Алопеус Жанетта (Анна) Ивановна
Анна Ивановна Лопухина (Жанетта Каролина Шарлотта фон Венкстерн, нем. Jeanette Caroline Charlotte von Wenckstern; 1786-1869) — дочь барона Эрнста-Иоахима фон Венкстерн, из Ганновера, и его жены Марианны-Каролины Бремер.
В первом браке была замужем за графом Давидом Максимовичем Алопеусом, сопровождала его во всех его дипломатических назначениях. Обладая красивой наружностью, имела много поклонников, «полсвета валялось у нее в ногах». В их числе был император Александр I, большой ценитель женской красоты. Несмотря на все это, графиня Алопеус имела безупречную репутацию и ни один скандал ее не касался. По свидетельству графа М.Д. Бутурлина: «С привлекательной наружностью графиня соединяла таковые же нравственные и душевные качества, была натуральна в своем обращении, плавна и элегантна в своих движениях; кротость и доброта, написанные на ее лице, делали ее крайне симпатичной с первого на нее взгляда, подобных женщин зовут само благородство».
Жена английского посланника леди Дисборо в 1825 г. писала своим родным из Петербурга: «Мадам Алопеус когда-то, должно быть, была сущим ангелом; и по сей день она остается одной из красивейших женщин, которых я когда-либо видела… Я никогда не встречала ей равную. При этом дело здесь не в наружности, не в сложении и не в правильности черт, от нее исходит какой-то шарм, какое-то колдовство, которое нужно увидеть и почувствовать, чтобы понять…».
Первый брак Анны Ивановны не был счастливым. Граф Алопеус, до крайности гордившейся красотой жены, причинял ей много страданий и изводил ревностью. Он умер в июне 1831 г. в Берлине.
Овдовев, графиня Алопеус вышла замуж за давнего своего поклонника светлейшего князя Павла Петровича Лопухина, который встретив «знаменитую красавицу» в январе 1808 г. в Петербурге, влюбился в нее и оставался верен этой любви более 60 лет, что не мешало ему иметь в годы молодости многочисленные любовные интриги. Он следовал повсюду за графиней Алопеус. Князь А.Б. Лобанов-Ростовский писал, что в петербургском обществе Лопухин считался завидным женихом, и многие матери желали быть его тещами; но ему было не до женитьбы; однажды на вечере у княгини Голицыной, княгиня В., увидав графиню Алопеус, стала с жаром и во всеуслышание упрекать ее в том, что из-за нее Лопухин не хочет жениться на ее дочери.
Их свадьба состоялась 18 октября 1833 г. во Флоренции. Есть информация, что произошло это в имении Демидовых Сан-Донато Поручителями их были князь А.М. Горчаков, З.А. Хитрово, Г.Ф. Орлов и В.Хвощинский. После венчания Лопухины отправились в Россию и поселились в имении Корсунь Киевской губернии, где они жили почти безвыездно зимой и летом. Говорили, что Анна Ивановна была ревнива, поэтому желала удалить своего мужа от всякого соблазна. Красивая чета Лопухиных жила в вельможной обстановке для своего удовольствия. Они построили новый дом (замок) и разбили великолепный сад. Дом был устроен самым роскошным образом: изысканный стол, редкие вина и два полных состава прислуги.
Князь, будучи меломаном, имел свою певческую капеллу, которой не только дирижировал, но и сочинял музыку. Княгиня Анна Ивановна не любила гостей, потеряв всех своих детей от первого брака, в последние годы своей жизни, была постоянно в трауре и под предлогом болезни никогда не выходила даже к столу. Под конец своей жизни она ослепла и умерла в январе 1869 г. Похоронена в семейной усыпальнице в Берлине на Третьем кладбище храма Иоанна Иерусалимского рядом с первым мужем.
Воронихин Андрей Никифорович
Андрей Никифорович Воронихин — один из крупнейших архитекторов русского классицизма рубежа XVIII-XIX веков, художник декоративно-прикладного искусства, человек с интересной судьбой.
Родился 17 (28) октября 1759 г. на Урале, в селе Новое Усолье Соликамского уезда Казанской губернии (ныне город Усолье Пермского края) в семье крепостных, принадлежавших графу Александру Сергеевичу Строганову. С детства Андрей Воронихин проявлял способности к рисованию, учился живописи в иконописной мастерской Гаврилы Юшкова, находившейся в поместье графа.
В 1777 г. Андрей вместе с братом Ильей был отправлен в Москву учиться у известных зодчих своего времени – Василия Ивановича Баженова и Матвея Федоровича Казакова. В то же время он не оставлял занятия живописью, писал миниатюрные портреты на эмали, делал зарисовки архитектурных пейзажей.
В 1786 г. 25-летний Андрей Никифорович Воронихин получил вольную и отправился в длительное путешествие вместе с сыном графа, Павлом Строгановым, сначала по России, а затем за границу – в Швейцарию, Францию. Там он слушал лекции по истории, химии, физике, математике, а также изучал пейзажную живопись и архитектуру.
По возвращении в Санкт-Петербург Воронихин осуществил ряд проектов для Александра Сергеевича Строганова: перестроил в духе классицизма его сгоревший дворец на Мойке, занимался строительством малой дачи для Павла Строганова, возвел дачу на Черной речке. В 1797 году за художественные работы «Вид Строгановской дачи» и «Вид картинной галереи в Строгановском дворце» получил звания академика перспективной и миниатюрной живописи.
В 1800 г. Александр Строганов привлекает Воронихина к работам в Петергофском парке: им были созданы колоннады и каскад, павильон «Фонарик». За эти работы Андрею Никифоровичу было присвоено звание архитектора.
Его главным же детищем стал Казанский собор на Невском проспекте в Санкт-Петербурге. Именно он – Андрей Воронихин, бывший крепостной, выиграл объявленный Павлом I конкурс на лучший проект собора, обойдя многих именитых архитекторов, таких как П. Гонзаго, Ч. Камерона Т. де Томон, Д. Кваренги, Н.А. Львов.
Закладка собора состоялась в 1801 г. Возведение величественного здания с расходящейся полукругом колоннадой заняло 10 лет. В то время 72-метровое творение Воронихина было в числе высочайших зданий столицы: увидеть Казанский собор можно было из любой точки Санкт-Петербурга. По случаю освящения храма архитектору были пожалованы орден св. Анны II степени и пожизненная пенсия.
Еще одним выдающимся творением мастера является здание Горного института, построенное в любимом зодчем греческом стиле. Архитектурной доминантой здания, возведение которого продолжалась с 1806 по 1811 год, стал монументальный 12-колонный портик дорического ордера.
Среди других творений отметим: колоннады и каскады в Петергофе, интерьеры дворцов в Стрельне, Гатчине и Павловске, парковые сооружения в этих дворцово-парковых ансамблях. Андрей Никифорович прославился также как мастер оформления интерьеров. По его рисункам изготавливались предметы декоративно-прикладного искусства: от мебели до осветительных приборов и ваз.
