Личности XIX века

Абамелек Анна Давыдовна

Анна Абамелек родилась в 1814 г. в семье Давида Семеновича Абамелека и Марии (Марфы) Иоакимовны Лазаревой. Анна получила хорошее домашнее образование. В семье говорили и писали на двух языках — русском и французском. При этом не забывался и родной армянский язык: все дети обучались ему. Мария Иоакимовна начала учить Анну армянскому языку, когда той было семь лет. Она пишет об этом в одном из своих писем: «Начала учить Анюту мою по-армянски, и смею уверить вас, что никогда не упущу из виду целительные наставления ваши и первым долгом всегда буду считать, чтобы дети мои совершенно знали национальный язык свой» (1821).

В 1832 г. Николай I подписал указ о пожаловании Анны Давыдовны во фрейлины императрицы Александры Федоровны. Анна блистала на придворных балах. Она считалась одной из красивейших женщин России.

Всю жизнь Анна занималась переводами, проявив в этом большой талант. В числе языков, которыми она владела, были — английский, французский, армянский, грузинский, немецкий и греческий языки. Переводила на французский Пушкина, Лермонтова, Тютчева, Некрасова, на русский — Гете, Гейне, Байрона. Уже в 17 лет, в 1831 г., на французский язык она перевела стихотворение А. Пушкина «Талисман» и поэму И. Козлова «Чернец». Поэт Иван Козлов, как и Пушкин, посвятил ей стихотворение.

Тогда поэзия не считалась женским занятием, и стихотворные труды Анны Давыдовны были для души, средством выражения эмоций и таланта, но не продиктованы жаждой славы или желанием показать утонченность натуры. Ей это было ни к чему, одной из красивейших и образованнейших женщин и России, и, пожалуй, Европы.

Пораженный расцветшей ее красотой, Пушкин писал той, которую забавлял в детстве, но уже двадцатилетней: “Я смел вас нянчить с восхищеньем”, а Иван Мятлев прозвал Анну “Восточной звездой”. Евгений Баратынский тоже все восторгался, чаще в стихотворном виде, ходил вокруг да около, но был робок душой и поступками, да к тому же женат, а вот брат его, Ираклий, смелости набрался.

В 1835 г. талантливая переводчица и фрейлина императрицы выходит замуж за флигель-адъютанта Ираклия Абрамовича Баратынского, происходившего из старинного польского шляхетского рода Боратынских. Ираклий Баратынский участвовал в Русско-турецкой войне 1828-1829 гг. и в подавлении Польского восстания 1830-1831 гг. В 1853 г. произведен в генерал-лейтенанты. На этот брак в одном из своих писем отозвался русский дипломат и сенатор, московский почт-директор Александр Яковлевич Булгаков: «Абамелек выходит замуж за Баратынского, адъютанта государя… Одни говорят, что они соответствуют друг другу, другие — что нет».

В первые годы своего замужества Анна Давыдовна жила в Санкт-Петербурге, также часто бывала в родовом имении мужа Мара в Тамбовской губернии. С 1842 г. Анна жила в Ярославле, где Баратынский был генерал-губернатором. В 1846 г. Ираклий Баратынский был переведен в Казань. Анна Давыдовна стала там главной попечительницей всех учебных и воспитательных учреждений. Сенатор и товарищ министра Государственных имуществ Михаил Веселовский отзывался о ней так: “Я видел Баратынскую на балах. При ее приближении все расступались в каком-то восторженном настроении. Пока она танцевала, не спускали с нее глаз. Все бывшие у нее возвращались, очарованные ее умом и любезностью. Говорили, что она несколько вмешивалась (вероятно, не без пользы для дела) в управление губернии”.

О семейной жизни Анны мы можем узнать из ее же писем. Приведем ниже одно из них. Лето 1836 г. Анна проводит в военных лагерях лейб-гвардии гусарского полка, где служат ее брат, корнет Семен Абамелек, и корнет Михаил Лермонтов: «Я с половины июля веду жизнь совершенно боевую. Живу в лагере в избе крестьянской, тесной, душной, но, к счастью моему, чистой. Слышу только звук трубы и оружий, ибо под окнами нашими гаубвахта, но, несмотря на шумное однообразие жизни сей, я здесь, как и всюду, счастлива и довольна, когда муж мой близ меня. Часто разлучают нас маневры, учения и дежурства при государе императоре в Красном Селе, но с некоторого времени погода так дурна, что нельзя было даже делать учений, и признаюсь чистосердечно, что я была признательна дождю, когда он мне доставлял отраду быть чаще с мужем моим вместе. Я так довольна своей судьбой, что не завидую ни богатству, ни почестям. Несмотря на то что я быть бы могла в большом свете. Мы всегда удостоены вниманием царским и в особенности милостями императрицы, и всегда получаем в обществе самый приветливый прием. Ни занятия военной службой, ни состояние наше не позволяют нам что называется courrir le monde. К тому я не имею склонности с тех пор, как счастлива у себя, но иногда необходимо нам посещать двор. Рождение императора и императрицы провели мы в Петергофе. Государыня ко мне необыкновенно милостива Граф Виельгорский мне сказал, что я буду приглашена следовать за Двором в Гатчину на трехдневные маневры. Несмотря на хлопоты беспрестанных переселений, я очень довольна честью сей, в особенности потому, что буду там видеть Ираклия. С ним расставаться я думаю, что не привыкну никогда. Вот подробное описание о нашем житье-бытье Муж мой поручает изъявить вам свою преданность. Брат Сеня сам хочет вам писать. Он добрый и прекрасных свойств молодой человек. Самолюбие сестры в сторону, я должна вам сказать откровенно, что он слывет в полку примером хорошей нравственности и поведения. Муж мой его любит братски, и мы всегда втроем неразлучны».

И Анна, и Ираклий, будучи в тесной связи с неспокойным тогда литераторским цехом, принимали живейшее участие в судьбе многих поэтов и писателей. Вот и вся история пушкинской дуэли прошла у них перед глазами, с начала в 1836 г., вплоть до того самого выстрела на Черной речке. Потом Анна, скорее всего использовав свою необычайную близость к великой княгине Елене Павловне, попыталась вступиться за Лермонтова, когда тот, неугомонный, собрался драться с де Барантом.

Интересен тот факт, что обе семьи — Лазаревы и Абамелек — были в близких родственных отношениях с Хастатовыми, которые в свою очередь являлись родственниками Лермонтова по материнской линии. Жена Акима Васильевича Хастатова — Екатерина Алексеевна Столыпина — была родной сестрой бабушки поэта, Елизаветы Алексеевны Арсеньевой.

Даже перешагнув роковой для красавиц рубеж сорокалетия, Баратынская все еще считалась красавицей, держала себя на своих приемах с большим тоном и принимала в перчатках, о чем говорил весь город, даже ее кресло в гостиной стояло на некотором возвышении.

В 1856 г. была награждена орденом св. Екатерины меньшего креста.

После смерти своего мужа в 1859 г. тридцать лет Анна Абамелек прожила вдовой и, фактически единственным близким человеком все эти годы был племянник, князь Семен Семенович Абамелек-Лазарев (муж Марии Павловны Демидовой, внучки Авроры Карловны) – сначала она нянчила его ребенком, вырастила в крупнейшего промышленника и одного из богатейших людей России.

В годы Крымской войны активно занималась сбором пожертвований в пользу раненых. В 1879 г. была отмечена Мариинским знаком беспорочной службы 1-й степени.

Долгое время она жила в Германии, занималась переводами на английский язык русских и немецких поэтов. Она издает их трижды, в 1876, 1878 и 1882 гг.: 19 стихотворений А.С. Пушкина, 16 – А.К. Толстого, 3 – М.Ю. Лермонтова, несколько – Ф.И. Тютчева и других. В эти сборники включает она и трех немецких поэтов: Гейне, Гейбеля и Фрейлиграта.

В 1876-1877 гг. в Баден-Бадене ею изданы на русском языке «Переводы немецких, английских и французских стихотворений». Половину этой книги составляли переводы 26 стихотворений Г. Гейне из его «Книги песен», «Ирландские мелодии» Т. Мура, стихи Гейбеля, Лонгфелло. Она присылала свои переводы в Россию в журнал «Вестник Европы» (1875. № 1; 1877. № 12). Кроме того, ей принадлежит «Заметка о вдове поэта барона А.Д. Дельвига». Некоторые переводы А.Д. Баратынская подписывала псевдонимом «А Russian lady».

Умерла в 1889 г. в возрасте 75 лет. Покоятся супруги рядом на кладбище Воскресенского Новодевичьего монастыря в Санкт-Петербурге.


А.С. Пушкин посвятил Анне Давыдовне стихи, публикуемые в сочинениях поэта под заглавием: «В альбом княжны А.Д. Абамелек» (9 апреля 1832 г.)

Когда-то (помню с умиленьем)

Я смел вас нянчить с восхищеньем,

Вы были дивное дитя.

Вы расцвели – с благоговеньем

Вам ныне поклоняюсь я.

За вами сердцем и глазами

С невольным трепетом ношусь

И вашей славою и вами,

Как нянька старая, горжусь.

Через несколько лет семейные реликвии Абамелек пополнились автографом другого великого поэта. Перед последним отъездом на Кавказ М.Ю. Лермонтов, товарищ ее брата по школе гвардейских подпрапорщиков, а потом и однополчанин, подарил Анне Давыдовне автограф своего стихотворения «Последнее новоселье».

П.А. Вяземский

В мае 1832 г. Анна Давыдовна уехала в Европу, и в ее альбоме появляются стихи П.А. Вяземского: «Княжне Анне Давыдовне Абамелек» (Перед отъездом в Москву):

Любезной родины прекрасное светило!

Приветствую тебя на чуждой стороне!

На небесах родных ты улыбалась мило,

Но на чужбине ты еще милее мне.

Кроме стихов в ее альбом, Вяземский посвятил ей и стихотворение «Флоренция» и одно из последних своих стихотворений он снова посвящает ей: «Еще одно последнее сказанье» (Посвящается А. Д. Баратынской, 1874, Германия, Гамбург):

Из книги жизни временем сурово

Все лучшие повыдраны листы:

Разорванных уж не отыщешь ты

И не вплетешь их в книгу жизни снова.

Не поздно ли уж зачитался я?

Кругом меня и сумрак, и молчанье:

«Еще одно последнее сказанье,

И летопись окончена моя».

 

Иван Петрович Мятлев (1796-1844) посвятил ей стихи: «Княжне Абамелек»:

В душистой тьме ночных часов

От звезд далеких к нам слетая,

Меж волн сребристых облаков

Мелькает Пeри молодая, –

И песнь любви она поет, –

И нам мила той песни сладость, –

И в грудь она невольно льет

Тревогу чувств, тоску и радость.

Подобно ей, явилась ты

С ее небесными мечтами,

И в блеске той же красоты

С ее улыбкой и слезами.

Восток горит в твоих очах,

Во взорах нега упоенья,

Напевы сердца на устах,

А в сердце пламень вдохновенья.

 

Поэт И.И. Козлов (1799-1840) писал в альбом княжны Абамелек:

Восток горит в твоих очах,

Во взорах нега упоенья,

Напевы сердца на устах,

А в сердце пламень вдохновенья.

Аппони Рудольф

Граф Рудольф Аппони с женой Анной

Граф Рудольф Аппони (Надь-Аппони), сын Антона Аппони, родился в 1812 г. Секретарь австрийского посольства в Париже, в 1838 г. В эпоху Июльской монархии писал о том, существует около трех тысяч человек, которые считают, что именно они и есть “весь Париж”.

Графиня и жена посла,

Прелестница и дама света,

Но на чужбине умерла

И по обычаю отпета

В далеком храме на горе….

Эти стихи Булата Окуджавы посвящены старшей дочери Александра Христофоровича Бенкендорфа – графине Анне Аппони, которая родилась 11 сентября 1818 г., а ее крестным отцом был император Александр I. Сохранилось письмо монарха, в котором он выражает счастье быть ее восприемником. (Через 17 лет малышка превратилась в девушку ослепительной красоты, чудного роста и с изумительным голосом. Она была первой публичной исполнительницей гимна «Боже, царя храни». Исполнял хор, но начинал запевала, вот именно Анна и была запевалой. Со своим будущим мужем, графом Рудольфом Аппони, она познакомилась во время его короткого визита в Россию, в качестве секретаря австрийского посольства.

Венчание состоялось в мае 1840 г. в Санкт-Петербурге, в Зимнем дворце, по православному и католическому обряду. Невесту причесывала императрица, а к алтарю вел император в форме венгерского гусара с орденом Святого Стефана на груди. Великий князь Михаил Николаевич был на этой свадьбе мальчиком, который нес образ.

Рудольф и Анна имели детей: Шандор Аппоньи, Граф де Надь-Аппони (1844-1925) и Илона Аппоньи, Графиня де Надь-Аппони (1848-1914).

Граф Рудольф Аппони был представителем семьи дипломатов, сам дипломат до мозга костей, профессии он учился не в университетах, а в доме родителей. Аристократ, консерватор, пуританин, человек тонкого вкуса, разбирающийся в искусстве, убежденный католик, любящий семьянин. Венгр по рождению, он чувствовал себя как дома в Австрии, Германии, Италии, Британии. Он принадлежал к тому узкому кругу, войти в который дано было немногим. О таких как он, писал сэр Джордж Бьюкенен: «Сын посла имел доступ в высшее общество, где или были на «ты» со всем миром или почти не привлекали к себе внимание».

После Парижа семья Аппони перехала в Баден (1847-1849), где они прожили бурные годы венгерского восстания. Затем был Турин (1850-1853) и Мюнхен (1853-1856). И надолго – Лондон, так как Рудольф стал послом Австрийской (с 1867 г. Австрийско-Венгерской) монархии в Великобритании (1856-1871). Анна была ему не только заботливой женой, но и другом, помощницей в работе. Русская аристократка гордилась возможностью сидеть рядом с представителями дома Габсбургов – эрцгерцогами Райнером, Карлом-Людвигом и Людвигом-Виктором.

Граф Аппони обладал искусством дипломата – скользить по тонкому льду, и быть в ровных отношениях со всеми. Самые добрые отношения сложились с послом Российской империи бароном Ф.И. Брунновым. Видимо, графиня Анна не забыла, что когда-то барон был личным секретарем ее дяди, князя Х.А. Ливена. Рудольф добился уважения и англиканской церкви, и католического меньшинства Британии. Это при нем австрийское посольство переехало в один из самых фешенебельных районов Лондона. Много путешествующий, он всегда писал в своем дневнике: «я отплыл из Англии» и «я 50 раз пересек Ла-Манш».

В 1871 г. он получил назначение на должность посла во Франции. Но нельзя сказать, что Париж стал для него так же приятен, как Лондон.

