и умением оперировать больных.

На рубеже XVIII-XIX веков Екатеринбургский госпиталь продолжал служить базой подготовки кадров для демидовского округа. Позже Демидовы стали направлять своих крепостных в Москву и Петербург, в Голицынскую и Обуховскую больницы и в Странноприимный дом Шереметевых, а после высочайшего манифеста 1802 г., дозволявшего «отправление молодых людей из природных россиян в чужие края для полного во всех частях врачебной науки просвещения…» и за границу: в Мец, Париж, Дрезден и Рейнфорд-на-Майне, где они получали серьезную подготовку в течение девяти лет. Реже со званием «лекарей», чаще со званием «старших лекарских учеников», они возглавляли заводские и рудничные больницы или их подразделения и обучали азам медицины и уходу за больными «младших лекарских учеников».

Наконец, несомненным проявлением патернализма можно считать и личный контроль заводовладельцев за работой медицинской службы. По месяцам и третям года им высылался статистический отчет главного окружного врача с указанием числа больных и характера заболеваний.

Хотя в создании заводских больниц в Нижнетагильском округе Демидовы не являлись новаторами, а действовали в русле медицинского и горного законодательства своего времени и, по преимуществу, дублировали систему медицинской службы в казенных горных округах, размах и образцовая постановка дела несомненно делают им честь и заставляют вспомнить слова профессора В.П. Власова: «Мы призваны… воздать должное тем, кто в меру сил и возможностей, в соответствии с духом времени творил благие дела во имя любви к людям: они оставили нам памятники человеколюбия, доброты и милосердия, наша задача о них помнить и их сохранить».

АЛЕКСЕЙ ХАРЛАМОВ. ПОРТРЕТ ДЕТЕЙ П.П. ДЕМИДОВА

Долгие годы творчество «русского парижанина» Алексея Алексеевича Харламова (1840–1925) практически не было изучено. Воспитанник Петербургской Академии художеств большую часть своей жизни провел за границей. Друг И.С. Тургенева и Полины Виардо добился невиданного для русских мастеров успеха в Парижском салоне. Признание живописца у буржуазной публики принесли небольшие «головки» девочек, цыганок или итальянок. В его работах отсутствовал социальный аспект, однако они привлекали тонкостью письма, ярким колоритом. И.Е. Репин порицал «западнический стиль космополита А. Харламова». а И.С. Тургенев, коллекционировавший французскую живопись, делал исключение лишь для работ «русского парижанина». 

История демидовского заказа, порученного А.А. Харламову, весьма любопытна и прослеживается достаточно хорошо. В 1883 г., в год смерти писателя И. С. Тургенева, художник по просьбе П.П. Демидова отправился во Флоренцию. Сохранилось письмо Александра Федоровича Онегина, написанное в сентябре 1883 г., своему близкому другу П.В. Жуковскому, где уточняется время поездки: «Харламов едет во Флоренцию писать портреты Демидовых». В Пратолино художник исполнил три портрета членов семейства Демидова: самого Павла Павловича, его детей и второй супруги. В конце 1883 г. работа над групповым детским изображением была завершена. а в начале 1884 г. был закончен и женский портрет (об этом свидетельствуют даты на холстах). Показательно, что в конце февраля — начале марта 1884 г. все три произведения уже экспонировались в Петербурге на XII Передвижной выставке. Ф. Булгаков в своем знаменитом труде «Наши художники» также упоминал об этих полотнах. Впоследствии они исчезли из поля зрения историков искусства и считались утраченными. Поэтому появление двух работ Харламова (местонахождение портрета П.П. Демидова остается до сих пор неизвестно) на западноевропейских аукционах произвело своеобразную сенсацию в искусствоведческом мире. В июне 2010 г. Christie’s продал портрет детей П.П. Демидова.

На полотне изображены его два сына и две дочери: старшие — Аврора (1873–1904) и Анатолий (1874–1943), младшие — Мария (1877–1955) и Павел (1879–1909).

Харламов, известный своей неповторимой манерой передавать юные модели, демонстрирует умение в передаче психологии образа. Все дети отличаются своеобразными характеристиками: четырехлетний Павел с полуоткрытым ртом пленяет своей наивностью, Анатолий в матросском костюме — серьезностью, Аврора, крепко обнимающая маленького брата, заботливостью.

В художественном отношении портрет детей Демидовых безупречен. Можно согласиться с высокой оценкой мастера, высказанной Давидом Джексоном, который отметил «гармонию цвета и утонченную технику рисунка».

Павел Павлович Демидов и еврейский вопрос

Сын Авроры Карловны, Павел Павлович Демидов, вошел в историю не только как промышленник, градоначальник и меценат XIX века, но и как человек, призывавший уравнять евреев в правах с остальным населением Российской империи.