Удачно сложилась и личная жизнь Воронихина. Он был женат на англичанке, дочери англиканского пастора, чертежнице Марии Лоид, своей соратнице, проработавшей вместе с ним много лет. В браке родилось шестеро сыновей.
Андрей Никифорович Воронихин скончался 21 февраля (5 марта) 1814 года в Петербурге, как указано в метрической записи о его смерти – «скоропостижно». Похоронен на Лазаревском кладбище Александро-Невской лавры.
Вяземский Павел Петрович
Родился в 1820 г. в семье князя П.А. Вяземского. В детстве и юношестве Павел Вяземский неоднократно встречался с А.С. Пушкиным в своем доме, где последний и записал ему в альбом шутливое шестистишье:
Душа моя Павел,
Держись моих правил:
Люби то-то, то-то,
Не делай того-то.
Кажись, это ясно.
Прощай, мой прекрасный.
П.П. Вяземский получил хорошее домашнее образование, за ходом и содержанием которого пристально следил его отец, и в 1834 г. поступил в Петришуле – знаменитую и старейшую школу Петербурга при лютеранской церкви Св. Петра. Князь П.А. Вяземский, привыкший внимательно относиться к учебе сына, в августе 1834 г. был вынужден уехать с супругой и дочерями за границу в надежде поправить здоровье больной дочери Пашеньки, поэтому он просил В.А. Жуковского приглядеть за сыном. В.А. Жуковский ему сообщал: «Твой Павлуша здоров; он учится хорошо <…>. Я его видаю у Екатерины Андреевны [Карамзиной], у самого его был раза два и видел его на экзамене, где еще нельзя было ему много отличиться. Но думаю, что ты хорошо сделаешь, если оставишь его в этом институте, где он весьма хорошо может быть приготовлен к высшей гимназии или к университету».
Действительно, после окончания Петришуле П.П. Вяземский поступил в Санкт-Петербургский университет. «Впоследствии товарищи мои, Мыльников и Лонгиновы, рассказывали, что они в эти года встречали меня на Невском проспекте то со школьниками St.-Petri-Schule, то с А.С. Пушкиным, то с модной красавицей Н.Н. Пушкиной и ее сестрами, и прославляли меня за то, что я, прогуливаясь с элегантными дамами, дружески раскланивался со встречавшимися школьными товарищами, у которых были связки книжек за спиной», – вспоминал П.П. Вяземский свои отроческие годы.
Любопытно, что в своих воспоминаниях князь не стал скрывать того факта, что А.С. Пушкин крайне скептически отнесся к его намерению учиться в университете: «Пушкин сильно отговаривал меня от поступления в университет и утверждал, что я в университете ничему научиться не могу. Однажды, соглашаясь с его враждебным взглядом на высшее у нас преподавание наук, я сказал Пушкину, что поступаю в университет исключительно для изучения людей. Пушкин расхохотался и сказал: «В университете людей не изучишь, да едва ли их можно изучить в течение всей жизни. Все, что вы можете приобрести в университете – это то, что вы свыкнетесь жить с людьми, и это много. Если вы так смотрите на вещи, то поступайте в университет, но едва ли вы в том не раскаетесь».
После окончания Санкт-Петербургского университета в возрасте двадцати лет поступил на службу в Министерство иностранных дел в Департамент внутренних сношений, что являлось хорошим началом карьеры для молодого аристократа. В 1842 г. он был переведен в Азиатский департамент МИД и в 1843 г. отправлен служить в русскую миссию в Константинополе. Это назначение не обошлось без протекции: русский посланник в Константинополе Владимир Павлович Титов, под началом которого предстояло служить молодому князю, был давним приятелем его отца. «С душевным удовольствием получил я и вашего князь Павла, и любезные грамотки, привезенные им от Вас, от Карамзиных, Веневитинова и прочих дорогих мне петербургских жителей, – писал 4 декабря 1843 г. В.П. Титов П.А. Вяземскому. – Буду отвечать им поочередно, дабы не вдруг исчерпать наслаждение. Между тем благодарю всех за добрую, дружескую память; а Вас прошу не сомневаться в моей готовности верой и правдой отвечать вашему доверию и, пользуясь вашим полномочием, состоять при кн. Павле в должности старшего брата».
В период дипломатической службы в Константинополе П.П. Вяземский совершил путешествие в Грецию, оказавшее на него большое влияние. «По нашему с ним уговору, отсутствие его отсюда продолжится, я полагаю, до конца мая, – сообщал В.П. Титов в марте 1845 г. родителям князя. – В Афинах это лучшее время года. Кроме приятного развлечения, он, я надеюсь, найдет в этом путешествии пользу для здоровья». П.П. Вяземский нашел в этом путешествии нечто большее – увлечение историей взаимодействия Древней Руси и Византии, определившее круг его научных и общественных интересов на всю оставшуюся жизнь.
В Константинополе же зародилась страсть П.П. Вяземского к коллекционированию старинных рукописей, впоследствии приведшая его к созданию Общества любителей древней письменности.
Начатое на Востоке собирание редких книжных памятников П.П. Вяземский продолжал всю жизнь, сформировав уникальную коллекцию из пятнадцати тысяч томов, размещенную в усадьбе Остафьево. В числе его приобретений были особо редкие и ценные издания – инкунабулы, альдины, эльзевиры, а также восточные рукописные книги, приобретенные им, возможно, во время службы в Константинополе.
Жизнь П.П. Вяземского в турецкой столице не ограничивалась только службой и учеными занятиями. Он влюбился в известную петербургскую красавицу Марию Аркадьевну Бек, урожденную Столыпину. Грация и прелесть Марии Аркадьевны были запечатлены на полотнах Пимена Орлова («Портрет Марии Аркадьевны Бек», 1839) и Карла Брюллова («Портрет М. А. Бек», 1840 и «Портрет М. А. Бек с дочерью», 1840). Вместе с маленькими дочерями Марией и Верой она приехала в Константинополь к своей сестре Вере Аркадьевне, бывшей замужем за Д.Ф. Голицыным, состоявшим на службе при русской миссии. 17 октября 1848 г. Павел Петрович и Мария Аркадьевна обвенчались в Константинополе.
Картина неизвестного художника середины XIX века «Венчание П.П. Вяземского и М.А. Бек», хранившаяся в Остафьеве (ныне – в собрании Государственного исторического музея), таким образом, может быть атрибутирована. Ее замысел и, вероятно, исполнение принадлежат Елене Иринеевне Титовой (урожд. Хрептович), супруге русского посланника в Константинополе.
П.П. Вяземский за свою дипломатическую службу был награжден турецким орденом Ниман Ифтигар, получил повышение и был назначен исполняющим должность младшего секретаря русской миссии. Однако в 1850 г., ссылаясь на желание родителей первого мужа Марии Аркадьевны, покойного И.А. Бека, повидаться со своими внучками, П.П. Вяземский просил разрешения выехать с семьей из Константинополя в Петербург. Князь в Турцию больше не вернулся и, получив 9 декабря 1850 г. назначение на должность младшего секретаря русской миссии в Гааге, продолжил дипломатическую службу в Европе.