Почти всю жизнь проживший за границей, Рудольф хотел, выйдя на пенсию, провести старость в родовом поместье Ленгвел, лежащем на чудесных венгерских равнинах. Провел там лето 1875 г. Строил планы перестройки и ремонта замка. Но 31 мая 1876 г. внезапно умер в Венеции. В некрологе говорится: «после тяжелых страданий». Была ли с ним в этот момент Анна – неизвестно. В том же некрологе говорится – «в октябре месяце прах будет помещен в родовой гробнице Надь-Аппони». Однако, Анна перевезла его прах в Ленгвел и похоронила его на горе возле католического храма.

Из воспоминаний Александры Эстерхази (Аппони), невестки графини Анны: «После внезапной смерти супруга свекровь продала квартиру в Париже и приехала вместе с сыном, который оставил дипломатическую карьеру, в родовое поместье в Ленгвел».

Семидесятилетие Анны праздновали в 1888 г. Она сидела на веранде между сыном и невесткой и принимала искренние поздравления. Об этом празднике писала газета SzekszárdVideke. Она дожила до 82-х лет и была удивительно свежа умом и детски свежа духом – само обаяние. Из воспоминаний ее племянника, князя Сергея Волконского: «Она любила мои приезды, потому что с кем же из окружавших могла она вспомнить Петербург?

– Ну, а скажи мне, выходы в Зимнем дворце все бывают?

– Бывают, тетушка, раза три в год.

– Как три раза? Да в мое время пятнадцать раз в год. А в Страстную пятницу дамы в черных тренах. И, приложившись к плащанице, надо было обернуться и сделать низкий реверанс государю и императрице и другой – великим княгиням».

Графиня Анна Аппони скончалась 19 ноября 1900 г.

Армфельт Сигрид

Графиня Сигрид Акселина Фредерика Армфельт, урожденная баронесса Оксеншерна (Sigrid Axelina Fredrika Oxenstierna) (1801-1841), дочь шведского барона Карла Густава Оксеншерны (Carl Gustaf Oxenstierna af Eka och Lindö) и англичанки Марианны Томкинс (Mariana Tomkins).

Замужем за графом Александром Густавовичем Армфельтом (1794-1875), министром–статс-секретарем Великого княжества Финляндского, действительным тайным советником, членом Государственного Совета.

На время новогодних праздников 1834 г. Аврора приехала в Петербург, а в марте месяце она вместе с графиней Сигрид Армфельт и ее детьми поехала в Хельсинки. По сохранившимся воспоминаниям, первую ночь своего путешествия они провели на постоялом дворе в Пампула, где для приезжих была только одна комната и одна кровать, так что дети спали на кровати, а Аврора и графиня провели ночь на полу на соломе.

Дети: Гедвига (Эдвига, Ядвига-Агнесса, Хедвиг-Агнес, Hedvig Agnes Armfelt) (1821-1848), в замужестве Шелашникова; Марианна (Мариана-Густава, Mariana Gustava, Marianne) (1823-1921), фрейлина императрицы Александры Федоровны, замужем за своим двоюродным братом, графом Густавом-Артуром-Вильгельмом Армфельтом; Августина (Сигрид-Августа, Sigrid Augusta, Augustine) (1826-1911), замужем за Карлом Венцелем Роткирхом, второй раз – за Густавом Фредериком Роткирхом; Владимир (Мориц-Владимир, Mauritz Vladimir) (1827-1888); Александрина-Иоганна (Alexandrina Johanna) (1830-1836), Эбба-Евгения (Ebba Eugenia) (1831–1922), замужем за Александром фон Эттером (Alexander von Etter).

ВОРОНЦОВА-ДАШКОВА АЛЕКСАНДРА КИРИЛЛОВНА

Александра Кирилловна родилась в 1818 г. семье обер-гофмаршала, действительного камергера, члена Госсовета Кирилла Александровича Нарышкина и урожденной княжны Лобановой-Ростовской. Она выросла в роскоши и атмосфере родительской любви.

Александра Кирилловна, была женой одного из самых богатых людей России того времени И.И. Воронцова-Дашкова. Иван Илларионович, тоже был из знатного рода, внучатый племянник знаменитой княгини Е.Р. Дашковой. В 1807 г. указом императора Александра I ему было дозволено, «за пресечением рода князей Дашковых, присоединить к своей фамилии фамилию Дашковых и именоваться впредь, потомственно, графом Воронцовым-Дашковым». Он был старше жены на 27 лет. Ему принадлежал в числе многих дворцов и угодий роскошный дворец на Английской набережной Санкт-Петербурга, подаренный ему его знаменитой теткой – Екатериной Романовной Дашковой. Именно в этом дворце он давал блестящие балы, которые обычно посещали все члены царской фамилии, и о великолепии которых долго вспоминали все современники.

В.А. Соллогуб вспоминал: «Самым блестящим, самым модным и привлекательным домом в Петербурге был в то время дом графа Ивана Воронцова-Дашкова благодаря очаровательности его молодой жены прелестной графини Александры Кирилловны… Много случалось встречать мне на своем веку женщин гораздо более красивых, может быть, даже более умных, хотя графиня Воронцова-Дашкова отличалась необыкновенным остроумием, но никогда не встречал я ни в одной из них такого соединения самого тонкого вкуса, изящества, грации с такой неподдельной веселостью, живостью, почти мальчишеской проказливостью. Живым ключом била в ней жизнь и оживляла, скрашивала все ее окружающее. Много женщин впоследствии пытались ей подражать, но ни одна из них не могла казаться тем, чем та была в действительности».

А.О. Смирнова-Россет, называя дом Воронцовых-Дашковых «самым приятным домом», писала: «Хозяйка была умна и острая шалунья. Окруженная роскошью, не забывала никогда бедных, способна была на самоотвержение. Ее все любили».

Воронцову-Дашкову нельзя было причислить к красавицам, но в ней было что-то особенно чарующее, производившее более сильное впечатление, чем самая правильная красота. Она была среднего роста, брюнетка, с выразительными темными глазами овально-продолговатой формы немного монгольского типа, как и весь склад лица. Талия была безукоризненна, и движения грациозны.

Позднее B. Соллогуб напишет в своих воспоминаниях: «Только четыре женщины, разумеется исключая родных и Карамзиных, допускались на мои скромные сборища (в основном литераторов), а именно: графиня Ростопчина, известная писательница, графиня Александра Кирилловна Воронцова-Дашкова, графиня Мусина-Пушкина и Аврора Карловна Демидова. Надо сказать, что все они держались так просто и мило, что нисколько не смущали моих гостей».

Каждую зиму, по словам В.А. Соллогуба, «Воронцовы давали бал, который двор удостаивал своим посещением. Весь цвет петербургского света приглашался на этот бал, составлявший всегда, так сказать, происшествие светской жизни столицы». Два таких бала оказались наиболее памятны современникам. 23 января 1837 г. на бале у Воронцовых-Дашковых «раздражение Пушкина дошло до предела, когда он увидел, что его жена беседовала, смеялась и вальсировала с Дантесом» (С.Н. Карамзина). 27 января Александра Кирилловна встретила Пушкина с Данзасом, а вслед за ними Дантеса с д’Аршиаком, ехавших на острова. Приехав домой, она в отчаянии говорила, что с Пушкиным непременно произошло несчастье.

9 февраля 1841 г. на бал к Воронцовым-Дашковым был приглашен накануне вернувшийся с Кавказа Лермонтов. И хотя на бале присутствовало около 600 человек, появление поэта в армейском мундире не осталось незамеченным императорской фамилией. В.А. Соллогуб вспоминал об этом: «Я несколько удивился, застав его (Лермонтова) таким беззаботно веселым…, вся его будущность поколебалась от этой ссылки, а он как ни в чем не бывало крутился в вальсе. Раздосадованный, я подошел к нему: «Да что ты тут делаешь! – закричал я на него. – Убирайся ты отсюда, Лермонтов, того и гляди тебя арестуют! Посмотри, как грозно глядит на тебя великий князь Михаил Павлович!» – «Не арестуют у меня!» – щурясь сквозь свой лорнет, вскользь проговорил князь Иван, проходя мимо нас».

Влюблен в нее был и Алексей Аркадьевич Столыпин, родственник и верный друг Лермонтова, прозванный им Монго. Мучительную и фатальную любовь к графине Воронцовой-Дашковой Алексей Аркадьевич Столыпин пронес через всю свою жизнь.

В 1854 г. муж Александры умирает от холеры. Ей всего 37 лет, дети (у нее были сын и дочь) уже выросли. Она едет в Париж, где снова выходит замуж за француза, доктора медицины барона де Пойльи. Это была настоящая, всепоглощающая любовь, которая приходит к женщине в сорок лет. Столь необычно это было для аристократки из высшего света, богатой и гордой, что это породило множество разных слухов и домыслов в обществе. Тем более, что она вскоре умерла после этой свадьбы. Александр Дюма рассказывал о том, что де Пойльи горячо любил свою супругу и был предан ей до конца ее жизни. «После смерти графа она вышла за француза графу Poilly, была несчастлива; в Париже жестоко проболела целый год. Ее смущали, чтоб она перешла в римскую церковь, но она осталась верна своей православной и скончалась на руках у священника Васильева в полной памяти, получив утешение в исповеди и причащении святых тайн», – писала А.О. Смирнова-Россет.

Александра считается прототипом княгини Р. в романе «Отцы и дети». Черты ее личности нашли отражение и в посвященном ей стихотворении Лермонтова «К портрету». Поводом к написанию этого стихотворения послужило получение Александрой Кирилловной своего портрета, литографированного в Париже.

В Париже, когда Луи-Наполеон стал президентом Французской республики и осторожно прокладывал себе дорогу к императорскому трону, Воронцова-Дашкова не жалела острот по его адресу. На балу в своем дворце Наполеон холодно спросил ее, долго ли она намерена еще оставаться в Париже. Воронцова-Дашкова в ответ спросила: «А сами вы, господин президент, долго собираетесь оставаться здесь?».

Эта очаровательная женщина прожила странную жизнь: блистала в свете – а умерла в обычной больнице, многих увлекала – но мало кого любила. При жизни была воспета Лермонтовым, а после смерти стала героиней еще нескольких произведений. Некрасов писал о ней в стихотворении «Княгиня»:

Смерть ее в Париже не была заметна:

Бедно нарядили, схоронили бедно…

А в отчизне дальной словно были рады:

Целый год судили — резко, без пощады,

Наконец устали… И одна осталась

Память: что с отличным вкусом одевалась!

Да еще остался дом с ее гербами,

Доверху набитый бедными жильцами,

Да в строфах небрежных русского поэта

Вдохновленных ею чудных два куплета…

Некрасов написал это стихотворение, когда петербургское общество только и говорило, что о смерти графини Воронцовой-Дашковой, которая умерла будто бы одинокая в нищете, в одной из парижских больниц. Ходили даже слухи, что изверг доктор страшно тиранил ее и наконец отравил медленным ядом, чтобы скорее воспользоваться ее деньгами и бриллиантами на огромную сумму.

Говорили, что позже Пойльи приезжал в Петербург, чтобы вызвать Некрасова на дуэль, да так и не вызвал.

Гейден Александр Федорович

Сын графа Федора Логгиновича Гейдена от его брака с графиней Елизаветой Николаевной Зубовой. Родился в Москве, крещен 12 мая 1859 г. в церкви Бориса и Глеба на Поварской при восприемстве деда графа Н.Д. Зубова и тетки фрейлины Л.Л. Гейден.

В 1871-1878 гг. учился в гимназии при Санкт-Петербургском историко-филологическом институте, которую окончил с серебряной медалью. Поступил на историко-филологический факультет Санкт-Петербургского университета и в 1882 г. окончил его со степенью кандидата за сочинение «Из истории возникновения раскола при Патриархе Никоне». Поступил на службу в Департамент духовных дел иностранных исповеданий Министерства внутренних дел. В это время он имел общение с Л.Н. Толстым.

В 1884 г. поступил вольноопределяющимся в Гвардейский флотский экипаж и через год был произведен в офицеры. В 1900-1906 гг. был начальником канцелярии Императорской Главной квартиры, флигель-адъютант Николая II; затем, до 1908 г. — начальником Морской походной канцелярии. С 1908 г. — контр-адмирал Свиты Его Императорского Величества. С 1913 г. — вице-адмирал. С 1916 г. член Адмиралтейств-совета.

В селе Голяки Калиновской волости Винницкого уезда А. Ф. Гейдену принадлежало 3823 десятин земли. Там он построил винокурно-ректификационный завод, где производилось до 100 тысяч ведер спирта.

В 1912-1917 гг. А.Ф. Гейден был первым президентом Российского парусного гоночного союза.

Первая жена (с 14.02.1886 г.) — графиня Александра Владимировна Мусина-Пушкина (26.09.1863—20.05.1913), внучка графа В.А. Мусина-Пушкина и Эмилии Мусиной-Пушкиной, сестры Авроры Карловны; брак закончился разводом. Умерла от анемии в Лозанне, похоронена на кладбище Св. Мартина в Веве.

Вторая жена (с 17.09.1907 г.) — Александра Александровна Оленина, внучка А.А. Оленина и князя В.В. Львова; фрейлина двора, с 1898 г. свитная фрейлина и подруга императрицы Александры Федоровны.

Гумбольдт Александр

Его называли «Аристотелем ХIХ века». И вовсе не случайно. Глубина познания мира этим человеком была неизмеримо велика. Имя его – Александр Фридрих Вильгельм фон Гумбольдт.

Человек великого таланта, утвердившийся в науке как универсальный ученый, он известен как крупнейший путешественник своего времени, основоположник географии растений, физик, минералог, зоолог. Гумбольдт находился у истоков появившихся позже наук, например, океанологии, вулканологии, геофизики, океанографии, спелеологии, лимнологии, гидрологии, психологии, экологии. Он смело пересекал границы отдельных дисциплин и искал новые пути к познанию. А.С. Пушкин, который встречался с Александром фон Гумбольдтом во время его российского путешествия, сказал о нем: «Он подобен источнику со многими трубами – все мы должны только подставлять сосуды и неисчерпаемые струи наполнят их».

Находились люди, которые осуждали его за распыленность в научных занятиях. Крупнейший представитель немецкой культуры Шиллер писал относительно Александра так: «… Боюсь, что несмотря на его талант и неутомимую деятельность, он (Гумбольдт) никогда не создаст в науке ничего крупного. Он совершенно лишен воображения, а это, по-моему, необходимейшее условие для успешных занятий наукой, ибо природу нужно наблюдать и чувствовать не только в ее отдельных проявлениях, но и в ее высших закономерностях. Александр многим импонирует и выигрывает в сравнении со своим братом Вильгельмом потому, что он – хвастун и умеет показать себя с выгодной стороны».