Итогом многолетней просветительской работы Демидова стала книга «Еврейский вопрос в России». В этом труде, опубликованном за два года до смерти, Павел Демидов рассмотрел положение еврейского населения в Российской империи и объяснил необходимость отмены «черты оседлости» и предоставления евреям гражданских прав. Труд был издан в 1883 г. и стал редким примером монографии в защиту евреев среди целого ряда вышедших в то же время антисемитских работ.

И действительно, как писала газета “Русский еврей”, этот случай был незаурядным. Русский столбовой дворянин, бывший в течение 13 лет городским головою Киева, где, не в его бытность, но происходили погромы, назначенный в так называемую Паленскую комиссию по еврейскому вопросу (“Высшая комиссия для пересмотра действующих законов о евреях” от 4 февраля 1883 г.), изучавший экономическое положение евреев еще в то время, когда он был в Каменец-Подольске, он нашел в себе мужество пойти против течения.

Человек западной культуры, приверженец социального прогресса, он не мог примириться с несправедливостью. Историю возникновения этой брошюры довольно подробно описал в своих воспоминаниях “За много лет” А.Е. Кауфман. П.П. Демидов всегда стоял на позициях уравнения евреев в правах, но чтобы подкрепить свои выводы современной статистикой, он обратился, за помощью к Кауфману, который и предоставил в его распоряжение некоторые данные.

По традиции семейство Демидовых было всегда дружественно по отношению к еврейству. История возвышения рода Демидовых связана с именем Петра Павловича Шафирова. Первым шагом к славе и богатству Демидовых явился, как это часто бывает, случай. У проезжавшего через Тулу Шафирова испортился пистолет работы мастера Кухенрейтера. Никита Демидов не только исправил поломку, но и изготовил точную копию пистолета, по своим качествам ничуть не уступавшую оригиналу. Восхищенный мастерством Демидова Шафиров, по достоверному свидетельству, дважды устраивал встречи Никиты Демидова с царем. Впоследствии благодарный Демидов никогда не забывал об этом.

Основная идея П.П. Демидова состояла в том, что он понял сущность еврейского вопроса, заключавшегося в ненормальных экономических условиях пребывания евреев в черте оседлости. Он требовал предоставить евреям полные гражданские права и свободу передвижения и местожительства, подчинив их общим установлениям в податном, административном и других отношениях.

Брошюра Демидова представляла собой развитие записки, поданной им в Высшую комиссию в апреле 1883 г. Павел Павлович ссылается на опыт Запада, давно отказавшегося от искусственной изоляции еврейского населения и “посему не имеющего в данный момент еврейского вопроса в российской форме”.

Демидов обнаруживает знания по древней истории евреев, а также истории законодательства о евреях в России. В заключение своей работы князь касается огульного обвинения евреев в эксплуатации русских. Он подчеркивает, что большинство еврейского населения – труженики, ремесленники и люди физического труда, ничего общего с эксплуатацией не имеющие.

Естественно, свои выводы он подкрепляет статистикой. Например, в трех губерниях Юго-Западного края (Подольской, Волынской и Киевской) евреи, ремесленники составляют 41% от общего числа ремесленников. Касается он и погромов, прокатившихся по югу России, отмечая подстрекательство со стороны неизвестных лиц.

Князь Сан-Донато внимательно следил за деятельностью революционеров. Так, например, он присутствовал на одном из процессов, состоявшемся в феврале 1882 г.

Известный антисемитский тезис о спаивании евреями православного населения князь отвергает также при помощи статистики, доказывая, что в черте оседлости употребление алкоголя ниже, чем в великорусских губерниях, не имеющих еврейского населения.

Говоря об ограничениях, Демидов больше всего возмущается тем, что евреев не берут на государственную службу. На три миллиона еврейского населения имеется всего один офицер и десяток чиновников, в основном по министерству юстиции. “После этого невольно является вопрос: неужели еврейское племя, которому никто не отказывает в даровитости, считается непригодным для педагогической, судебной, финансовой, административной или иной деятельности…”.

Основной вывод князя Сан-Донато сводится к одному – необходимости предоставить евреям гражданские права в полном объеме. В записке по еврейскому вопросу, поданной немного ранее, в феврале 1883 г., Павел Павлович пишет: “Предоставление евреям полной гражданской равноправности и свободы переселения в великороссийские губернии не преминуло бы восстановить…равновесие местной экономической жизни. Не может подлежать сомнению, что перенеся свою оседлость в такие местности империи, где особенно ощущается недостаток в посредниках по обмену ценностей – часть еврейского населения в скором времени восполнила бы этот важный пробел. Таким образом, устранение стеснительных условий искусственно прикрепляющих евреев к данной местности, превратило бы их… в живительный фактор нашей экономической жизни. Состоя одним из членов Высочайше утвержденной комиссии по еврейскому вопросу, я счел своим долгом теперь же высказать мой взгляд на еврейский вопрос, с которым в продолжение 13 лет я имел возможность близко ознакомиться в бытность свою киевским городским головою и благодаря специальному изучению этого вопроса по поручению киевского генерал-губернатора”.