После возвращения в Россию в 1848 г. служил в Министерстве народного просвещения. В 1856 г. был назначен помощником попечителя Санкт-Петербургского учебного округа, а в 1859 г. — попечителем Казанского учебного округа. В 1862 г. он перешел на службу в Министерство внутренних дел, где был назначен председателем Санкт-Петербургского комитета иностранной цензуры, а 5 апреля 1881 г. по 1 января 1883 г. был начальником Главного управления по делам печати.
В это время при его участии была разработана программа первой официальной народной газеты «Сельский вестник». Последние годы жизни князь П.П. Вяземский состоял сенатором по департаменту герольдии, где продолжал заниматься историей русских дворянских родов.
В 1887 г. опубликовал наделавшую много шума литературную мистификацию «Письма и записки Оммер де Гелль».
На протяжении всей своей жизни П.П. Вяземский много занимался историей русской литературы и палеографией. В 1877 г. по его инициативе было основано Общество любителей древней письменности (ОЛДП), в котором он был выбран почетным председателем. Среди его самых известных трудов: «Замечания на Слово о Полку Игореве» (СПб., 1875.), где он анализирует этот один из самых древних памятников русской словесности.
«Князь Павел Петрович Вяземский был далек от современной ему литературы, он жил прошлым, где над всем и всеми царил Пушкин. … Он никогда не говорил пространно, его речь была отрывиста, полна недоговорок, но сильна и образна. … несмотря на беспорядочность своих знаний, [Павел Петрович] не был дилетантом. Особенностью его ума была способность всегда и везде быстро схватывать сущность или то главное, что освещает, а иногда даже исчерпывает предмет», — так писал о Вяземском его секретарь Е. Н. Опочинин.
Во время службы в зарубежных дипломатических миссиях, особенно в Карлсруэ, Вяземский проникся модным поветрием на собирание искусства Германии и сопредельных стран XV—XVI веков. С целью воскресить аромат средневековья он оборудовал в Остафьево т. н. Готический зал, по стенам которого были развешаны привезенные из Европы картины.
Князь был страстным коллекционером, неутолимое стремление к пополнению коллекции понуждало его регулярно бывать в книжных лавках и у торговцев антиквариатом. «Не только его кабинет на Почтамтской», — вспоминал впоследствии известный коллекционер и зять Павла Петровича С.Д. Шереметев, — «все жилые комнаты его дома представляли из себя настоящий музей». После революции большая часть его художественного собрания была национализирована и поступила в Пушкинский музей.
Умер летом 1888 г. от водянки, вследствие болезни сердца и печени, похоронен в Александро-Невской Лавре рядом с отцом.
Дети:
Екатерина Павловна (1849—1929) унаследовала родовое гнездо Остафьево. Вышла замуж за графа Сергея Дмитриевича Шереметева.
Петр Павлович (1854—1931) в молодости участвовал в русско-турецкой войне 1877-78 гг., дослужился до чина генерал-майора, после революции эмигрировал во Францию, умер и похоронен в Ментоне. На нем эта ветвь рода Вяземских угасла.
Александра Павловна (1855—1928) была женой министра внутренних дел Дмитрия Сипягина.
Глинка Владимир Андреевич
Глинки — древний дворянский род польского происхождения. Род получил свое имя во второй половине XIV столетия по названию поместья, которым они владели. В 1641 г. польский король за верную службу пожаловал Виктору-Владиславу Глинке вотчину в Смоленском воеводстве. Менее чем через десятилетие эти земли отошли к России, и вотченник сменил знамена и принял православие. Так Глинки появились в российских пределах.
Владимир Глинка родился 4 (15) декабря 1790 г. в семье отставного подпоручика Преображенского полка Андрея Ильича Глинки и баронессы Шарлотты Платен. Положение младшего из пятерых детей не давало ему надежд на наследство, но благородное происхождение позволяло рассчитывать на военную карьеру. Обучался Глинка в Санкт-Петербурге, в 1-м кадетском корпусе, откуда был выпущен 27 октября 1806 г. в лейб-гвардии артиллерийский батальон.
Подпоручику Глинке, только покинувшему кадетские стены, довелось помесить грязи, испытать холод и голод войны. Сражаясь в битвах при Гуттштадте, Гейльсберге и Фридланде, ему довелось пережить и позор разгрома российской армии. За достойное участие в первой для него войне был отмечен крестом ордена Святой Анны.
Во время русско-шведской войны 1808—1809 гг. Глинка находился «при защищении берегов Финского залива». Затем была война с Турцией, где он участвовал во взятии Никополя. Во время Отечественной войны 1812 года и заграничных походов 1813—1814 гг. Глинка командовал конно-артиллерийской ротой. Когда в 1815 г. низверженный было император вновь вернулся во Францию и все силы Европы были брошены на борьбу с ним — Глинка опять в походе. Прошел в составе армии Польшу, Силезию и Саксонию, но участвовать в окончательном разгроме Наполеона ему не довелось.
14 апреля 1813 г. получил чин подполковника. Местом службы ему была определена Полтава. Здесь Глинка женился на Ульяне Гавриловне Вишневской, тете светлейшей княгини Екатерины Михайловны Юрьевской. В приданое невеста получила имение в Полтавской губернии с сотней душ крепостных, что было весьма кстати, так как наследственного владения у молодого подполковника не было. С 10 августа 1820 г. — полковник.
С 1818 г. был членом тайного общества Союз благоденствия. В декабре 1825 г. он был в Петербурге и накануне восстания получил от Кондратия Рылеева приглашение участвовать в выступлении на Сенатской площади. Но отказался. После восстания декабристов несколько членов общества указали на то, что в 1821 г. В.А. Глинка покинул Союз благоденствия и после этого в тайных обществах не участвовал. Было высочайше повелено оставить это без внимания и к следствию привлечен не был.
Еще два с небольшим года протекли в жизни Владимира Глинки без особых событий. Но в апреле 1828 г. началась очередная русско-турецкая война, и ветеран снова оказывается в рядах действующей армии. В боях за сильную турецкую крепость Шумлу Глинка, произведенный уже в полковники, во главе роты конной артиллерии отбил у противника захваченный редут. При этом он отказался от предложенного подкрепления, чудом провел роту под картечными залпами и гнал турок до самых стен крепости. Присутствовавший при сражении император Николай I лично наблюдал эту картину и был восхищен действиями офицера. Сняв с шеи одного из приближенных орден святого Владимира, он прямо на поле боя наградил им храбреца. В конце того же года Глинка был произведен уже в генерал-майоры императорской свиты. А в 1831 г. его назначили начальником штаба артиллерии армии, действовавшей на территории восставшей Польши. В самой кровопролитной битве той кампании — под Гроховым — он был ранен осколками разорвавшейся гранаты.