У Гумбольдта нашлись тут же защитники, прежде всего им стал И.В. Гете, который отмечал его острую наблюдательность и стремление все измерить.

Александр Фридрих Генрих фон Гумбольдт родился 14 сентября 1769 г. в Берлине на Егерштрассе в семье майора Александра Георга фон Гумбольдта, который был адъютантом герцога Брауншвейгского, принимал участие в походах Фридриха Великого и стал впоследствии камергером принца Прусского. В 1769 г. он оставил королевскую службу, так как придворная жизнь его тяготила. Мать Александра и его старшего брата Вильгельма Мария Елизавета Коломб, которая к моменту знакомства с майором Гумбольдтом была вдовой Марией фон Гольведе и довольно богатой женщиной, происходила из семьи гугенотов. Семья прибыла в Пруссию в конце XVII века из Бургундии. Мария принесла в семью нового мужа в качестве приданого дом в Берлине и имение Тегель.

Мать братьев Вильгельма и Александра Гумбольдт пристальное внимание уделяла воспитанию и обучению сыновей. Они находились на домашнем обучении под руководством наставников Иоахима Кампе и Христиана Кунта. Оба наставника не ограничивались чисто классическими дисциплинами и обращали внимание на науки естественно-исторического цикла. Учителя считали Вильгельма более талантливым, однако у братьев были просто разные интересы. Вильгельм интересовался поэзией, древними языками, литературой, в то время как Александр больше ориентировался на природу и очень интересовался миром растений. В 16 лет Александр соорудил громоотвод на замке Тегель, это был второй громоотвод в Германии. В плане духовного развития братьям помогало их посещение салона Генриетты Герц, а также участие в заседаниях берлинского общества чтения (Lesegesellschaft), где обсуждались такие понятия, как «просвещение», «культура», «образование».

В 1787 г. братья поступили в университет Франкфурта на Одере. Он был основан в 1506 г. и назывался тогда Academia Viadrina. Александр изучал там камералистику. Этот университет немного мог дать Александру, и уже в 1789 г. он последовал за братом в Геттинген, где продолжил изучать финансовое дело. Благодаря академической свободе жизнь в Геттингене была очень насыщенной и плодотворной. В эти годы он знакомится и начинает дружить со смелым исследователем Георгом Фостером, человеком, который принимал участие во втором путешествии Джеймса Кука. Именно в эти годы пробудился интерес юноши к геологическим исследованиям и состоялось первое путешествие Гумбольдта вместе с Георгом Фостером по Рейну, затем через Францию в Англию.

Вернувшись из Геттингена, Александр подал заявление в прославленную Фрейбергскую горную академию. Но мать видела сына коммерсантом, поэтому последовало обучение в Гамбургском торговом училище. С 1791 г. он обучался в Фрейбергской горной академии, где изучал горные породы, руды и методы горных разработок, а после ее окончания был назначен обер-бергмейстером в герцогствах Ансбах и Байрейт, которые принадлежали в то время Пруссии. Прежде чем заявить о себе во многих областях, этот человек сумел получить неплохое по тем временам образование и успел прекрасно зарекомендовать себя на государственной службе.

Гумбольдт быстро понял, что государственная служба – не его стезя. В век пришествия национализма для Гумбольдта, в отличие от его старшего брата Вильгельма, был характерен космополитизм. Так, в своих «Американских дневниках» он часто с немецкого языка переходил на французский, с латыни – на испанский, вел переписку в основном на французском языке, на нем же нередко публиковал свои произведения. Итак, всеобщность интересов, жажда познания и космополитизм стали хорошими основами для многочисленных путешествий Гумбольдта: в Южную Америку (1799-1800 и 1801-1803 гг.), Мексику (1803–1804), Калифорнию, Филадельфию.

Желание посетить Россию у Александра фон Гумбольдта появилось в ранние годы после знакомства с русским студентом В.Ю. Соймоновым (1772-1825), направленным в Фрайбергскую горную академию для изучения горнозаводского дела по окончании Горного училища в Санкт-Петербурге (в 1806 г. произведен в тайные советники и назначен сенатором). Узнав о намерениях В. Ю. Соймонова отправиться в Сибирь, в письме от 11 июля 1793 г. он писал: «Я вижу, что Вы собираетесь покинуть Германию и отправиться в Сибирь. Как я завидую Вашей судьбе! Какой великий случай увидеть творения природы! <…> Если Вы <…> или члены Вашего семейства будете иметь возможность послать кого-либо в экспедицию или даже на постоянную должность в Сибирь, в Тавриду, на Кавказ или еще куда-нибудь для работы по геогнозии или ботанике, не забудьте о своем старом друге. <…> У меня мало потребностей, я не гонюсь ни за титулом, ни за обеспеченным жалованием — я желаю лишь иметь возможность видеть природу в целом», «работать во имя успехов естественной истории».

По возвращении из долгой американской поездки ученый заявил: «Моя ближайшая цель – путешествие в Азию». Планы громадные, о чем и было заявлено: «Я хотел бы начать с того, чтобы пересечь всю Азию между 58–60 градусами широты, через Екатеринбург, Тобольск, Енисейск и Якутск до вулканов Камчатки и берегов Океана». Мечта едва не получила осуществление в 1810 и 1811 гг., когда от имени императора Александра I председатель Государственного совета канцлер Н.П. Румянцев приглашал Гумбольдта принять участие в русской миссии в Кашгар и Тибет. К большому разочарованию ученого мероприятию помешала война 1812 г. Пройдут годы, мечта не исчезла, и вот уже сам Гумбольдт в 1827 г. предлагает русскому правительству организовать экспедицию на Урал и Алтай. Предложение не было проигнорировано, и теперь уже Николай I и члены царской фамилии через министра финансов Г. Канкрина приглашают ученого совершить путешествие на Восток с известным условием: не касаться никоим образом проблем политических.

К 1829 г. Россия ежегодно добывала неслыханное количество платины — до 90 пудов (около 1.5 т). Министром финансов Е.Ф. Канкриным был разработан «платиновый проект», по которому уральская платина должна была войти в обиход в виде монет, заменив монеты из более дефицитного на тот момент золота и серебра, а также помочь избавиться от бумажных ассигнаций, в том числе фальшивых, которые представляли реальную угрозу финансовой системе России. В 1827 г. Е.Ф. Канкрин обратился к А. фон Гумбольдту за консультацией. Гумбольдт сомневался в целесообразности чеканки платиновых денег европейскими государствами, полагая, что увеличение объема добычи платины в Колумбии может вызвать ее обесценивание. Ее «тусклый и неприглядный цвет» он считал непригодным для популярных в Европе ювелирных изделий. Кроме того, себестоимость изготовления монет была велика. Высокий удельный вес платины тоже был не в их пользу. Гумбольдт рекомендовал чеканить из платины лишь юбилейные монеты, медали и знаки отличия. Для точного ответа о применении платины ученому была нужна полная информация о ее запасах, способе добычи и переработки. Отвечая на его вопросы, Е.Ф. Канкрин заметил, что рудники «вполне заслуживают посещения великого естествоиспытателя». Гумбольдт принял приглашение Канкрина посетить Россию в письме от 19 ноября 1827 г., на что получил ответ: «Монарх этого желает, так как выгоды для науки и государства, которые отсюда последуют, могут быть очень велики». Интересы российского правительства и Гумбольдта совпали.

В 1829 г. в ранге научного эксперта и почетного члена Императорской Санкт-Петербургской академии наук он приехал в Россию.

Путешествие Гумбольдта по России продолжалось с апреля по ноябрь 1829 г. Его сопровождали минералог Г. Розе и биолог Х. Эренберг. Экспедиция выехала из Берлина 12 апреля 1829 г. Она была оплачена Российским правительством — из казны выделено 20000 руб. Использовав всего 12244 лошади, группа преодолела более 18000 км: через Москву, Казань, Пермь, Урал и Алтай до границы с Китаем и обратно через Миасс, Оренбург, Астрахань (с плаваньем по Каспийскому морю), далее через Москву и Санкт-Петербург в Берлин.

Многие европейские знаменитости в XIX веке побывали в России, но столь торжественной встречи, какая была оказана Гумбольдту, не удостаивался никто. Это путешествие вызвало небывалый энтузиазм в России. Гумбольдт писал своему брату Вильгельму: “Мои светские успехи не поддаются описанию. Вся аристократия, все ученые – все постоянно кружат вокруг меня. Нельзя быть принятым с бóльшим почтением и гостеприимством… Почти каждый день я обедаю с императорской семьей в узком кругу – стол накрыт на 4 персоны”. В российских периодических изданиях появлялись многочисленные заметки, посвященные визиту ученого. Так, известный литератор П.П. Свиньин сообщал читателям журнала “Отечественные записки”, что Гумбольдт “удостоился быть приглашенным к обеденному столу государя императора, а потом ежедневно получал приглашения к министрам и вельможам нашим, кои, казалось, наперерыв старались оказать ему свое уважение и гостеприимство русское”.

В столице путешественники осмотрели все музеи и частные собрания. В числе музеев были музей Минералогического общества и собрание химика лаборатории при департаменте горных и соляных дел коллежского асессора А.Б. Кеммерера. Но самым богатым минеральным собранием в то время обладал музей Горного кадетского корпуса. Знаменитому ученому Горный музей был представлен 24 апреля /7 мая 1829 г. В «Книге для росписи посещающих Музеум Горного Института» (Архив ГМ: ф. 1, оп. 13, д. 1) есть четыре автографа: А. фон Гумбольдта, Х. Эренберга, Г. Розе и сотрудника Прусского посольства в Петербурге графа Ф. фон Галена, уполномоченного в делах немецкой экспедиции в России.

В 1825 г. в музей поступил платиновый самородок весом 10 фунтов 54 золотника (около 4.3 кг) из россыпи Нижне-Тагильского завода, подаренный императору Н.Н. Демидовым. По указу Николая I, с 1825 г. все золотые самородки, присылаемые с Уральских рудников на Петербургский монетный двор, должны были находится в Минеральном кабинете «как в таком заведении, которое посещаемо многими любителями и знатоками произведений минерального царства». К 1829 г. в музее скопилось 750 самородков золота весом 10 пудов 19 фунтов (около 166 кг).

7/19 мая, выехав из Петербурга, гости посетили Москву, далее через Нижний Новгород и Казань 3/15 июня прибыли в Екатеринбург. На Урале Гумбольдт изучал геологию и геоморфологию горной страны, распространение полезных ископаемых, горнодобывающей и металлургической промышленности. Были осмотрены Шабровская, Николаевская и Железинская золотоносные россыпи, Березовский, Верхнее-Исетский, Богословский, Верхне-Невьянский и Кушвинский заводы, Гумешевский рудник и другие предприятия.

Его прогнозы были оптимистичны: «Мне кажется, что добыча золота на Урале обеспечена еще надолго». Сравнивая Россию с Бразилией, он писал Е.В. Канкрину: «Урал — настоящее Эльдорадо, и я твердо стою на том <…> что еще во время Вашего управления министерством в золотых и платиновых песках Урала будут открыты алмазы». Уверенность ему придавала находка первого алмаза на западном склоне Урала в золотоносных россыпях. Уральские и прикомандированные Горным департаментом специалисты делали все возможное, чтобы экспедиция получила полное представление о горно-геологических исследованиях.

В Миассе А. фон Гумбольдт отметил 60-летие и принял подарок — саблю из русской стали.

Гумбольдту была предоставлена возможность отбирать минералы из горных выработок и россыпей. В помощь ему была выделена офицерская геологическая экспедиция под руководством управляющего Березовским заводом Ф.И. Фелькнера. Кроме горного инженера Д.С. Меньшенина и Ф.И. Фелькнера, в нее входили Ф.И. Швецов, В.Г. Качка и другие «выдающиеся люди».

Весьма примечательное событие произошло в г. Тобольске. Здесь отбывал ссылку за подозрение в убийстве во время карточной игры (вина следствием не была доказана) знаменитый музыкант и композитор А.А. Алябьев. Многие исследователи полагают, что истинной причиной ссылки было неприязненное отношение Николая I за близкие сношения композитора с декабристами, иначе трудно объяснить крайнюю суровость наказания, последовавшего даже после снятия обвинения. А. Гумбольдту представили композитора. Результатом встречи и очень благожелательного расположения ученого к А. Алябьеву явилось написание последним «Гимна для хора и оркестра в честь ученого А. Гумбольдта». Гимн впервые был исполнен 15 августа 1829 г. в военном училище Омска при возвращении путешественника из Алтая. Позднее, уже возвратившись в Берлин, А. Гумбольдт передал подаренную ему партитуру «Гимна» А. Алябьева местному оркестру. Генералу Вельяминову в Тобольск великий немец напишет: «Играли у себя, и были многие довольны».

Во время своего путешествия в 1829 г. Гумбольдт измерил уровень Каспийского моря. Он знал, что сведения об уровне этого моря относительно мирового океана в работах ученых России различаются. Поэтому во время своего выступления на чрезвычайном заседании в Академии наук осенью 1829 г., Гумбольдт отметил, что измерение уровня Каспийского моря и характера изменений этого уровня должно стать одной из важнейших задач Академии наук в области географии.

Уже в ходе экспедиции с Урала и Алтая в Берлинский музей естествознания был отправлен обширный геологический материал. В результате химических исследований было открыто 11 новых минералов. Изучая кристаллы турмалинов из пегматитов около уральских деревень Сарапулка и Шайтанка, Г. Розе обнаружил хорошо образованные бесцветные кристаллы, названные им родицитом. Статья «О родиците, новом минерале» опубликована в «Горном журнале» (Розе, 1835). В 1840 г. там же напечатана статья о канкрините, чевкините, перовските и «уранотанталите» (Розе, 1840). Один из новых минералов Г. Розе назвал в честь генерал-майора К.В. Чевкина, начальника штаба Корпуса горных инженеров, способствовавшего успеху экспедиции. Название минерала перовскит — дань уважения сенатору и любителю минералогии графу Л.А. Перовскому. В названии минерала из Ильменских гор увековечено имя министра финансов Е. Ф. Канкрина.

В этой же статье Г. Розе описал новый минерал уранотанталит. Но его брат Генрих Розе показал, что этот минерал не содержит тантала. Впоследствии он был назван самарскитом в честь В.Е. Самарского-Быховца, возглавлявшего штаб Корпуса горных инженеров (1845-1861). В рудах Заводинского рудника Г. Розе обнаружил неизвестный минерал, который описал как теллурид серебра и свинца. Позднее В. Гайдингер назвал его алтаитом (1845). Г. Розе обратил внимание на образец теллуристого вещества при посещении Минерального кабинета Горного корпуса. Г. Розе первым описал кристалломорфологию уральских алмазов в работе «Über die Kristallisation der Diamanten» (1876). Ему принадлежат первые описания ильменских топазов и фенакита, циркона и нефелина. Х. Эренберг, отвечавший за зоологические и ботанические исследования, основные результаты опубликовал в монографии 1854 г.