К сожалению, ни эта записка, ни брошюра, ни мнение, высказанное частью членов комиссии, – не повлияли на юридическое положение евреев. Впрочем, книга князя Сан-Донато была переведена на основные европейские языки: “The Jewish question in Russia”. London, 1884; “La question juive en Russie”. Bruxelles, 1884; “Juden-Elend im Lande der Romanovs”. Berlin,1891.

Павел Павлович Демидов – городской глава Киева

В Киеве в 1871 г., благодаря новым правилам значительно увеличилось число избирателей в городе, которые делегировали 70 депутатов в городскую думу. Новым городским главой был избран Павел Павлович Демидов, князь Сан-Донато. Как довольно богатый человек, Павел Павлович начал вкладывать солидные деньги в развитие Киева. И одним из главных этапов, к которому городской голова имел прямое отношение, стало возведение нового здания городской думы.

В 1874 г. на Крещатицкой площади начинаются строительные работы, а спустя два года Дума была окончательно готова к эксплуатации. Двухэтажное здание посреди площади, которую начали именовать Думской (современный Майдан Независимости) превратило Крещатик в своеобразный коридор, где постоянно происходило движение важных для города лиц. Именно в те времена улица стала ассоциироваться у горожан с новым центром Киева.

После возведения в Старом Городе Присутственных мест, территория древнего Киева обрела второе дыхание. Если раньше эта местность представляла собой хаотично расположенные усадьбы, утопавшие в грязи и зловонии и соединенные между собой узкими, зачастую непроходимыми тропами, то теперь большие светлые улицы приманивали инвесторов. Началась постепенная застройка квартала.

В Киеве с именем Павла Павловича Демидова и его жены Елены Петровны связаны ремесленная школа на Игоревской улице, женская и мужская гимназии на Подоле, городская лечебница имени цесаревича Александра и ее детское отделение, здания Думы и музыкального училища, Общество дневных детских приютов для детей рабочего класса и многое другое.

Существует историческая байка, что Павел Демидов, когда не хватало денег на какой-то думский проект, будучи неважным администратором или же, попросту, не желая “заморачиваться”, открывал собственный сейф и поддерживал город личными средствами.

В 1871 г. он предложил городу принять от него 70 тысяч рублей для строительства ста дешевых квартир для малообеспеченных служащих и студентов. Деньги Павел Павлович внес целевым назначением в банк. Такое пожертвование вызвало острую дискуссию в думе и прессе. Одни усматривали в его поступке некоторую тайную выгоду, другие возражали против будущей обузы, ведь “дешевые квартиры” городу пришлось бы содержать за свой счет. В итоге Дума дар не приняла, и деньги остались на банковском счете.

В ноябре 1872 г. Павел Павлович перенаправил эти финансы вместе с набежавшими процентами на открытие в Киеве реального училища. 9 тысяч рублей выделило министерство образования. Вступительные экзамены состоялись 16 (28) августа 1873 г. Первоначально школа располагалась на Михайловской улице в просторном доме жены купца Александра Миславского. В ноябре 1873 г. за 125 тысяч рублей был куплен дом Эйсмана. Недостающие деньги взяли в кредит на 27 лет в Земельном банке. Но еще четыре года училище оставалось на прежнем месте, сдавая помещения на Михайловской площади в аренду штабу Киевского военного округа за 9250 рублей в год.

В Киеве супруги Демидовы прожили около четырех лет, пока Павел Павлович занимал должность Киевского городского головы. В это время у них родился первенец — Никита, но в младенчестве заболел и умер. Родители тяжело переживали горе, в память о своем первенце Павел Демидов основал в Киеве детскую больницу и выплачивал стипендии студентам медицинского факультета Киевского университета. Его деятельность на посту городского головы получила признание, и в 1874 г. его избрали на второй срок. К этому времени в семье родились погодки: дочь Аврора и сын Анатолий. Однако, он неожиданно отказался от должности и в конце 1874 г. семья уехала в Петербург, а затем в Сан-Донато.

В январе 1875 г. городская дума, отмечая заслуги Павла Павловича перед городом, присвоила ему звание почетного гражданина Киева.

Роскошная резиденция Демидова (Бульвар Тараса Шевченко, 12), перестроенная из двух более старых корпусов, после его отъезда перешла в руки не менее знаменитого предпринимателя и общественного деятеля – сахарозаводчика Николы Терещенко. А сейчас этот особняк-дворец занимает музей Кобзаря Т.Г. Шевченко.

Шахматы и Елим Демидов