Прошло еще несколько лет. Глинка служил «при особе императора», и жизнь его в этот период не была отмечена значительными событиями. Но вот император издал указ, круто повернувший судьбу Глинки в новое русло: «Состоящему в Свите нашей артиллерии генерал-майору Глинке Всемилостивейше повелеть быть Главным начальником горных заводов хребта Уральского».
27 марта 1837 г. назначен главным начальником горных заводов Уральского хребта; 18 апреля того же года произведен в генерал-лейтенанты и 26 ноября 1852 г. — в генералы от артиллерии. Во время службы на Урале, состоял (с 1852) вице-президентом Екатеринбургского попечительного о тюрьмах комитета.
Промышленный Урал второй половины 30-х гг. прошлого века — это расположенные на территориях Пермской, Оренбургской, Вятской и даже Казанской губерний полторы сотни металлургических заводов с землями, рудниками, лесами, прудами, реками и приписанными к заводам деревнями. Само государство владело шестью крупными заводскими хозяйствами (в них входило общим счетом более двадцати отдельных предприятий), объединенными в горные округа — Екатеринбургский, Богословский, Гороблагодатский, Златоустовский, Пермский и Камско-Воткинский. Вместе с тем оно осуществляло и контроль над развитием горной промышленности в хозяйствах частных владельцев. Руководство казенными и контроль над частными предприятиями были возложены на горное начальство, во главе которого стоял главный начальник горных заводов. Подчинялся он только императору, сенату и министру финансов. Что же касается всесильных в прочих случаях губернаторов, то от их власти горный начальник не был зависим. Управление горнозаводским Уралом строилось по принципу «государства в государстве». На его территории действовали свои законы (прежде всего, «Устав Горный»), существовал особый суд, целая армия горных офицеров и чиновников и даже свои воинские силы — три линейных Оренбургских батальона.
Время, когда Владимир Андреевич Глинка вступил в управление уральской промышленностью, было далеко не лучшим в ее истории. Позади осталось былое лидерство на мировом рынке металлов. Победившая в странах Западной Европы промышленная революция и использование вольнонаемных работников позволили там резко повысить производительность труда и снизить себестоимость металлургической продукции. На уральских же заводах, эксплуатировавших полурабский труд и скудеющее богатство природы, управители выжимали последние возможности из изношенного оборудования и допотопной технологии.
Боевой генерал Глинка не был ни инженером, ни экономистом, но он оказался мудрым хозяйственным стратегом, уверенным организатором и просто разумным, предусмотрительным человеком, так что под его присмотром уральская промышленность, дотоле пребывавшая в затяжном застое, обнаружила признаки оживления; начался ее хоть медленный, но неуклонный подъем.
Горные заводы России до той поры в качестве основного вида топлива все еще использовали древесный уголь. Во второй четверти XIX века уральские леса более не представляли собой сплошное зеленое море. Вокруг многих заводов они были вырублены подчистую — «степью», как тогда говорили. Лесорубы и углежоги уходили все дальше в глубь нетронутых массивов. Из-за дальних перевозок топлива дорожала и вытеснялась с европейского рынка заводская продукция. Что же делает Глинка? Он принимается всерьез выполнять распоряжение министра финансов об устранении неразберихи с границами лесных владений различных заводов, унаследованной от тех времен, когда в древесине не чувствовалось недостатка. Распоряжение было отдано в 1830 г., но основная часть работы по его выполнению была сделана именно в период правления Глинки. Заводские леса были описаны, запечатлены на картах и планах, лесные угодья размечены четкими границами. Для заводов были определены годовые нормы вырубки — такие, что при их соблюдении леса должно было хватить «на вечные времена».
Сохранению лесов способствовало также и начало использования в металлургических процессах каменного угля (его месторождение близ Каменского завода на Урале, принадлежащее казне, было открыто в 1842 г. и первым стало разрабатываться для снабжения углем казенных заводов).
Наводя порядок в использовании заводских лесов, главный горный начальник еще большее внимание уделял порядку на заводах. Тут надо отметить, что работа на казенных горных заводах в те времена приравнивалась к воинской службе. Рабочих набирали из числа рекрутов, призываемых в армию. Рекрут, признанный негодным к несению строевой службы, тут же отправлялся на завод. И срок службы (так и говорили: службы, а не работы) был ему определен, как солдату, — не менее четверти века. После того он получал личную свободу, однако место его на заводе обязан был занять его сын. Военными же приемами поддерживалась и трудовая дисциплина. За оплошности и нерадение мастеровых судили столь же строго, как и солдат в армии. И еще одной приметой армейских порядков в жизни казенных уральских заводов были настоящие парады, похожие на военные, — ими любил побаловать себя старый вояка Глинка.
Установление военного (иногда выражаются и эмоциональнее: палочного) режима на уральских заводах нередко связывают с именем Глинки, что не совсем верно. Такой порядок складывался уже в начале XIX века, а истоки его можно найти и в XVIII, и даже в конце XVII столетия. Но что правда — то правда: именно на период уральского правления Глинки приходится «расцвет» (если только это слово тут уместно) военно-заводского режима.
Известно, однако, что одним лишь порядком, утверждаемым к тому же жесткими армейскими мерами, хозяйственный прогресс обеспечить невозможно. Потому предметом неусыпной заботы генерала Глинки было распространение на вверенных его попечению заводах новой техники и технологии.
Одной из самых актуальных проблем для «железного» Урала было в ту пору освоение пудлингования — технологической новинки лидировавшей тогда в Европе британской металлургии. Суть метода, если в самых общих чертах, была такова: в специальной печи расплавленный чугун перемешивался с железистым шлаком, вследствие чего получалось малоуглеродистое железо, пригодное для ковки и кузнечной сварки.
Россия в числе первых попыталась перенять английскую технологию, считавшуюся в ту пору передовой, но не преуспела в этом. Дело, прежде всего, было в топливе: британские пудлинговые печи работали на каменном угле, а у нас все еще использовали древесный. Приспособление же печей к минеральному топливу требовало изменения конструкции. Правда, на демидовском Нижне-Тагильском заводе уже работали пять пудлинговых печей, но заводчики не спешили делиться своими секретами с возможными конкурентами.
Реальные шаги к изменению ситуации были предприняты именно в ведомстве главного горного начальника Урала. В 1837 г. начались опыты по внедрению пудлингового метода на казенном Камско-Воткинском заводе. Кстати, руководил опытами незадолго перед тем назначенный начальник завода — горный инженер Илья Петрович Чайковский, будущий отец знаменитого композитора. За дело на этот раз взялись всерьез: выделили достаточные средства, пригласили опытных английских специалистов — Самуила и Джона Пеннов и Бернгарда Аллендера. И печи заработали. Успешное освоение пудлингования на Воткинском заводе вызвало значительный интерес у руководителей частных предприятий. На казенном заводе не стали делать секрет из того, что могло принести пользу отечеству. Присылаемых из любых мест мастеров в Воткинске охотно обучали.