Главным итогом путешествия А. фон Гумбольдта стал трехтомный труд по географии и сравнительной климатологии Центральной Азии «Asie centrale. Recherches sur les chaines de montagnes et la climatologie compare´e» (Humboldt, 1843) с посвящением Николаю I.

Самым главным результатом экспедиции стало установление прочных научных и культурных связей между Германией и Россией, старейшими учебными заведениями Берлина, Фрайберга и Санкт-Петербурга, регулярный студенческий обмен, обмен музейными коллекциями и безвозмездная выдача минералогических образцов для исследований и экспонирования, систематические публикации немецких ученых в «Горном журнале».

По возвращении в Петербург Гумбольдт снова посетил академию. На внеочередном собрании 16 ноября 1829 г. присутствовали “Ее Величество Великая Княгиня Елена [жена Великого Князя Михаила Павловича], <…> герцог Вюртембергский Александр [Его сестрой была жена царя Павла I], дворяне императорского двора, штат Члены Совета, дипломатический корпус, министр народного образования <…>, министры, почетные и корреспонденты академии, и большое количество сановников обоих полов, ученых и писателей нашей столицы”. Официальная газета “Санкт-Петербургские ведомости” опубликовала отчет об этом событии. Автор писал: “16 ноября этого года останется знаменательным днем в летописи Академии наук”. Речи, произнесенные тогда Гумбольдтом, Уваровым и другими академиками, были опубликованы в виде отдельной книги.

О том, что до конца своих дней Гумбольдт внимательно следил за исследованиями российских путешественников, выразительно свидетельствуют его письма в Россию. Регулярно публиковались биографические очерки со сведениями о научных заслугах Гумбольдта, статьи с описанием подробностей его путешествия по России. Профессор геологии Московского университета Г.Е. Щуровский в конце 1840-х гг. был командирован на Алтай для геологических исследований. Результаты своих исследований он изложил в работе “Геологическое путешествие по Алтаю, с историческими и статистическими сведениями о Колывано-Воскресенских заводах”, в которой рельеф описан на основе данных Гумбольдта из труда “Asie centrale”.

Итак, путешествие Гумбольдта по России было недолгим, но оказалось достаточно плодотворным для географии. Труды Гумбольдта оказывали влияние не столько новыми фактическими данными, сколько сведениями об истории познания Азиатского материка, а также систематизацией уже накопленных материалов о рельефе, что определяло пути дальнейших исследований. На это обращали не раз внимание ученые во второй половине XIX века. Так, в 1867 г. Н.А. Северцов писал: “Таково свойство гумбольтова гения: даже ошибаясь, он полезен науке, облегчая разрешение поставленного им вопроса, и второстепенному исследователю, который будет поставлен для этого в более благоприятныя условия”.

Д.Н. Анучин (наиболее глубокий русский исследователь географического творчества Гумбольдта) подвел итог подобным суждениям: “Главную его заслугу видели в том, что он свел воедино все имевшиеся тогда более достоверные сведения по орографии, геологии и климатологии внутренней Азии и набросал орографическую схему, из которой были исключены некоторые державшиеся веками ложные представления”.

К малоисследованной части наследия Гумбольдта можно отнести его переписку с президентом Императорской академии наук, министром народного просвещения Сергеем Семеновичем Уваровым. Она представляет большой интерес с точки зрения истории межличностных отношений двух ярких деятелей культуры. Вероятно, Гумбольдт и Уваров были заочно знакомы с 1810-х гг. Уведомляя 18 апреля 1835 г. о смерти своего брата Вильгельма, почетного члена Императорской академии наук, Гумбольдт вспоминал: “Мой брат во время пребывания в Вене имел удовольствие состоять в дружеских отношениях с Вашим превосходительством и, если можно так выразиться, присутствовал при первых успехах, достигнутых Вами на благородном поприще классической литературы”. Личная же их встреча произошла в 1829 г., когда министр финансов Канкрин пригласил немецкого исследователя посетить Россию. В письме от 30 июля 1852 г. Гумбольдт вспоминал: “Я немного горжусь тем, что сохранил в своем сердце память и не забыл того глубокого впечатления, которое Вы произвели на меня 23 года назад”. Личное знакомство двух выдающихся деятелей науки переросло в дружескую переписку. Научная миграция и подбор кадров для российских высших учебных заведений оставались основными ее темами на протяжении 1830-х–1840-х гг. Гумбольдт часто рекомендовал немецких географов, минералогов, филологов на вакантные должности в российских университетах. Несколько будущих российских академиков – Отто Вильгельм Герман фон Абих, Людвиг Фридрих Кемц, Адольф-Теодор Купфер, Карл-Юлиус Фрицше и другие – были его корреспондентами и протеже. После того как Николай I назначил Уварова министром народного просвещения, он сообщил адресату, что теперь получил больше возможностей для продвижения рекомендуемых им ученых. Примечательно, что профессиональную характеристику ученым в области естественных наук Гумбольдт всегда давал сам, но, рекомендуя гуманитариев, обычно ссылался на мнение экспертов.

В своих обращениях к Уварову Гумбольдт следующим образом объясняет то, что он способствовал своеобразной “утечке мозгов” из Германии в Россию: “Вы спросите, может быть, почему я лишаю свою страну лиц, о которых отзываюсь с большой похвалой. Я отвечаю снова, что мы воспитываем больше ученых, чем можем прокормить, что ваши университеты дают более выгодное положение, чем наши; я отвечаю, что верю в научную республику, где различные народы христианской и цивилизованной Европы должны вступать во взаимный обмен”.

ДЕ БАРАНТ АМАБЛЬ-ГИЙОМ-ПРОСПЕР БРЮЖЬЕР

Амабль-Гийом-Проспер Брюжьер, барон де Барант родился 10 июня 1782 г. в Риоме, провинции Овернь, в старинной аристократической семье. Его отец, Клод-Иньяс де Барант (1745-1814), с началом революции был арестован, но, к счастью, через некоторое время выпущен на свободу. После государственного переворота 18 брюмера он стал первым префектом в администрации Каркасона, а через некоторое время получил назначение на аналогичную должность в Женеву.

Первоначальное образование, полученное Проспером, было домашним; родители уделяли самое пристальное внимание образованию детей, о чем Барант впоследствии с благодарностью писал в своих воспоминаниях: “Мои отец и мать всегда очень внимательно относились к моему образованию. Забота о детях была главным смыслом их жизни. Я не могу говорить без глубокой нежности, без невыразимой признательности о том, чем они были для меня. С тех пор, как я себя помню, они всегда занимались мною, всегда стремились развивать мою душу и ум, причем просвещено, разумно и осторожно” . В 1795 г. Проспера отправили в Париж для продолжения обучения. В 1798 г. со второй попытки он поступил в Политехническую школу. В то время его занимали естественные науки, математика и геометрия.

Однако жизнь в Париже, новый круг общения, административная деятельность отца – все это способствовало увлечению Проспера политикой. В 1800 г. в Каркасоне началась его административная карьера; спустя два года он стал внештатным сотрудником в министерстве внутренних дел, публиковался в “Публицисте” и “Философской декаде”. В годы Первой империи Барант занимал должность префекта в ряде департаментов.

Государственную службу барон удачно совмещал с литературными занятиями. В 1809 г. он анонимно опубликовал “Картину французской литературы XVIII века”, получившую большой общественный резонанс и неоднократно переиздававшуюся. В 1838 г. она была переведена на русский язык. В 1809 г. произошло важное событие и в личной жизни Баранта: 26 ноября он женился на Сезарине д’Удето (1794-1877), представительнице древней нормандской фамилии, дочери бригадного генерала и губернатора Мартиники в годы Французской революции.

Падение наполеоновской империи и реставрация династии Бурбонов не отразились на карьере Баранта. Его административная деятельность продолжилась: 14 июля 1815 г., через шесть дней после возвращения Людовика XVIII в Париж, Барант был назначен генеральным секретарем в министерство внутренних дел с титулом государственного советника. 22 августа того же года его избрали депутатом сразу от двух департаментов – Нижняя Луара и Пюи-де-Дом. В палате депутатов он примыкал к либеральному меньшинству, представленному группой конституционных роялистов, или доктринеров, лидерами которых были П. Руайе-Коллар, И. Серр, В. де Брой, а также Ф. Гизо.

5 марта 1819 г. Барант стал пэром Франции. Продолжая отстаивать либеральные взгляды и занимая места в рядах оппозиции как один из главных ораторов доктринеров, он 17 февраля 1820 г. лишился места в Государственном совете и в порядке компенсации получил назначение на пост посланника в Данию. Отказавшись от этой должности, барон решил посвятить себя научным занятиям. В 1821 г. он опубликовал работу “О коммунах и об аристократии”; в следующем году перевел драматические произведения Ф. Шиллера, а в 1824 г. начал публикацию 13 томов “Истории герцогов Бургундских дома Валуа”, имевшую большой успех и выдержавшую много переизданий. Именно за этот труд в 1828 г. Барант был избран членом французской Академии.

Падение Реставрации в ходе “трех славных дней” конца июля 1830 г. и установление режима Июльской монархии означало для Баранта возможность практической реализации либеральных принципов. Аристократ, известный ученый, умеренный политик, администратор с многолетним стажем, Барант весьма подходил для дипломатической деятельности, как бы олицетворяя умеренность Франции, ее приверженность традициям и интеллектуальный потенциал. Рассматривался вопрос о его назначении на важнейший в тех условиях пост посла в Великобритании. Кандидатуру барона поддерживал министр иностранных дел граф Луи де Моле. Однако самим англичанам больше импонировала фигура князя Ш.-М. Талейрана, который в результате и стал послом в Великобритании. Барант же в октябре 1830 г. получил назначение на пост посла при короле Сардинии и отправился в Турин, где пробыл пять лет.

11 сентября 1835 г. ордонансом Луи-Филиппа барон де Барант был назначен послом Франции в Российской империи, сменив на этом посту маршала Н.-Ж. Мэзона.

Непростые отношения между Францией и Россией после Июльской революции постоянно подвергались испытаниям. Ко времени назначения Баранта напряженность возникла в связи с извечным польским вопросом, за развитием которого французы всегда следили с большим вниманием, а к полякам относились с искренней симпатией. В данном случае речь шла о выступлении Николая I в Варшаве 10 октября 1835 г. перед членами муниципального корпуса столицы. Эта очень жесткая речь, содержавшая упреки и угрозы в адрес поляков, вплоть до уничтожения Варшавы, вызвала удивление в Европе и даже сомнения в том, что Николай I действительно мог произнести такие слова. Однако 11 ноября текст выступления был опубликован во французской проправительственной газете “Le Journal des Debats”.

В этих условиях положение посла Франции становилось очень деликатным. Начать с того, что само назначение на посольский пост именно барона де Баранта явилось весьма нетривиальным решением министра иностранных дел и давнего друга Баранта герцога В. де Броя. К этому времени сложилась традиция, согласно которой послами при российском дворе должны были быть люди военные: принимая во внимание военные пристрастия императора, считалось, что им будет легче, чем штатским, найти с ним общий язык. Поэтому назначение на пост посла Баранта, штатского политика, в дипломатических кругах восприняли неоднозначно. Американский исследователь А. Глассе приводит содержание документа, обнаруженного им в архиве министерства иностранных дел Франции среди депеш Баранта. Это письмо неизвестного к неизвестному из Франкфурта от 25 сентября (7 октября) 1835 г., т.е. относящееся ко времени начала дипломатической деятельности Баранта в России. В нем четко характеризуется положение посла и отношение к нему Николая I: “Правда ли, что генерал Атален едет в С.-Петербург? Это было бы превеликим счастьем, ибо с императором необходимо общаться лично, а г-на Баранта он не любит. За один час личной аудиенции генералу Аталену удастся узнать больше, чем послу за целый год. […] Как военный, он (император) может найти общий язык с военным. Послов он терпеть не может. Дипломатические уловки приводят его в отчаяние”.

В то же время целесообразность назначения профессионального военного послом в Петербург подвергалась сомнению начиная еще с Реставрации и на всем протяжении существования Июльской монархии . Французский публицист, современник Баранта, Б. Капефиг в работе, посвященной европейским политикам и дипломатам, отмечал, что Баранту, “дипломату, принадлежащему к штатскому сословию, приходилось добиваться успеха при кабинете, сплошь состоящем из военных, где все дела решаются в седле, а представления делаются едва ли не на смотрах”. Несомненным неудобством такого положения, по мнению Капефига, “была невозможность находиться подле императора во время больших парадов”. Вместе с тем, по его словам, штатский статус посла имел определенные преимущества: это давало возможность “не подвергать сомнению достоинство страны и не ставить его в зависимость от нескольких доброжелательных или враждебных слов императора, произнесенных им публично в офицерской среде”.

Ко времени своего назначения на дипломатический пост Барант был известен в России как литератор и историк. В литературных кругах Петербурга были знакомы с его сочинениями, при этом особой популярностью пользовалась “История герцогов Бургундских”. Однако, как справедливо отмечал Капефиг, “Барант отправлялся в Петербург не для того, чтобы представлять там самого себя или французскую литературу; он не являлся членом Академии, которому надлежало занять в России свое место; он был послом и как посол представлял свое правительство и своего короля”.

В российской столице нового посла встретили весьма прохладно, несмотря на внешнюю учтивость и предельную любезность со стороны императора, императрицы Александры Федоровны и придворного окружения, о чем Барант будет постоянно докладывать в Париж.

Петербургское общество отнеслось к Баранту неоднозначно. Например, П.А. Вяземский был разочарован тем, что французский посол “не говорлив, низкопоклонен, человек кабинетный, то есть учено-кабинетный, да и то знают это здесь по книгам, а изустно он себя никому не показывает или не выказывает”. Правда, спустя два года он сожалел, что “почти не воспользовался пребыванием здесь Баранта и мало сблизился с ним”, однако добавлял, что посол, по его мнению, “слишком въелся в петербургскую жизнь”, чем “себя, вероятно, оголил и опорожнил нравственно и умственно”. Другой современник, П.Г. Дивов, в 1838 г. занимавший должность временного управляющего Министерством иностранных дел, отмечал в своем “Дневнике”, что “французский посланник бар. де Барант – писатель, человек умный и весьма тактичный”.

В дипломатических кругах личные качества Баранта оценивали весьма высоко. М.Д. Нессельроде, супруга вице-канцлера, чей салон задавал тон в петербургском обществе, сообщала сыну Дмитрию из Бадена 25 сентября 1835 г.: “Посол, которого назначила Франция, г-н де Барант, хороший писатель; помимо его работ, о нем говорят как о человеке очень умном и очень деловом”.