В 1844 г. Глинка получил запрос о возможности строительства железных пароходов на казенных заводах. Посоветовавшись с начальниками горных округов, генерал дал утвердительный ответ. Группа уральских инженеров и мастеров была отправлена в Британию, Бельгию. Пруссию для изучения «дела построения железных пароходов». Из Британии был приглашен «корабельный архитектор» Джеймс Карр с тремя помощниками, и работа закипела. Корпуса кораблей строились на Камско-Воткинском заводе, а паровые машины для них на Екатеринбургской механической фабрике. При такой производственной кооперации в 1847-1852 гг. были построены пароходы «Астробад», «Граф Вронченко», «Урал» и «Кура» для Петербургского и Астраханского портов.
Важнейшей обязанностью уральской металлургии было выполнение армейских заказов. Состоянию этих производств главный горный начальник уделял особое внимание — не только по долгу службы, но и под влиянием своего боевого опыта. Годы правления Глинки поэтому отмечены рядом заметных достижений в производстве вооружения на Урале. Как раз в это время, в частности, златоустовский металлург Павел Аносов создал легкие панцири для кирасиров, выдерживавшие удар пули с шестидесяти шагов. А в 1854 г. был пущен Нижне-Туринский оружейный завод. К последнему событию Глинка был непосредственно причастен: он сам изучал опыт оружейников бельгийского города Литтиха, переманивал их на российскую службу, вел переписку с Францией и слал специалистов на выучку в Британию.
В круг обязанностей главного начальника уральских заводов входила и организация добычи золота для российской казны. И здесь во время правления генерала Глинки были достигнуты определенные успехи. Была, прежде всего, улучшена разведка новых месторождений. По его настоянию возобновила работы Северная горная экспедиция, не только искавшая драгоценный металл, но и проводившая широкое геологическое обследование территории севернее Ивделя в целом. Совершенствовалась и технология добычи металла. Ручная промывка золота на приисках вытеснялась машинной, а уже имевшиеся машины заменялись более современными. Многие из таких машин были изобретены на Урале. По приказу генерала на Миасских и Екатеринбургских, а затем и прочих приисках начали применяться переносные железные дороги, по которым вагонетки возились лошадьми.
Особенно долгую борьбу пришлось вести генералу за учреждение центрального на заводском Урале учебного заведения, которое в проекте 1839 г. носило название горной гимназии. Только в 1853 г. в Екатеринбурге было учреждено Уральское горное училище.
Не обошел стороной Глинка и вопросы женского образования. Первое училище для дочерей мастеровых было открыто в 1837 г. по инициативе священнослужителей на Богословских заводах. Глинка не только одобрил это начинание, но и приказал на других заводах следовать примеру богословцев. Известно, что в 1842 г. такое же училище было открыто в Березовском заводе близ Екатеринбурга.
Создание системы образования находило продолжение в особом внимании горного начальника к отдельным молодым людям, отмеченным талантом и усердием к наукам. Многим из них Глинка помог прямым своим участием. Среди тех, кто в начале своей карьеры получил покровительство могущественного генерала, были известный медик и основатель врачебной династии Александр Миславский, историк, экономист и географ Наркиз Чупин, художник-передвижник Алексей Корзухин.
С 1851 г. существовала специальная стипендия «в честь имени Его Превосходительства Господина Главного Начальника Уральских горных заводов Владимира Андреевича Глинки». Учреждена она была на капитал, собранный владельцами частных заводов, а кандидатуры стипендиатов отбирал сам генерал.
Воспользовавшись пребыванием на Урале (в 1845 г.) герцога Максимилиана Лейхтенбергского, царского родственника, генерал Глинка передал через него императору проект учреждения в Екатеринбурге конторы Государственного коммерческого банка и временного ее отделения в городе Ирбите. В январе 1847 г. контора была открыта. В сенатском указе говорилось, что контора создается «в видах содействия частным горным заводам хребта Уральского к выгодному сбыту их произведений и для облегчения денежных оборотов Ирбитской ярмарки». Контора выдавала денежные ссуды под залог металлов и золота. Во главе ее стоял совет директоров из трех человек, один из которых назначался главным начальником заводов из числа чиновников горного ведомства. Банковские займы стали в руках Глинки дополнительным инструментом влияния на уральских заводчиков и отчасти даже на одну из крупнейших российских ярмарок.
Крутой нрав генерала Глинки, его властолюбие, неуступчивость в спорах, создавали ему врагов из числа уральских заводчиков, а среди них были люди весьма влиятельные и даже близкие к трону. Всеволожские, например, были церемониймейстерами двора. А владелец Юрюзань-Ивановского завода Иван Сухозанет приходился братом военному министру и сам был любимцем императора.
Летом 1845 г. Сухозанет, посетив свой завод, приказал заковать за какие-то провинности в ножные кандалы нескольких рабочих и в таком виде употреблять в работы. Отменить наказание он обещал письмом из Петербурга, да, видимо, забыл о несчастных. Начинались холода, а люди все еще ходили в кандалах. Узнав об этом, Глинка был взбешен, приказал рабочих тотчас расковать, а Сухозанету сообщил письмом, что подобное обращение с людьми противозаконно. Тот смолчал, но обиды не забыл. Когда во время Крымской войны окончилась неудачей попытка организовать производство пушек на Екатеринбургской механической фабрике, для расследования причин этого факта из Петербурга прибыла правительственная комиссия. Во главе ее оказался генерал Иван Сухозанет. Конечно, от такой комиссии объективных выводов ждать не приходилось — Глинка был признан виновным. По-видимому, это послужило поводом к его смещению.
Но, как ни высоко взошел Глинка по административной лестнице, прежних друзей он никогда не предал. Поэт, лицейский однокашник Пушкина и декабрист Вильгельм Кюхельбекер называл его «лучшим, испытанным в счастии и несчастии другом». Глинка посылал ему в тюрьму книги, а когда тот был отправлен в ссылку — помогал ему деньгами, добивался перевода в лучшие места поселения. Даже чугунный крест на могиле поэта в Тобольске был, вероятно, отлит на одном из уральских заводов, подведомственных Глинке. Другого декабриста — активного участника восстания на Сенатской площади Федора Вишневского (своего шурина, кстати) — Глинка перевел на Урал, взял к себе чиновником по особым поручениям. А еще люди из близкого окружения Глинки вели переписку с сосланными в Сибирь декабристами, — и есть основания предполагать, что пересылал корреспонденцию сам генерал. Когда же изгнанники были амнистированы и возвращались в родные края через Екатеринбург, то считали долгом своим нанести визит генералу Глинке, и горный начальник, гостеприимно встречал их в своем доме.
27 октября 1856 г. назначен сенатором и 31 января 1857 г. — членом Военного Совета; 1 февраля 1860 г. он был уволен, согласно прошению, от звания члена Военного Совета и в тот же день уволен в бессрочный отпуск, с зачислением в неприсутствующие сенаторы.
Глинка послужил прототипом одного из главных героев повести Мамина-Сибиряка «Верный раб». Писатель представил его в качестве потерявшего влияние старого генерала. Так оно и было в действительности. Знаменитый российский металлург Павел Обухов, будучи в столице, однажды вернулся домой и сказал своему слуге: «Вот, Матвей, видел Глинку. Он почти беден…».
Умер в Санкт-Петербурге 19 (31) января 1862 г. Похоронен в Череменецком монастыре в Лужском уезде.
Информация: частично из книги Очерки истории Урала. Вып.1. Город Екатеринбург (Д. Н. Мамин-Сибиряк «Город Екатеринбург», В. А. Шкерин «Бог и царь» заводского Урала») — Екатеринбург: Банк культурной информации, 1996.
Дубенская Варвара Ивановна
Родилась в 1812 г. Одна из четырех дочерей капитана Ивана Алексеевича Дубенского и жены его Прасковьи Порфирьевны. Вместе с сестрой Екатериной воспитывалась в Смольном институте, который окончила с шифром. По окончании обучения в августе 1830 г. была назначена фрейлиной к великой княжне Марии Николаевне. Живая и остроумная Дубенская пользовалась успехом в свете и была в большой моде при дворе.
«Миниатюрная брюнетка, с прелестнейшими глазами, талией девочки, детским выражением лица и тем видом, который присущ девице, только что выпущенной из пансиона, она очень добродушна и может стать опасной для других», — писала о ней Долли Фикельмон. Поэт В.А. Жуковский считал Варвару Ивановну очень привлекательной, а П.А. Вяземский отмечал, что «птичка—дубенская пархала, ворковала, миловалась, и на коне в карусели сидела такой же птичкой, как на ветке кокетства».
Будучи непременным членом избранного кружка графини С.А. Бобринской, Варвара Дубенская часто посещала ее дом на Галерной улице. Именно там, по словам А.О. Смирновой, «устроилась ее свадьба» с секретарем французского посольства Теодором де Лагрене (1800-1862).
Впрочем, избранник ее высшему свету не нравился. Поэт Жуковский писал о нем так: «При нем как-то сам тупеешь и холодеешь». Де Лагрене считал Дубенскую уже своей невестой, когда на одном из вечеров к нему и Варваре направился Пушкин. Заметив это, француз нарочито выразительно, так, чтобы непременно услышал Александр Сергеевич, небрежно приказал девушке отвернуться и в разговор с Пушкиным не вступать. Поэт резко повернул в сторону и не стал выяснять отношения. Но уже утром дипломатично собирался вызвать дипломата на дуэль. Опешивший от такого поворота событий Де Лагрене быстро принес Александру Сергеевичу свои извинения.
Император Николай I был очень недоволен, «он возненавидел ветрогона Лагрене после революции 1830 года, — писала мемуаристка, — и не любил Бобринскую за свадьбу Дубенской». По поводу предстоящего брака К.Я. Булгаков писал брату, что «m-le Дубенская мила и умна, но ничего не имеет, а у него всего 40 тысяч дохода». В Петербурге много говорили об этой странной свадьбе. Все что сделали, чтобы отговорить ее было напрасно. Дубенская оставила придворную службу и стала женой Лагрене.
Венчание прошло 12 сентября 1834 г. в Римско-католической церкви Св. Екатерины в Петербурге. Сразу после свадьбы супруги уехали в Дармштадт, куда Лагрене был переведен в качестве главы французской миссии, так как был обвинен вице-канцлером К.В. Нессельроде в связях с некоторыми оппозиционерами и отозван из России. «Они жили очень счастливо, — вспоминала А.О. Смирнова, — она кормила свою старшую дочь Габриэль и очень умно подчинялась всем желаниям мужа, который получил классическое образование у иезуитов, и первым делом его и первая забота его было перевести ее в римско-католическую церковь».
С 1836 по 1843 гг. Варвара Ивановна жила с мужем в Афинах, где он занимал пост министра-резидента. В декабре 1843 г. на фрегате «Русалка» вместе с двумя дочерями она сопровождала его в Китай, куда он был направлен во главе французской миссии в звании чрезвычайного посланника и полномочного министра. После успешного подписания договора в Вампоа супруги Лагрене в мае 1846 г. вернулись во Францию и поселились в Париже.
Варвара Ивановна не порывала связей с родиной, ее имя часто встречается в письмах и мемуарах многих русских путешественников. Среди этих связей особое место занимает С.А. Соболевский, который возможно и познакомил ее с Проспером Мериме. В конце 40-х гг. с ее помощью писатель начал усиленно изучать русский язык. Эти занятия позволили Мериме взяться за перевод «Пиковой дамы» и напечатать его в 1849 г. В течение многих лет он переписывался с супругами Лагрене и их дочерями. В парижском обществе мадам Лагрене недолюбливали, по словам графа Ораса де Вьель-Кастеля «все сходились во мнении о ней как о задаваке, самой неприятной и злой, какую только можно встретить. Такая же наглая, что и ее муж, и изображающая добродетель». Секретарь русского посольства во Франции В.П. Балабин писал: «Напрасно я пытался найти в ней следы былого очарования, которым она была преисполнена раньше. Не было той прелести и любезности в манерах, когда гибкая и легкая, она резвилась и чирикала в петербургских гостиных. Она окончательно и бесповоротно из поэзии погрузилась в область прозы». Пережив мужа почти на сорок лет, Варвара Лагрене умерла в глубокой старости в январе 1901 г. в Париже.
В браке имела двух дочерей Габриэль-Марию (1835-1884; в замужестве (1862) за Луи Огюстом Броэ и Ольгу (1838-1897; канонисса), и четырех сыновей — Луи (1840-1911; командор ордена Почетного легиона), Виктора (1839), Эдмон (1842-1909; дуэлянт и филолог) и Артура (1843-1885; кавалер ордена Почетного легиона).
Кочубей (Белосельская-Белозерская) Елена Павловна
Елена Павловна была известна своей светской жизнью, устраивала костюмированные балы и являлась заметной фигурой общества второй половины XIX века
Ее отцом был Павел Гаврилович Бибиков (1784-1812), боевой офицер, с 1805 г. адъютант М.И. Голенищева-Кутузова, поручик Лейб-Гвардии Семеновского полка, погибший в Отечественную войну 1812 года под Вильной.
В 1808 г. Павел Гаврилович женился на Елизавете Андреевне Донец-Захаржевской (1788-1857), дочери надворного советника, происходившей из старого малороссийского казацкого рода.
В 1810 году у Бибиковых родилась старшая дочь – Екатерина, а в сентябре 1812 г., младшая дочь – Елена.