Коллега Баранта по дипломатическому цеху, вюртембергский посланник князь Г. Гогенлоэ-Кирхберг, с которым у барона сложатся доверительные отношения, был убежден, что “мягкий характер” французского посла очень подходил для выполнения возложенной на него задачи. Кстати, высоко оценивал деятельность Баранта в качестве посла упоминавшийся выше де Кюстин, много общавшийся с ним во время своего путешествия по России и получавший от него массу полезной информации. “Но какие же разнообразные беседы ведет наш посол! – писал де Кюстин, – Какой острый у него ум – для делового человека даже чересчур острый, – и какой урон понесла бы литература, если бы время, отданное политике, не оборачивалось изучением жизни, плодами которого еще воспользуется когда-нибудь словесность! Не сыскать человека, который был бы более на своем месте и казался с виду менее озабоченным своею ролью; талант, но без важности – вот, по-моему, в чем сегодня залог успеха для всякого француза, подвизающегося на общественном поприще. Со времен Июльской революции никому лучше г. де Баранта не удавалось исполнять тяжкие обязанности французского посла в Петербурге”.

Свои наблюдения о новом представителе короля Луи Филиппа оставила и графиня Д.Ф. Фикельмон, супруга австрийского посла в России. Она записала в своем “Дневнике” в сентябре 1837 г.: “Де Барант – очарователен в узком кружке, всегда в ровном настроении, кроткий, мудрый в своих суждениях, сердечный и, прежде всего, почтенный человек. Его разговоры увлекательны, содержательны, у него красивые и добрые дети, его жена – любезная особа, хотя ей далеко до супруга, но он любит ее”.

В Петербурге Барант оказался в совершенно новой для него среде. Так же, как и его предшественникам, ему было трудно разорвать завесу секретности, окружавшую деятельность российской администрации. Но, ученый и историк, опытный администратор и дипломат, он был подготовлен к возложенной на него миссии. Вероятно, он был хорошо знаком с многочисленными наблюдениями, оставленными его соотечественниками, побывавшими в России, и читал известную книгу Жермены де Сталь “Десять лет в изгнании”. С этой удивительной женщиной, оказавшей существенное влияние на формирование его убеждений, Барант познакомился в 1803 г., был в нее страстно влюблен и дружбу с ней сохранил до последних дней жизни писательницы. В определенной степени представления о России 1812 г. баронессы де Сталь и наблюдения Баранта, относящиеся к России второй половине 1830-х годов, созвучны.

Но все же Баранта в России поразило многое, и именно об этом он сообщал герцогу де Брою, принося извинения за свои попытки сформулировать мнение о незнакомой стране. В одном из писем он так характеризовал свои донесения: “Моя корреспонденция – это разговор, а не череда документов”. В целом дипломатическая переписка Баранта, опубликованная его внуком в конце XIX века, является весьма любопытным историческим документом, в котором образованным и проницательным политиком реконструируется “образ другого”. Его донесения – это реакция иностранца на новую для него среду, политическую систему. Зачастую его корреспонденция содержит свежий взгляд на, казалось бы, привычные вещи и явления. Например, посол очень быстро уловил главную особенность российской политики и механизм принятия здесь политических решений: все важнейшие вопросы решались исключительно императором.

Он поддерживал отношения с различными слоями столицы – от императорского дома и придворных кругов до гостиных представителей дипломатического корпуса и литераторов. Его супруга тоже устраивала приемы. С друзьями А.С. Пушкина – А.И. Тургеневым, В.А. Жуковским, князем П.А. Вяземским – Барант встречался не менее часто, чем с министрами и послами, и предпочитал общаться именно с представителями российской интеллектуальной элиты, находя петербургское высшее общество скучным и унылым. Посол был хорошо знаком и многократно беседовал с Пушкиным, однако имя Александра Сергеевича упоминается в донесениях всего лишь один раз, уже после гибели поэта, в связи с распоряжением императора выслать Дантеса во Францию. В нескольких строках Барант никак не выражает своего отношения к произошедшей трагедии, он лишь сочувствует убийце Пушкина, который, по его словам, как “разбойник”, на открытых санях был выдворен из страны, без всякого уведомления о том членов его семьи .

Однако, судя по отзывам современников, Барант очень высоко ценил талант Пушкина и оплакивал потерю, которую понесла Россия. Он присутствовал при выносе тела поэта и на отпевании в церкви. В.А. Жуковский в письме к С.Л. Пушкину от 15 февраля 1837 г. заметил: “Пушкин по своему гению был собственностью не одной России, но целой Европы; потому-то и посол французский (сам знаменитый писатель) приходил к дверям его с печалью собственной; и о нашем Пушкине пожалел как будто о своем”. Об искренней скорби Баранта писал и А.И. Тургенев: посол “французский с растроганным выражением, искренним, так что кто-то прежде, слышав, что из знати немногие о П. жалели, сказал: Барант и Геррера sont les seuls Russes dans tout cela!” (единственные русские во всем этом деле)”.

Литературоведам хорошо известна легенда, связавшая имена Пушкина и Баранта. Со времен выставки “Пушкин и его эпоха”, состоявшейся в Париже в 1937 г. в фойе зала “Плейель” и приуроченной к 100-летней годовщине со дня гибели поэта, считалось, что дуэльные пистолеты Пушкина и Дантеса принадлежали именно Баранту и что его младший сын, барон Эрнест де Барант, проживавший в доме отца и служивший во французском посольстве в Петербурге, одолжил эти пистолеты своему другу – виконту д’Аршиаку, секунданту Дантеса. Однако петербургский исследователь В. Файбисович недавно опроверг эту версию, выяснив, что пистолеты были изготовлены дрезденским оружейником К. Ульбрихом около 1840 г., т.е. спустя три года после дуэли на Черной речке.

Ни разу не упоминает Барант имени другого великого русского поэта, М.Ю. Лермонтова, хотя Лермонтов благодаря вюртембергскому посланнику князю Гогенлоэ был известен в дипломатических кругах. Его появление в гостиных дипломатов выходило за рамки обычного светского знакомства. Автор стихотворения “Смерть Поэта”, он в первую очередь привлек внимание тех дипломатов, которые были знакомы с Пушкиным и находились в Петербурге в трагические дни. Барант, хорошо знакомый с Пушкиным, принадлежал к числу самых просвещенных людей, интересовавшихся позицией Лермонтова. В январе 1840 г. Лермонтов был приглашен на новогодний бал во французское посольство.

В данном случае причины умолчания Баранта о знакомстве с ним вполне объяснимы: его сын Эрнест, которого Лермонтов вслед за Белинским именовал “салонным Хлестаковым” и ставил на одну доску с Дантесом, 18 февраля 1840 г. дрался с поэтом на дуэли. Суть конфликта состояла в следующем. Было известно, что Э. де Барант пытался ухаживать за красивой молодой вдовой княгиней Щербатовой (урожденной Шперич), якобы неравнодушной к Лермонтову. Из-за этого Эрнест искал повод для ссоры с поэтом. Впоследствии утверждалось, что он был обижен на Лермонтова за отношение к французам. Ведь именно француз Дантес, считал Лермонтов, был виновен в смерти Пушкина. Но формально, по воспоминаниям современников, между Барантом и Лермонтовым ссора произошла по поводу маленького четверостишья, написанного поэтом в начале 1837 г.

Дуэль сына и намерение Баранта и его супруги добиться высылки поэта нанесли ощутимый урон репутации французского посла. В петербургском обществе нашлись люди, которые были возмущены поведением Барантов и полностью встали на защиту Лермонтова. “Среди всех, с кем мы встречаемся, воцарилось равнодушие и забвение после строгого и справедливого осуждения и забвения г. Лермонтова”, – писал посол секретарю посольства барону д’Андре 23 мая (4 июня) 1840 г. Не желая ссориться с русским обществом, Барант склонялся к тому, чтобы принять участие в хлопотах о прощении Лермонтова, но шеф жандармов А.Х. Бенкендорф всячески отговаривал его от этого шага, продолжая чернить поэта.

Пребывание барона де Баранта в России не ограничивалось только столицей, придворным обществом, дипломатическим корпусом и петербургскими салонами. В январе 1838 г. Барант получил отпуск и несколько месяцев провел во Франции. Вернулся в Россию он морским путем, через Константинополь и Одессу, куда прибыл 16 августа. Отсюда началось путешествие Баранта по России. После двухнедельного пребывания на карантине в Одессе посол морем отбыл в Ялту, посетил Севастополь, Симферополь и Перекоп, откуда через Харьков, Курск, Орел и Тулу направился в Москву, где уже побывал два года назад, и регулярно записывал свои наблюдения. Эти путевые заметки, наблюдения Баранта о русском народе, его менталитете и нравах были опубликованы в 1875 г. его зятем бароном де Нерво под названием “Заметки о России”. О своем путешествии Барант докладывал главе кабинета графу Л. де Моле 19 октября 1838 г.: “Я сделал много наблюдений, которые помогут мне лучше понять истинный дух России, ее настоящую сущность и ее внутренние силы”.

В августе 1841 г. барон де Барант и его супруга получили отпуск. Перед отъездом посол часто виделся с российским министром иностранных дел Нессельроде, и расстались они, по словам посла, “с уверениями в доверии и дружбе”. Однако в результате дипломатического инцидента, возникшего в двусторонних отношениях в конце 1841 – начале 1842 г., уровень дипломатического представительства между двумя странами был понижен. Несмотря на то, что после 1841 г. Барант не был в Петербурге, он сохранял свой титул посла до конца правления Луи Филиппа. Только после февральской революции новый министр иностранных дел Временного правительства А. Ламартин официально отправил его в отставку 7 марта 1848 г.

Революция означала крах политической карьеры Баранта. Он уехал в свой замок Дора, создал “Общество взаимопомощи рабочим и крестьянам коммуны Тьер” и возобновил исторические исследования. В 1848 г. вышла его работа “Конституционные вопросы”; в 1851-1853 гг. – шесть томов “Истории национального конвента”; в 1855 г. – трехтомная “История Директории и французской республики”. В 1859 г. были опубликованы “История Жанны д’Арк” и “Жизнь маршала Моле”, а также “Политическая жизнь господина Руайе-Коллара”. В 1861 г. вышла в свет последняя, на этот раз политическая работа Баранта “О децентрализации в 1829 и 1833 гг.”. В 1862 г., в возрасте 80 лет, Барант решил привести в порядок свои записи, сделанные на рукописных листах между страниц его работ. Они были опубликованы после смерти барона его внуком.

22 ноября 1866 г. в возрасте 84 лет Проспер де Барант ушел из жизни.

Дондуков-Корсаков Александр Михайлович

Родился 12.09.1820 г. Отец — князь Михаил Александрович Дондуков-Корсаков (1794-1869), вице-президент Академии Наук в Санкт-Петербурге, герой пушкинской эпиграммы «В Академии наук…». Мать Мария Никитична (1803-1884) происходила от калмыцких ханов. Сестра Мария была известна своей благотворительной деятельностью.

Образование получил в Благородном пансионе и на юридическом факультете Санкт-Петербургского университета, по окончании которого 20 января 1841 г. в звании унтер-офицера поступил на службу в лейб-кирасирский Наследника Цесаревича полк; 17 февраля того же года произведен в юнкеры, 25 января 1842 г. — в корнеты (со старшинством от 20 апреля 1841 г.) и 6 декабря 1843 г. — в поручики.

5 августа 1844 г. назначен чиновником особых поручений к командиру Отдельного Кавказского корпуса генерал-адъютанту А.И. Нейдгардту с зачислением по кавалерии, а затем состоял в распоряжении главнокомандующего князя М.С. Воронцова. Кроме ведения конфиденциальной переписки главнокомандующего, Дондуков-Корсаков с 1845 г. участвовал с отличием во многих боевых действиях.

В Даргинскую кампанию 1845 г. под началом генерала Д.В. Пассека участвовал в штурме укрепленных Анчимеерских позиций и затем при взятии Дарго был ранен пулей в левую икру навылет. За отличие награжден 28 ноября 1845 г. орденом св. Анны 3-й степени с бантом и 27 февраля 1846 г. — золотой шашкой с надписью «За храбрость».

В кампании следующего 1846 г. Дондуков-Корсаков находился в Кабарде и под начальством генерала П.П. Нестерова против Шамиля, а затем был в экспедиции отряда генерала И.М. Лабынцева в Малую Чечню.

В кампанию 1847 г. участвовал в январе в походе генерала Нестерова в Галашевское ущелье для уничтожения непокорных аулов, в феврале был в набеге отряда подполковника Н.П. Слепцова на чеченские хутора и затем был командирован Воронцовым для осмотра кордонов на персидской и турецкой границах и инспектирования донских казачьих полков на постах. Вернувшись в мае на Северный Кавказ, Дондуков-Корсаков участвовал в экспедиции в Дагестан, где был при осаде и штурме аулов Гергебиль и Салты, при взятии последнего был контужен в плечо. За отличие в походах 1847 г. был произведен 12 октября в штабс-ротмистры и 19 ноября награжден орденом св. Владимира 4-й степени с бантом. В конце 1847 г. Дондуков-Корсаков перешел в лейб-гвардии Гусарский полк, с оставлением в занимаемой должности. В декабре участвовал в походе генерала Р.К. Фрейтага на р. Гойта.

В кампанию 1848 г. был в походах в составе Чеченского отряда и за отличие получил 3 декабря орден св. Анны 2-й степени, в ноябре командирован в Персию. В следующей кампании продолжал действовать в составе Чеченского отряда; в 1850 г. находился на левом фланге Кавказской линии и был в летней экспедиции на р. Самур. Осенью был командирован в Крым для встречи наследника цесаревича и сопровождал его в путешествии по Кавказу. Произведенный 20 октября в ротмистры, Дондуков-Корсаков 26 октября участвовал в бою с горцами на р. Рошня в присутствии наследника и за отличие получил 5 ноября мечи к ордену св. Анны 2-й степени и 6 декабря 1850 г. — чин полковника. Будучи затем осенью 1852 г. переведен в Нижегородский драгунский полк, он в 1853 г. использовал заграничный отпуск для поездки в Алжир, где ознакомился с французской военной организацией и образом ведения там французами войны, имевшей сходные черты с боевыми действиями России на Кавказе.