После гибели мужа, Елизавета Андреевна Бибикова жила с дочерями в Харьковской губернии, у своей родственницы — Марии Дмитриевны Дуниной, где она познакомилась с молодым флигель-адъютантом Александром Христофоровичем Бенкендорфом. Роман развивался стремительно и 19 ноября 1817 г. состоялась свадьба Александра Христофоровича и Елизаветы Андреевны.
Бенкендорфа ждала блестящая карьера — титул графа, награды, чины и звания и это не могло не сказаться на судьбе его падчерицы: она стала фрейлиной императрицы Александры Федоровны.
В начале октября 1831 г. Елена Павловна Бибикова выходит замуж наследника одного из самых знатных родов Российской империи – князя Эспера Александровича Белосельского-Белозерского (1802-1846), флигель-адъютанта, участника русско-турецкой войны, владельца знаменитого дворца в Санкт-Петербурге.
Из дневника Долли Фикельмон: «Неделю назад мы были на свадьбе Белосельского с Еленой Бибиковой. Перед множеством зрителей утром в Казанском соборе состоялась церемония. Она была очаровательно свежа, юная, грациозная. Она слишком мала ростом и чересчур миниатюрная, что бы можно было назвать ее красивой, но очаровательна, а это значительно больше. Он так же маленький, не особенно красивый, но добродушный и безумно влюблен. Его семья радостна и счастлива принять в свой дом эту столь милую и грациозную маленькую женщину».
Через несколько дней в честь молодоженов дала бал графиня Лаваль и как писала Фикельмон: «Елена Белосельская, причесанная на китайский манер, с нитью из огромных бриллиантов на лбу была свежа как роза. Всему ее облику присуща некая примечательная простосердечность и чистота».
Красоту княгини отмечает и императрица Александра Федоровна в письме своей подруге гр. С.А. Бобринской : «У Аннет Бенкендорф, белой как алебастр, нет, мне кажется столько обаяния, сколько у маленькой Белосельской, которая своими прекрасными глазами и очаровательной меланхолией больше привлекает мужчин, чем ее сестра».
Но, если судить по «Воспоминаниям» А. Смирновой-Россет, эта ангельская внешность была обманчивой: «Свет занялся свадьбой Елены Бибиковой, которая была маленького роста; у нее были черные глаза, а зубы как жемчуг; она дебютировала на follejournee вечером, и ее мать мне ее препоручила. На ее устах явилась первая улыбка пренебрежения и насмешки. Свадьбу объявили с Эспером, князем древнего рода Белосельским-Белозерским, чему свидетельствует фамильный герб — рыбки; этот герб принадлежит и Вадбольским, Вандомским и Шелешпанскнм… Княгиня Белосельская презирала бедного Эспера, о котором великий князь Михаил Павлович говорил, что у него голова, как вытертая енотовая шуба».
Граф Владимир Александрович Соллогуб (1813—1882), в своих «Воспоминаниях», называет семейство князя Белосельских-Белозерских в числе тех, кто стоял «во главе петербургского света». Пушкин и его супруга неоднократно бывали на балах и приемах, которые давала Елена Павловна. Однако, после гибели поэта, княгиня хлопотала за Дантеса перед Бенкендорфом. Молва даже приписывала ей совет отчиму, когда он получил известие о будущей дуэли, – отправить отправить жандармов в другую сторону. Хотя ее муж, Эспер Александрович, наоборот, был почитателем таланта Пушкина.
В 1843 г. Эспер Александрович стал генерал-майором, и был назначен служить при Министерстве путей сообщения. Через три года он умер, заразившись тифом во время ревизии лазаретов.
Вторым мужем Елены Павловны стал князь Василий Викторович Кочубей (1812-1850), известный коллекционер – нумизмат, владелец обширных имений и перерабатывающих заводов в Малороссии. В это время был сильно перестроен знаменитый дворец Белосельских-Белозерских на Невском проспекте. Однако второе супружество продолжалось недолго и в 38 лет Елена Павловна опять овдовела. С этих пор она долгие годы находилась на придворной службе. В 1882 г. она стала статс-дамой, а в 1885 г. обер-гофмейстериной, была награждена дамским орденом св. Екатерины 1-й степени .
В 1860-х гг. встречавшийся с княгиней Кочубей граф С.Д. Шереметев вспоминал: «Стоило только перейти улицу, и почти напротив красовался palazzo , хозяйкою которого считалась одна из законодателец всего великосветского «высшего тона». То была Княгиня Елена Павловна Кочубей, дочь Бибикова. В этом доме бывал я только на больших балах, когда Княгиня собирала весь город. Здесь был я на знаменитом костюмированном бале, на котором были двор и все общество… Это был один из лучших домов Петербурга, на нем, как и на самой хозяйке, лежала печать безличности. Это был салон космополитический, где не было слышно русского звука, где не было и отдаленного намека на что-то русское, не деланое, не разученное, не вычитанное у иностранцев… Хозяйка дома, почти уже маститая, еще не уклонялась от роли поглотительницы сердец, хотя именно сердце здесь было ни при чем. Внешнее благоприличие, доведенное до последнего предела, даже до чопорности, прикрывало внутреннее ничтожество. Вот что воплощала в себе княгиня Кочубей – это посмешище великосветской дамы, вся созданная из тщеславия и честолюбия… Дух, некогда витавший в этом доме, хотя и поверхностный, чисто французский, как и быть должно, но все же изящный и литературный, представителем которого был Князь Белосельский-Белозерский, совершенно выдохся…только застывшие книги на нетронутых полках прекрасной библиотеки в нижнем этаже дома и драгоценные гравюры на стенах переносили в отдаленное прошлое».
Государственный секретарь А.А. Половцев в 1888 г. писал: «Визиты обер-гофмейстерине кн. Кочубей, которая торжественно и великолепно принимает по средам во дворце сына своего кн. Белосельского (у Аничкого моста). Толпа посетительниц, преимущественно ходатайствующих о представлении императрице».
Княгиня Елена Павловна Кочубей, после тяжелой болезни умерла в Санкт-Петербурге 15 февраля 1888 г.
Эпитафией по знаменитой красавице и интриганке звучат слова Половцева: « В 2 часа по панихиде по кн. Елене Павловне Кочубей в ее квартире на Миллионной в доме Игнатьева. Императрица, всякие вел. князья, множество народа, военные в лентах, гражданские в вицмундирах. Покойница во всю свою жизнь была олицетворением чванства, любви к роскоши всякого рода и изысканным земным удовольствиям. Несмотря на то, благодаря уму и деньгам, умерла, окруженная всевозможным почетом. Ни ума, ни денег она своему сыну не оставила».
У Елены Павловны от первого брака было 6 детей, но не все выжили: Елизавета (1832 г.), Николай (1834 г.), Ольга (1838 г.) Александр (1842 г. умер через год), Константин (1843 г.), Павел (1847 г, умер через два года).
В этом браке родилось двое детей: Мария (1848 г.) и Елена (1850 г.).
Иван Александрович Всеволожский (1835 — 1909).
Портрет княгини Елены Павловны Кочубей, 1886 г.
Картон, акварель, 31,2х23,8 см.
Воспр.: Тузы, дамы, валеты. Двор и театр в карикатурах И. А. Всеволожского из собрания В. П. Погожева. Каталог выставки. Государственный музей-заповедник «Царицыно», 24 мая – 25 сентября 2016 года. Автор текстов А. В. Ипполитов. М., 2016.
Юсупова Зинаида Ивановна
Зинаида Ивановна Юсупова (урожденная Нарышкина; 2 ноября 1810, Москва — 16 октября 1893, Крым) — княгиня из рода Юсуповых, фрейлина двора, меценатка и коллекционер, прозванная «Сиянием» и первой красавицей пушкинской эпохи. Она пережила правления четырех императоров, сочетая светскую жизнь с благотворительностью и покровительством искусству, пополняя одну из богатейших коллекций картин в России.
Зинаида родилась в московском доме Нарышкиных у камергера Ивана Дмитриевича Нарышкина и Варвары Николаевны Ладомирской, внебрачной дочери фаворита Екатерины II Ивана Римского-Корсакова. Крещена 13 ноября 1810 г. в церкви Вознесения на Большой Никитской при восприемстве князя В.А. Хованского и бабушки Е.П. Строгановой. Получила блестящее домашнее образование, отличаясь эрудицией в поэзии, литературе и искусстве.
В 1826 г. была представлена ко двору как фрейлина Александры Федоровны во время коронации Николая I.
В 1827 г. вышла замуж за князя Николая Борисовича Юсупова (1827–1877), унаследовавшего колоссальное состояние (до 200 млн рублей). Брак объединил две аристократические ветви. Ее красота восхищала Пушкина, императора Николая I и Наполеона III.
В 1830 г. князь Николай Борисович Юсупов купил у графини Браницкой дом в Санкт-Петербурге, на набережной реки Мойки, для своего сына. Молодые супруги сразу приступили к обустройству апартаментов. В следующем году старый князь умер, и Борису Николаевичу досталось огромное наследство.
Борис Николаевич перевез из своей подмосковной вотчины в петербургский дворец на Мойке часть коллекции живописи, собранной его знаменитым отцом. Зинаида Ивановна продолжила эту семейную традицию собирательства произведений искусства, начатую предками мужа.
Произведения европейских и русских художников, предметы декоративно-прикладного искусства составляли основное ядро коллекции князей Юсуповых. Поэты, представители «Золотого века» русской литературы, оставили в альбоме Зинаиды Ивановны свои записи — стихи, оды. Сохранились автографы М.Ю. Лермонтова, Е.А. Баратынского, И.П. Мятлева, В.А. Жуковского, П.А. Вяземского, Е.П. Ростопчиной, И.И. Козлова, Б.М. Федорова, И.А. Крылова, В.А. Соллогуба. Дамские альбомы в XIX веке были не просто капризной забавой, к ним с почтением относились и маститые поэты. Итальянские оперные певцы оставляли на страницах альбома З.И. Юсуповой свои посвящения, композиторы подписывали фрагменты авторских нотных записей.
Современница Юсуповой Долли Фикельмон, жена австрийского посланника в России, внучка фельдмаршала М.И. Кутузова, в своих дневниках пишет о молодой Зинаиде Ивановне: «…высокая, тонкая, с очаровательной талией, с совершенно изваянной головой, у нее красивые черные глаза, очень живое лицо с веселым выражением…». Долли упоминает Юсупову в числе первых красавиц Петербурга, описывая ее наряды — «Княгиня Юсупова была чудесна <…> и, полагаясь на красоту своего лица, позволила себе причудливую прическу <…> она украсила виски двумя букетиками левкоев».
После смерти мужа Зинаида Ивановна решила построить дом для себя, так как дворец на Мойке перешел по наследству сыну, Николаю Борисовичу-младшему. Богатая и свободная, княгиня занимается строительством своего особняка в Петербурге и дачи в Царском Селе.
С появлением моды на загородный отдых петербургская знать начала строительство своих домов в Гельсингфорсе, и Юсуповы были в числе этих элитарных дачников: они построили дачу в курортном месте вблизи Финского залива у дороги, ведущей к ваннам и выходящей на пляж к морю. В 1842 г. был заключен договор с Управлением курорта минеральных вод Ульрикасбурга о долгосрочной аренде участка. Этим участком Юсуповы владели до 1885 г. Когда мода на Финляндию утихает, почти одновременно Зинаида Ивановна строит в Царском Селе так называемую «Розовую дачу» — целый комплекс усадебных построек — и дом в Петербурге.
Проект дворца на Литейном проспекте, выполненный архитектором Людвигом Бонштедтом, понравился Юсуповой, и она заключила контракт на строительство, которое длилось с 1852 по 1858 гг.
В семейной жизни Зинаиды Ивановны происходят важные события: ее сын, Николай Борисович-младший, женился на Татьяне Александровне Рибопьер; в 1855 г. они уехали в Европу, в Мюнхен, к месту службы в русской миссии, затем в Париж, в русское посольство. В 1861 г. у Николая и Татьяны родился первый долгожданный ребенок — дочь Зинаида, названная в честь бабушки. Была завершена отделка интерьеров дворца и домовой церкви при нем, где Зинаида Юсупова была повенчана с тридцати двухлетним французским подданным, генеральным советником Департамента Финистер Луи Карлом Оноре графом де Шово, маркизом де Сэр. Разница в возрасте, в степени достатка и богатства стали благодатной почвой для пересудов, долго сопутствовавших жизни Зинаиды Ивановны.
После заключения брака супруги де Шово покидают Россию и уезжают во Францию. В Париже они живут в собственном доме в Булони, который еще в 1855 г. приобрела Зинаида Ивановна, в королевском парке, и покупают замок Кериоле в Бретани, так как графа избрали на пост генерального советника кантона Конкарно, на территории которого и находился замок.
После того, как княгиня похоронила второго мужа и сына, оставшись одна, она приняла решение о возвращении на родину. Она написала прошение к императору Александру III в январе 1893 г. о разрешении ей возвратиться в подданство России и о восстановлении в звании фрейлины. Уже 4 мая такой документ был подписан, но воспользоваться этим высочайшим разрешением Зинаида Ивановна Юсупова не успела — 27 октября того же года она умерла в своем парижском особняке в Булони.
Последовало печальное траурное путешествие из Франции в Россию через всю Европу. В Петербурге, в домовой церкви дворца на Литейном проспекте, где в 1861 г. состоялось бракосочетание княгини Юсуповой с графом де Шово, в 1893 г. прошло отпевание и панихида. Она была погребена в приделе Святой мученицы Зинаиды в храме Преподобного Сергия Радонежского Троице-Сергиевой Приморской пустыни.
ИСТОЧНИКИ ИНФОРМАЦИИ:
- Звезды империи. «Олицетворение чванства». https://baronet65.livejournal.com/41908.html.