В Крымскую войну Дондуков-Корсаков принял самое деятельное участие. За сражение при Кюрюк-Даре, где был ранен пулей в левое предплечье, он получил 22 декабря 1854 г. орден св. Георгия 4-й степени. За отличие в сражении при Кюрук-Дара, 24 Июля 1854 г., где, командуя 3 и 4 дивизионами Драгунского Его Королевского Высочества Наследного Принца Виртембергского полка, был направлен для спасения 2-х орудий Донской №7 батареи, опрокинул наступавших турок и вырвал из среды неприятеля захваченные орудия

Командуя Нижегородским драгунским полком (с 10 июня 1855 г.), находился в составе блокадного корпуса под Карсом, за дело с турками при Джавре (при попытке прорвать блокаду) был удостоен 8 ноября того же года ордена св. Владимира 3-й степени с мечами, затем, находясь в составе отряда генерала П.П. Ковалевского, был в походе к Пеняку и бою при нем. За штурм Карса получил 17 сентября 1855 г. чин генерал-майора.

С Нижегородским полком Дондуков-Корсаков участвовал и в окончательном покорении Чечни, 28 сентября 1857 г. получив за зимний поход 1856 г. орден св. Станислава 1-й степени. 25 октября 1858 г. князь Дондуков-Корсаков, из-за столкновения с генерал-адъютантом Н.И. Евдокимовым, незаслуженно оскорбившим одного из офицеров полка, исходатайствовал себе увольнение от должности командира Нижегородского полка.

В 1860-1863 гг. он был начальником войскового штаба войска Донского, 6 декабря 1860 г. награжден орденом св. Анны 1-й степени, 30 августа 1861 г. произведен в генерал-лейтенанты. 5 октября 1863 г. по прошению уволен от службы «за ранами».

Летом 1868 г. вернулся на службу и был причислен к Министерству внутренних дел.

В 1869 г. А.М. Дондуков-Корсаков назначен Кевским, Подольским и Волынским генерал-губернатором. Покровительствовал украинской интеллигенции, способствовал учреждению Юго-Западного Отделения Русского географического общества, которое изучало географию и этнографию 5-ти украинских губерний и провело однодневную перепись населения Киева в 1874 г. Не без его помощи в 1872 г. в Киеве заработал водопровод и построен железнодорожный мост, позже — товарная станция и Александровская больница.

Именно под опеку Дондукова-Корсакова император отправил Павла Павловича Демидова, который в 1871-1872 и 1873-1874 гг. исполнял обязанности городского головы Киева.

В начале 1877 г. он временно командовал Киевским военным округом, затем, по объявлении войны с турками, 13-м армейским корпусом, а в 1878 г., по отъезде с театра войны наследника цесаревича великого князя Александра Александровича, принял начальство над Восточным отрядом. В том же году 16 апреля он был произведен в генералы от кавалерии и назначен императорским российским комиссаром в Болгарии, где в 1878-1879 гг. командовал там оккупационным корпусом, 29 июля 1879 г. был удостоен ордена св. Владимира 1-й степени.

В Болгарии на долю Дондукова-Корсакова выпала задача организовать новое управление страной, умиротворить страсти внутренних партий и бороться с интригами извне. Эту задачу энергичный и талантливый, чуждый рутины, проникнутый широким взглядом на вещи Дондуков-Корсаков выполнил блестяще, заслужив любовь и популярность среди болгар, которые помышляли, по свидетельству современников, возвести его на болгарский престол. При отъезде из Болгарии Дондуков-Корсаков был назначен шефом 9-й Тырновской дружины, получившей название Дондуковской. С 30 августа 1879 г. состоял членом Государственного совета Российской империи.

В 1880 г. Дондуков-Корсаков командовал войсками Харьковского военного округа и был временным харьковским генерал-губернатором, в 1881 г. занимал тот же пост в Одессе, а в 1882-1890 гг. был главноначальствующим на Кавказе и командующим войсками Кавказского военного округа. Под его председательством образована была комиссия, которая выработала новое положение об управлении Кавказом, введенное в 1883 г., также стоит отметить преобразование военно-народного управления и введение военно-конской повинности. При нем кавказские источники минеральных вод (пятигорские, железноводские, кисловодские, подкумские, кумагорские, абастуманские и боржомские) признаны имеющими общественное значение и приступлено к правильному их устройству. За эти труды был удостоен алмазных знаков к ордену св. Александра Невского.

Среди прочих наград имел ордена св. Владимира 2-й степени с мечами (27 декабря 1868 г.) и св. Андрея Первозванного (13 октября 1888 г.). В 1881 году его именем был назван бульвар в Софии.

Был похоронен в родовой усыпальнице в с. Полоном Порховского уезда Псковской губернии.

Жена — Надежда Андреевна Кологривова (1821-1887), фрейлина двора (1837), вдова графа Г.П. Коновницына и дочь генерала от кавалерии А.С. Кологривова. Много занималась благотворительностью и за свою деятельность была пожалована в кавалерственные дамы ордена св. Екатерины (малого креста) (1879).

КАРАМЗИН ВЛАДИМИР НИКОЛАЕВИЧ

Родился 5 (17) июня 1819 г.  Младший сын историка и поэта Н.М. Карамзина от второго его брака с Е.А. Колывановой, крестник родного дяди поэта П.А. Вяземского. Получил домашнее воспитание. В отличие от братьев, избравших военную карьеру, в 1836 г. поступил на юридический факультет Петербургского университета. По окончании обучения в августе 1839 г. начал службу во Втором отделении Собственной Его Императорского Величества канцелярии. В декабре 1848 г. перешел на службу в Министерство юстиции.

Весной 1854 г. во время Крымской войны погиб Андрей Николаевич Карамзин, старший из братьев. Существует известие о том, что Владимир Карамзин после гибели брата в том же 1854 г. «по собственному желанию отправился в Крым с запасом лекарств для оказания помощи раненым и больным». В 1854 г. при созыве Государственного ополчения Санкт-Петербургской губернии записался в него одним из первых, произведен в чин капитана и служил в Ямбургской дружине ополчения ротным командиром. За «усердную службу» в ополчении пожалован орденом Святого Станислава 2-й степени с короной в сентябре 1855 г. Сведений о непосредственном участии Владимира Николаевича в боевых действиях не выявлено, а в ряде источников отмечено его пребывание в Петербурге и окрестностях столицы в мае 1855 и январе 1856 г. Вероятно, он участвовал в охране побережья Финского залива от ожидавшейся высадки англо-французских десантов с кораблей вражеской эскадры вице-адмирала Р.С. Дондаса, действовавшей летом 1855 г. на Балтийском море. А.И. Карамзина в это время занимается сбором средств и медикаментов для раненых. По свидетельству А.Ф. Тютчевой, «Александра Карамзина, жена Владимира Николаевича, которая очень богата и всегда казалась исключительно поглощенной своей светской жизнью, со страстным интересом работает на помощь раненым».

По окончании войны служил в Сенате и участвовал в подготовке и проведении реформ Александра II. Будучи юристом, принимал участие в разработке судебной реформы 1864 г., служил в новых судебных учреждениях. Был активным членом «консервативной аристократической оппозиции» и входил в число соучредителей нового дворянского банка – Общества взаимного поземельного кредита. В 1868 г. был назначен сенатором (сначала в уголовном кассационном департаменте, затем — в первом) с одновременным производством в тайные советники.

Проживал в Петербурге в доме на Мойке, на углу Почтамтского переулка. В салоне своей матери общался с Пушкиным, был знаком с М.Ю. Лермонтовым и А.К. Толстым. Помогал историку М.П. Погодину в сборе материала для биографии Н.М. Карамзина, работа над которой длилась почти 20 лет. В 1867 г. он передал в дар Карамзинской библиотеке два портрета своего отца (работы А.Г. Варнека и А.Г. Венецианова) и часть рабочей его библиотеки.

По отзыву современников, Карамзин был чистокровный аристократ и джентльмен, поражавшей своей непомерной гордостью. Он был чрезвычайно красив и, когда хотел, обаятельно мил. Сам по себе он представлял оригинальный тип великосветского самодура или пресыщенного барина. Многое в нем было отчасти напускное, он скучал от полнейшего безделья и слишком пресытился всем, а нового не умел придумать. По жизни он легко всем увлекался и, приезжая каждое лето в свое имение Ивня, непременно привозил с собою новую причуду или новое увлечение. Так, например, одно лето он увлекался фотографией, усердно занимаясь ею, на следующее лето он пристрастился к музыке и привез из Петербурга учителя, у которого брал уроки, терпеливо просиживая у рояля по два, по три часа. На третий год он перенес свое увлечение на скотный двор и выписал коров и быков из Швейцарии. К концу лета ему все надоедало, он начинал тосковать и уезжал в Петербург скучающим барином.

В августе 1853 г. Карамзины основали в Ивне сахарный завод, существующий и поныне. В 1854 г. был сооружен главный дом их ивнянской усадьбы и заложен парк с редкими породами хвойных деревьев. Так началось создание обширного усадебного комплекса. Ныне на его территории расположен Ивнянский областной детский противотуберкулезный санаторий. В 1859 г. в парке было построено новое каменное здание Троицкой церкви, располагавшееся северо-восточнее главного усадебного дома.

Скончался от разрыва сердца в августе 1879 г. в своем имении в селе Ивне, где и был похоронен (могила не сохранилась). На завещанные им деньги близ Симбирска была построена больница для душевнобольных (ныне Ульяновская областная клиническая психиатрическая больница). Так как брак Карамзина был бездетным, то Ивня перешла по наследству к племяннику его жены графу К.П. Клейнмихелю.

Жена (с 19 апреля 1844 г.) — баронесса Александра Ильинична Дука (12.08.1820-08.09.1871), фрейлина двора (05.12.1837), дочь генерала И.М. Дуки и сестра по матери графини Клеопатры Клейнмихель. «Владимир Карамзин женится на Дуке, — писал князь П.А. Вяземский, — милой и образованной невесте, которая между прочими похвальными свойствами имеет около 200 тысяч годового дохода». Венчание было в Петербурге и посаженым отцом был Николай I. Принесла мужу в приданое обширные имения в Курской губернии в с. Макаровка и в с. Ивня. По воспоминания современницы, Карамзина «была не красавица, но чрезвычайно привлекательной наружности, все в ней было изящно и аристократично. Большую часть жизни своей после замужества она болела сильнейшими головными болями, от которых не могли вылечить ее ни купанья во всех морях Европы, ни воды всевозможных курортов целого света, которые она ежегодно посещала». Скончалась после долгой болезни и была похоронена на кладбище Александро-Невской лавры.

КАРАМЗИНА ЕКАТЕРИНА АНДРЕЕВНА

Князь Вяземский Андрей Иванович (1754-1807) был русским чиновником и литератором из рода Вяземских, строителем городской усадьбы на Волхонке и подмосковной усадьбы Остафьево. От связи с графиней Елизаветой Карловной Сиверс (1746-1818) князь и имел внебрачную дочь Екатерину Андреевну, родившуюся в 1780 г. и получившую фамилию Колыванова от старого названия города Ревеля, где она родилась.

В 1786 г. А.И. Вяземский женился на ирландке Дженни О,Рейли, «ставшей» в России Евгенией Ивановной. От этого брака он имел дочь Екатерину Андреевну Щербатову (1789-1810) и сына Петра Андреевича Вяземского (1792-1878), известного русского поэта и писателя. Обе дочери князя А.И. Вяземского имели одинаковое имя «Екатерина Андреевна» и их, вероятно, путали из-за этого.

Андрей Иванович передал внебрачную дочь на воспитание княгине Оболенской – своей тетушке, но после выхода в отставку забрал Екатерину к себе. Выросшая без материнской любви и ласки, Екатерина всем сердцем приняла отцовскую семью. Она искренне полюбила брата, часто гуляла с ним, но еще чаще приглашала Петра в библиотеку, насчитывавшую более 17 тысяч томов. Читателями этого обширного собрания были многие известные люди, и, в частности, писатель Карамзин.

В молодости Екатерина Андреевна была необыкновенно красива. Ф.Ф. Вигель писал в своих «Записках»: «Если бы в голове язычника Фидиаса могла блеснуть христианская мысль и он захотел бы изваять Мадонну, то, конечно, дал бы ей черты Карамзиной в молодости…».

В 1804 г. Колыванова Екатерина Андреевна стала второй женой писателя и историка Николая Михайловича Карамзина, первая жена которого – Елизавета Ивановна Протасова, имея слабое здоровье, в марте 1802 г. родила дочь, а в апреле скончалась от послеродовой горячки. Дочь историка Н.М. Карамзина от его первого брака, Софья Николаевна Карамзина (1802-1856), с 1821 г. – фрейлина двора, была в последующие годы близкой знакомой Пушкина и другом Лермонтова, хозяйкой популярного в 1840-х гг. петербургского литературного салона.

В своем втором браке с Екатериной Андреевной Колывановой Н.М. Карамзин имел еще девять детей, пятеро из которых умерли в детстве.

На вид надменная и недоступная, Карамзина умела, однако, располагать к себе людей и внушать крепкую к себе привязанность. В ней чувствовалась моральная серьезность и строгость, с которой невольно все считались. Была умна, образованна, за что говорит одно уже то, что литературный салон Карамзиных после смерти самого Карамзина в 1826 г. не только не закрылся, но и расцвел, и в течение 30–40-х гг. был одним из культурнейших центров Петербурга. Карамзины ежедневно принимали по вечерам, попросту, по-семейному, за чайным столом. Убранство комнат было самое незатейливое: мебели по стенкам с неизбежным овальным столом, окна со шторами, но без занавесок. Современники замечают, что, собственно говоря, «карамзинский» дом был единственный в Петербурге, в гостиной которого собиралось общество не для светских пересудов и сплетен, а исключительно для беседы и обмена мыслей.

Мальчишкой-лицеистом Пушкин вдруг влюбился в Екатерину Андреевну и послал ей любовное письмо. Она показала его мужу, в результате чего они призвали Пушкина и «жестоко намылили ему голову».  Впоследствии Пушкин сильно привязался к Карамзиной и вспоминал о ней во все серьезные минуты своей жизни. Сама же Екатерина Андреевна, будучи девятнадцатью годами старше, относилась к Пушкину как к сыну. Участие в его судьбе – причем, самое горячее – Екатерина Андреевна принимала неизменно. Когда за стихотворение «Свобода» поэту грозила ссылка, только заступничество Карамзиных спасло Пушкина от наказания. В критические моменты жизни Пушкин обращался к Екатерине Андреевне. И ее, одну из немногих, он хотел увидеть перед смертью…

Екатерина Андреевна участвовала в работе мужа над «Историей государства российского», правила корректуру и считывала привозимые из типографии экземпляры. После его смерти помогла Д.Н. Блудову и К.С. Сербиновичу закончить и издать последний 12 том.

Хозяйка салона поддерживала отношения и с императорским двором, но все прекрасно знали, что кругом ее общения был не царский двор, а друзья покойного мужа. Екатерина Андреевна хранила завещанные супругом традиционные воззрения: монархизм, патриотизм, религиозность. Но такие приверженности вовсе не исключали свободы мнений и   независимости суждений. В 1830-е гг. салон Карамзиной располагался в доме на Моховой, затем на Михайловской площади, еще позже на Гагаринской улице. Несмотря на частую перемену адресов, у Екатерины Андреевны сохранялась атмосфера добра и сердечности. Со свойственной русской души щедростью Карамзина готова была поддерживать салон, невзирая ни на какие трудности, в том числе, и материальные.

После ее смерти в 1851 г. дом опустел навсегда… Но никогда не забудутся строчки из «Евгения Онегина», посвященные карамзинскому салону и самой Екатерине Андреевне:

В гостиной, истинно дворянской,

Чуждались щегольства речей

И щекотливости мещанской

Журнальных чопорных судей.

Хозяйкой светской и свободной

Был принят слог простонародный,

И не пугал ея ушей

Живою странностью своей.

КАРАМЗИНА СОФЬЯ НИКОЛАЕВНА

Софья Николаевна Карамзина родилась 5 (17) марта 1802 г. в фамильном имении при селе Покровское (Бортное) Мценского уезда Орловской губернии. Рождение дочери крайне обрадовало Н.М. Карамзина, в письме И.И. Дмитриеву тот пишет: «Милый друг, я отец маленькой Софьи. Лизанька родила благополучно, но еще очень слаба. <…> Я уже люблю Софью всею душою и радуюсь ею.» Однако вскоре у матери Елизаветы Ивановны развилась «послеродовая горячка», как в то время называли послеродовой сепсис, от которой та скончалась.

Как фрейлина двора, Софья Карамзина имела доступ к царской семье. Этим объясняется сохранившееся письмо весны 1841 г. от бабушки Лермонтова Е.А. Арсеньевой с просьбой похлопотать о прощении внука, возвращавшегося из краткого отпуска в ссылку на Кавказ.

Софья Николаевна со временем перешла в возраст старых дев, внешней красотой она никогда не отличалась, доброго характера тоже не имела, была склонна к новостям всякого рода, особенно светским. Помогала Екатерине Андреевне вести салон, где встречалась столичная интеллигенция, молодежь, приятельствовавшая с детьми Карамзиных. Частыми гостями салона были – Пушкин, Жуковский, Виельгорский, князь Вяземский, А.И.Тургенев.

Софья Николаевна просила брата Андрея при встрече с Дантесом проявить деликатность, потому что он и так уже пострадал и одному Богу известно насколько он виноват… и Андрей Карамзин встретится с Дантесом и будет развлекаться вместе с ним.

Ее неистощимое жизнелюбие заражало окружающих. Даже злоречивый Ф.Ф. Вигель говорил ей: «Не иначе как вы владеете неким притягательным талисманом; из всех знакомых мне женщин вас любят больше всех – а между тем вы многих обижали, одних по необдуманности, других по небрежности. Я не нахожу даже, чтобы вы когда-либо особенно старались быть любезной. И что же? Вам все это прощают; у вас такой взгляд и такая улыбка, перед которыми отступают антипатия и недоброжелательство». Ее талант «громко говорить то, что думаешь, даже в присутствии человека, о котором она говорит» и не наживать себе врагов отмечала и М.А. Щербатова. Однажды, не желая того, она ранила самолюбие столь любимого ею поэта. В письме к сестре она рассказывала, что по ее просьбе Лермонтов написал в ее альбоме стихи, сказав: «если стихи мне не понравятся, порвать их, и тогда он напишет мне другие. Он не мог угадать вернее!» Стихи Софье Николаевне не понравились, она вырвала из альбома этот лист «и, разорвав его на мелкие кусочки, бросила на пол. Он их подобрал и сжег над свечой, очень сильно покраснев при этом и улыбаясь, признаться, весьма принужденно. Маменька сказала мне, что я сошла с ума, что это глупый и дерзкий поступок, словом, она действовала столь успешно, что довела меня до слез». Но Лермонтов «сказал, что благодарен мне, что я верно сужу о нем, раз считаю, что он выше ребяческого тщеславия. Он попросил обратно у меня альбом, чтобы написать что-нибудь другое, так как теперь задета его честь».

Скончалась 4 (16) июля 1856 г. в Петербурге, похоронена возле отца на Тихвинском кладбище Александро-Невской лавры.

Клейнмихель Екатерина Петровна

Екатерина Клейнмихель с тетушкой Елизаветой Карамзиной

В числе четверых внуков историографа Н.М. Карамзина, свекра Авроры Карловны, II поколение его потомков, была княжна Екате­рина Петровна Мещерская (1846-1924), фрейлина (с 01.12.1866) императрицы Марии Александровны.

Она, по воспоминаниям современников, в том числе ее младшей дочери Веры Владимировны, в молодости была «известной красави­цей», а также «прекрасной и бесстрашной наездницей». Дальний родственник княжны граф С.Д. Шереметев, встре­чавшийся с Екатериной Петровной в петербургском обществе в моло­дые годы, писал о ней много лет спустя: «Долгое время являлась она в свете и имела успех. Она была красива, хорошо сложена и внушительна <…>, могла нравиться и наружностью и разговором…».

В 1871 г. в Петербурге состоялась ее свадьба с офицером лейб-гвардии Преображенского полка графом Владимиром Петровичем Клейнмихелем (1839-1882). Этот брак положил начало линии графов Клейнмихелей – потомков Н.М. Карамзина.

Владимир Петрович был сыном государственного деятеля, генерала от инфантерии, главноуправляющего путями сообщения и публичными зданиями, графа Петра Андреевича Клейнмихеля (1793-1869) и Клеопа­тры Петровны, урожденной Ильинской (1811-1865). После окончания Пажеского корпуса (1857) Владимир Петрович в чине прапорщика был определен в лейб-гвардии Преображенский полк. Участвовал в усмирении Польского мятежа (1863). В чине поручика был назначен полковым адъютантом (1863), а затем адъютантом вели­кого князя Николая Николаевича-старшего (1864). В 1874 г. произве­ден в полковники, а в 1876-ом назначен командиром лейб-гвардии 4-го Стрелкового Императорской Фамилии батальона и пожалован званием флигель-адъютанта. Неоднократно отличался во время участия в Рус­ско-турецкой войне 1877-1878 гг., за что был произведен в генерал- майоры (1878) с зачислением в Свиту Его Императорского Величества. 10 апреля 1879 г. был назначен командиром лейб-гвардии Преоб­раженского полка. Скончался от воспаления легких в возрасте 43 лет.

Екатерина Петровна была матерью четверых детей (двух сыно­вей – Петра и Николая и двух дочерей – Марии и Веры), когда у нее обнаружились признаки чахотки. По совету врачей семья в 1881 г. из Петербурга переехала на жительство на Южный берег Крыма, в Кореиз. Здесь Владимир Петрович приобрел небольшой участок земли, на кото­ром вскоре был построен двухэтажный каменный особняк усадебного типа – «большой дом». После смерти мужа Екатерина Петровна осталась одна с четырьмя детьми на руках. Она стала их «опекуншей и получила <.> пожиз­ненно», помимо имения Кореиз, еще четыре имения, которые Влади­мир Петрович унаследовал «от своей тетушки Александры Ильиничны Карамзиной» (1820-1871). Он заранее распределил их между детьми: Марии досталось самое крупное имение Дмитриевское Белго­родского уезда Курской губернии, Петру – майорат Рыжково, состояв­ший из трех имений, находившихся в шести верстах от Курска, Нико­лаю – большое имение Лютовка Богодуховского уезда Харьковской губернии, а Вере – небольшое имение Студенок Обоянского уезда Кур­ской губернии.

Помимо этого, в 1888 г. Екатерина Петровна, по завещанию свое­го дяди Александра Николаевича Карамзина (1815-1888), получила в собственность в Ардатовском уезде Нижегородской губернии все его состояние – имение Макателемы «с просьбой лишь обеспечить <…> [его вдову Наталью Васильевну] пожизненно и поддержать его благотворительные учреждения…», что, по свидетельству Веры Владимировны, «было свято исполнено». По ее же словам, кроме «длинного низенького домика», в котором жила чета Карамзиных, в состав имения входили: церковь, здания приюта, бога­дельни и больницы, грунтовые сараи и зимний сад, обширные леса, где местами были богатые залежи железной руды, для переработки которых А.Н. Карамзин построил железоделательный завод, названный в честь жены Ташинским.

Овдовев, Екатерина Петровна целиком посвятила себя детям, управ­лению имениями и благотворительности. Главное внимание она уделяла воспитанию детей. Все они получили домашнее образование и воспитание. Их обучали иностранным языкам, верховой езде, музыке, пению и танцам. Строгий распорядок дня вклю­чал закаливающие процедуры и гимнастику. Дети принимали участие в домашних спектаклях и семейных праздниках, к которым своими рука­ми готовили подарки (вышивки и другие поделки). В теплое время года они ухаживали за растениями в устроенных ими «собственных сади­ках». Впоследствии сыновья продолжили свое образование в учебных заведениях Москвы и Петербурга, а дочери были пожалованы в фрейлины.

А в имении Кореиз они, будучи детьми, росли в обстановке обще­ния Екатерины Петровны, с одной стороны, с представителями царской семьи и ее окружения, с другой – со своими родственниками. Из числа первых здесь около полугода «жил великий князь Николай Николаевич-старший, бывали великий князь Сергей Александрович и великая княгиня Елизавета Федоровна, сербская королева Наталья с сыном Александром, будущим королем Сербии», император Александр III с супругой и другие. Из родственников в Кореиз к Екатерине Петровне часто приезжа­ли Гончаровы, Озеровы, Шаховские и ее тетя Елизавета Николаевна Карамзина, младшая дочь историографа.

В свою очередь, графиня с детьми нередко гостила в имении Гонча­ровых Ильицыно Рязанской губернии, в Царском Селе под Петербургом у Озеровых, в Москве в доме на Никитской в семье своего брата князя Н.П. Мещерского, а в 1888 г. всей семьей побывала в имении Макателемы у А.Н. Карамзина.

Вместе с тем, Е.П. Клейнмихель растила детей в большом уважении к памяти отца. Вера Владимировна впоследствии вспоминала, что они, будучи детьми, увлекались пением военных песен и маршей, «пели <…> восторженно» песню 4-го Стрелкового Императорской Фамилии бата­льона, «потому что в [ней] упоминалось имя Папа».

Не забывали в семье и имя ее знаменитого предка Н.М. Карамзина, портрет которого хранился в доме в золоченой раме. По сло­вам В.В. Клейнмихель, дети «очень любили <…> читать чудную иллю­стрированную книгу под названием «Живописный Карамзин».

Большое внимание Екатерина Петровна уделяла управлению хозяй­ством имений. После смерти мужа она дважды прикупала землю, увеличив площадь имения Кореиз почти вдвое. Здесь со вре­менем появились: двухэтажный «маленький домик», дом садовника, конюшня с кучерской, каретным сараем «и всякого рода кладовыми и сеновалами», мост, коровник с громадной людской над ним, оранжерея, небольшая ферма и птичник. Здесь же были: декора­тивный парк, переходивший местами в лес, плодовые сады, виноград­ник, питомник и огород.

Хорошо налаженное хозяйство приносило небольшой доход: излишки продукции продавались на месте, без посредников. Когда в имении не было гостей, а семья находилась в отъезде, небольшой доход приносили и оба дома: их сдавали отдыхающим.

Графиня принимала активное участие и в управлении хозяйством других доставшихся ей в наследство имений, была в курсе всех дел. В помощь себе она нанимала надежных управляющих, которые вели хозяйство в соответствии с ее распоряжениями. Имения Курской и Харьковской губерний были получены Екате­риной Петровной «в очень запущенном виде», тем не менее, она, по выражению Веры Владимировны, «как всегда, и этому делу отдалась всей душой».

Екатерина Петровна вместе с детьми обычно в мае месяце отправ­лялась в одно из них, чаще всего в Рыжково, куда нередко приезжали и родственники. Когда же дети повзрослели и стали вести хозяйство в имениях самостоятельно, она, «по обыкновению» жила в имении Макателемы. Здесь она «помогала восстанавливать <…> больницу после пожара, наладила по ставку туда минеральной воды из местных источников, которые стали называться Графинскими». «Живя в Крыму и слыша рассказы об отчаянном положении приез­жающих больных, большей частью учащейся молодежи и бедной интеллигенции», Е.П. Клейнмихель занялась благотвори­тельностью.

В 1884 г. она основала в Ялте Общину сестер милосердия «Всех скорбящих Радость» Российского общества Красного Креста с целью оказания медицинской помощи малоимущим и бедным больным, стра­давшим туберкулезом. Спустя год, в сухом и светлом подвальном поме­щении одной из местных церквей ей удалось на свои средства устроить общежитие для таких больных, но мест в нем для всех, кто нуждался в помощи, не хватало.

Благодаря усилиям Екатерины Петровны, покровительству и мате­риальной помощи членов императорской семьи, в первую очередь, императрицы Марии Федоровны, а также поддержке других лиц были собраны денежные средства, необходимые для строительства двух­этажного здания Общины в Ялте. Городская Дума выделила для этого участок на Садовой улице. Здание было построено в 1886 г. В нем и обосновалась Община. Позднее часть больных помещалась также в шести небольших пансионах-дачах, в устройстве которых графиня принимала участие в 1894 г. Екатерина Петровна лично следила за работой Общины и принимала участие в организации в ее пользу благотворительных концертов, спек­таклей и лотерей.

Созданием Общины не исчерпывалась благотворительная деятель­ность графини. В конце 1880-х гг. она пожертвовала часть своей земли, расположенной у выезда из имения Кореиз, для строительства двухэтажного каменного здания церковно-приходской школы. В 1905 г. она же предоставила «маленький домик» для больных офицеров и на свои средства наняла медицинскую сестру для ухода за ними.

Е.П. Клейнмихель нередко выезжала с детьми за границу, в европей­ские города Ментону, Париж, Баден-Баден, Венецию, Рим. В один из своих приездов в Ментону в начале 1890-х гг., желая помочь бедным больным из числа соотечественников, находившихся за границей, она приняла участие в организации комитета под покровительством вели­кой княгини Анастасии Михайловны. На средства, собранные при ее участии, был открыт «маленький пансионат для бедных чахоточных русских» на вилле, специально снятой для приема больных.

Благотворительная деятельность графини была высоко оценена. 21-го декабря 1916 г. она была пожалована в кавалерственные дамы ордена Святой Екатерины. В грамоте к ордену за подписью импера­трицы Марии Федоровны говорилось: «В ознаменование Нашего к вам благоволения и в память великих заслуг перед родиной деда вашего, выдающегося русского историка Карамзина, со дня рождения коего ныне исполнилось сто пятьдесят лет, Мы с соизволения Государя Импе­ратора, приняли вас в число дам меньшего креста Св. Великомученицы Екатерины…».

Октябрьская революция застала Екатерину Петровну в Кореизе. События, происходившие в Крыму после прихода к власти большеви­ков, нашли отражение в ее воспоминаниях, охватывающих последние полтора года ее жизни на родине. В апреле 1919 г. она вместе с дочерью Верой Владимировной и М.А. Гончаровой, вдовой своего двоюродного брата А.И. Гончарова, уехала из Севастополя через Константинополь и Мальту в Париж, где и скончалась в возрасте 78 лет.

Клейнмихель (фон Эттер) Мария Владимировна

Мария Владимировна Клейнмихель в детстве. Из альбома князя Петра Андреевича и княгини Веры Федоровны Вяземских

Графиня Мария Владимировна Клейнмихель (01.07.1872, Санкт-Петербург – 01.01.1951 (1950), Хельсинки, Финляндия) – старшая дочь Е.П. Клейнмихель, фрейлина (с 02.04.1895) импе­ратрицы Александры Федоровны.

Будучи фрейлиной, Мария Владимировна 14 (26) мая 1896 г. присутствовала в Успенском соборе Московского Кремля на одном из важнейших событий общественной жизни России того времени – на коронации императора Николая II и его жены Александры Федоровны.

Фрейлинский стаж М.В. Клейнмихель ограничился тремя года­ми: 29 мая 1898 г. она вышла замуж за Ивана Эмиля (Johan Emil) Севастьяновича фон Эттера (24.07.1863, Харкоборг, Финляндия – 12.10.1938, по др. данным 22.03.1941/11.09.1941, усадьба Хайкко близ Порвоо, Финляндия), поручика лейб-гвардии Семеновского полка.

Он был сыном героя Русско-турецкой войны 1877-1878 гг., гене­рал-лейтенанта Севастьяна Альбрехта (Sebastian Albrect) Павловича фон Эттера (1828-1883) и Эмилии Ивановны, урожденной фон Якобсон (1842-1923).

После окончания Пажеского корпуса (1883) И.С. Эттер был зачис­лен в чине прапорщика в лейб-гвардии Семеновский полк, в котором ранее служил, в том числе командиром, его отец. Иван Севастьянович командовал ротой, затем батальоном. Успешно продвигаясь по службе, был произведен в полковники (1904). С 14 ноября 1909 г. стал коман­диром 5-го гренадерского Киевского полка. Произведенный 22 ноября 1913 г. в генерал-майоры с зачислением в Свиту Его Императорского Величества, он был назначен командиром лейб-гвардии Семеновского полка. Имел большое число наград. Как участник Первой мировой войны был награжден орденом Св. Георгия 4-ой степе­ни (30.01.1915) и Георгиевским оружием (03.02.1915). Службу окончил в чине генерал-лейтенанта.

Один из современников, его однополчанин Ю.В. Макаров, дал моло­дому Ивану Севастьяновичу такую характеристику: «Высокий, с бород­кой под царя, элегантный блондин, он принадлежал к самому большо­му петербургскому свету и по себе, и по жене <.. .> Он был скромный, воспитанный юноша, с прекрасными манерами и с хорошими средства­ми, что всегда ценилось в гвардии. Свободно говорил по-французски и по-английски». Тот же современник писал о Марии Вла­димировне как об «очень симпатичной, очень доброй, очень богатой и очень знатной девице…».

Венчание будущих супругов состоялось в Петербурге в Введенском соборе лейб-гвардии Семеновского полка, где, как был похоронен отец невесты. После свадьбы новобрачные на время отправились в имение Дмитриевское Белгородского уезда Кур­ской губернии (ныне село Дмитриевка Яковлевского района Белгород­ской области), назначенное Марии Владимировне отцом в наследство от матери.

Вот как описала его В.В. Клейнмихель: «В Дмитриевском <.> [име­лись] два маленьких флигеля для гостей <.> Они были построе­ны в ста саженях от большого дома, впереди него, по обе его сторо­ны. Между ними и большим домом начиналась громадная лужайка с красивыми клумбами, пересеченная несколькими дорожками, и конча­лась на большом расстоянии каменной оградой, окаймленной высоки­ми кустами сирени. За стеной высилась красивая старинная каменная белая церковь, с высокой и не менее красивой колокольней». Парк украшали «чудные аллеи» – липовые и дубовые. Здесь же была богадельня, имелись скотный двор, конюшня и другие хозяйственные по стройки. Дом к приезду М.В. и И.С. Эттеров был приведен в порядок, комнаты, предназначенные для них, отремонтированы.

Постоянным местом жительства супругов был Петербург, затем Москва, где они, как прежде, общались с представителями царской семьи и ее окружения.

Дмитриевское – не единственное имение Эттеров. Иван Севастьяно­вич Эттер в Финляндии владел усадьбой Хайкко (Haikkon Kartano). Он унасле­довал ее от отца, который приобрел ее в 1871 г. Хайкко с главным домом, построенным в 1913 г. на месте сгоревшего прежнего дома, домом управляющего и другими строениями находилось в 6 киломе­трах от города Порвоо.

Выйдя в отставку в июле 1915 г., И.С. Эттер с семьей уехал в свою усадьбу, а когда в России произошли события октября 1917 г., остался в Финляндии, где был председателем объединения лейб-гвардии Семеновского полка за рубежом. А Мария Владими­ровна, как стало известно недавно, хранила здесь семейные реликвии, привезенные ею с собой – портреты Карамзиных и Мещерских в подлин­никах, в том числе портреты А.Н. и С.Н. Карамзиных кисти П.Н. Орлова (1836 г. и 1840 г.), портреты Е.Н. Мещерской, П.И. Мещерского с сыном Николаем, В.П. Мещерского (?) работы художника Ж.О. Барда (1835 г.), а также портрет своей прабабушки Е.А. Карамзиной неизвестного авто­ра (кон. 1830-х гг.).

МЕЩЕРСКАЯ ЕКАТЕРИНА НИКОЛАЕВНА

Родилась 22 сентября 1806 г. Дочь Николая Михайловича Карамзина от второго его брака с Екатериной Андреевной Колывановой. Начиная с 1804 г. каждое лето Карамзины проводили в усадьбе Остафьево, а зимой жили в Москве в доме на Большой Дмитровке, а потом на Воздвиженке.

В 1816 г. они переехали в Петербург, где 27 апреля 1828 г. Екатерина Николаевна стала второй женой подполковника в отставке князя Петра Ивановича Мещерского (1802-1876).

Она — улыбкой, движением и лицом очень напоминала своего отца. С детства была окружена интересными людьми. Письма к ней и ее письма — важный источник для исследования истории жизни Пушкина, Вяземского, Лермонтова, Тютчева и других. Поэт В.А. Жуковский 24 ноября 1818 г. написал ей в альбом стихотворение, которое так и назвал: «В альбом Е.Н. Карамзиной»; позже П.А. Вяземский написал стихотворение «Ночь в Ревеле» (1843) с пометой «Посвящается княгине Е.Н. Мещерской».

С Пушкиным Екатерина Николаевна была знакома с 1817 г. Поэт впервые увидел ее одиннадцатилетней девочкой. Вполне естественно, что в ту пору она никак не могла его заинтересовать. А новая встреча произошла только после возвращения поэта из Михайловской ссылки. Он впервые приехал в Петербург в мае 1827 г., где встретился с Карамзиными, а в июле уже выехал в Михайловское, где были написаны «Арион» и посвященный ей «Акафист». После замужества встречалась с Пушкиным в салоне своей матери, в доме Вяземских и в доме своего мужа. Входила в круг друзей поэта, особенно в последние годы его жизни, и постоянно бывала в его доме.

Пушкин в сопровождении Софьи Карамзиной провожал 26 мая 1834 г. до Кронштадта уезжавшую за границу семью Мещерской (муж и сын Николай), а об их возвращении он справлялся у жены 25 сентября 1835 года. Гибель поэта потрясла Екатерину Николаевну. Она безмерно негодовала на тех, кто пытался выгородить Дантеса.

По свидетельству современников, князь Мещерский уступал в смысле ума и характера своей жене, которая играла в семье первую скрипку. Он был добрый простак и жене не по плечу, она же до самого венца не знала, идти ли ей замуж за него или нет. Неудивительно, что в их доме господствовал культ Карамзина и карамзинские традиции; в начале царствования Александра II, в эпоху либеральных преобразований, салон княгини Мещерской считался одним из центров консервативной дворянской оппозиции. Она принимала гостей каждый вечер, приезжавших к ней уже после бала. К ней являлись иногда около 4-х утра, и это никого не удивляло. Нередко гости уходили уже поздним утром. По словам А.Ф. Тютчевой, княгиня Мещерская была женщина болезненная и в то же время очень капризная в выборе своих друзей. Гости, интересовавшиеся политикой, поднимались к ней наверх, и там разгорались жесткие и страстные споры.

С конца 1850-х гг. Мещерские подолгу жили заграницей, чего требовало слабое здоровье Екатерины Николаевны. В 1860-х гг. Екатерина Николаевна много общалась с Л.Н. Толстым и по его просьбе подробно рассказывала ему о своих встречах и беседах с Пушкиным. Л.Н. Толстой в своих дневниках о супругах Мещерских отзывался с одной стороны, как о «хороших людях», где чувствовал себя «очень приятно» и «отводил у них душу»; но, познакомившись с ними поближе, признавался, что они не его люди: «Мещерские отвратительные, тупые, уверенные в своей доброте, озлобленные консерваторы».

Из воспоминаний сына Екатерины Николаевны (В.П. Мещерского): «Мать моя, старшая дочь великого Карамзина, была олицетворением высокой души в лучшем смысле этого слова; подобной ей русской женщины я не встречал: ум ее был замечательно светел и верен, сердце никогда не билось ни слабо, ни вяло, оно всегда билось сильно и горячо; Россия была культом ее души; в каждой мысли и в каждом слове ее слышалось вдохновение правды и благородства. Оттого речи ее покойный Тютчев называл: la musique une belle âme (музыка прекрасной души). Пошлость, ложь и сплетни она одинаково презирала, и все это, вместе взятое, несмотря на то, что она, больная, никуда не выезжала, делало ее гостиную в пятидесятых годах средоточением не только политической жизни, но патриотизма и благородства».

Княгиня Мещерская умерла от воспаления крови в ноябре 1867 г. в Париже, тело ее было перевезено в Россию и похоронено на Тихвинском кладбище Александро-Невской лавре. Захоронение утрачено в советское время.

Норденшельд Нильс Густав

Родился 12 октября 1792 г. в южной Финляндии (которая была тогда частью королевства Швеция) в семье полковника Г.А. Норденшельда (1745-1821), брата алхимика А. Норденшельда (1754-1792).

Н.Г. Норденшельд изучал минералогию в Гельсингфорсе и в Швеции. Затем был назначен инспектором шахт Великого Княжества Финляндского c 1809 г. Описал и обнаружил множество полезных ископаемых, ранее неизвестных в Финляндии и России.

В 1820 г. издал трактат «Bidrag till närmare kännedom af Finlands mineralier och geognosie», который стал первым научным руководством по финским полезным ископаемым. Он также опубликовал ряд статей в иностранных журналах, которые принесли ему известность далеко за пределами Скандинавии.

Согласно широко распространенной, но противоречивой истории, александрит был обнаружен Норденшельдом в день шестнадцатилетия царевича Александра 17 апреля 1834 г. и назван «александритом» в честь будущего царя — Александра II.

В 1828 г. был назначен главой недавно созданного Горного департамента Финляндии, которым он оставался до своей смерти. В 1840 г. он получил звание почетного доктора философии, а в 1845 г. стал статским советником.

В 1849 г. Норденшельд исследовал то, что было известно как «уральский хризолит», и обнаружил, что это разновидность андрадитового граната богатого зеленого цвета. В 1854 г. он предложил для него название демантоид («похожий на алмаз»).

После гибели мужа в 1854 г. в войне с турками Авроре Карловне пришлось столкнуться с необходимостью принятия ряда решений по вопросам хозяйствования. По приглашению Авроры Карловны в Нижнем Тагиле в 1850-е гг. появились иностранные специалисты. Здесь они получали большие суммы за выполнение особых поручений, пользовались бесплатно квартирами, мебелью, прислугой и экипажем. Не без основания управляющий тагильскими заводами П.Н. Шиленков писал в Петербург, что «тагильские заводы представляют род оселка, на котором всякий безнаказанно может оттачивать свои идеи и поглощать значительные суммы». К таким прожектерам из числа иностранцев следует отнести химика Августа Маркса, прибывшего из города Бадена для внедрения на Выйском заводе так называемого «мокрого способа» получения меди из руд. Более двух лет этот химик безуспешно пытался проводить свои опыты, израсходовал на их проведение более 115 тысяч рублей, не добившись положительных результатов, никому ничего не объяснив, неожиданно возвратился на родину в Германию. А на смену ему прибыл другой «химик», провизор А. Пернер. Как и следовало ожидать, Пернер оказался в вопросах металлургии дилетантом, за год работы ничего не сделал, и Аврора Карловна обратилась к профессору Гельсингфорского университета Нильсу Норденшельду с просьбой завершить начатое дело. К приезду Норденшельда на заводе отнеслись очень сдержанно, тем более что новый посланник заводовладелицы не представил своего проекта, а приступил к проведению экспериментов по личному плану. Вскоре переписка заводоуправления с главной конторой Демидовых в Петербурге запестрела жалобами на профессора, заслуживающим упрека за то, что он «допускает над собой влияние рабочих-негодяев, уволенных с завода и нашедших у него покровительство».

Нордешельд же в свою очередь докладывал Карамзиной, что подозревает служащих центральной лаборатории в умышленном искажении анализов производимой им продукции. Дело кончилось тем, что Нордешельд оставил занятия на заводах и возвратился в Финляндию. По поводу его отъезда заводоуправление оправдывалось тем, что его методы, «может быть и хороши, но в целом для заводов приемлимы быть не могут по причине дороговизны…».

Нильс Норденшельд, принадлежавший к дворянскому роду Норденшельдов, был женат на сестре Ларса Габриэля (Лаврентия Гавриловича) фон Хаартмана – Маргарете фон Хаартман. Отличавшие весь род Норденшельдов энергия и стойкость перешли к сыну Нильса Густава, Адольфу, унаследовавшему, кроме того, от отца страсть к естественным наукам. С юного возраста Адольф Эрик сопровождал отца в экспедициях по сбору минералов по всей Финляндии и на удивление умело и быстро научился находить нужные образцы.

Адольф Эрик Норденшельд стал всемирно известной и легендарной личностью после того, как в 1878–1879 гг. на корабле «Вега» прошел по северному пути из Европы в Азию – так называемому Северному Морскому пути. Уже до этого он был известен в мире как выдающийся исследователь Арктики, который руководил многими научными экспедициями, в частности на Шпицберген и Гренландию, и который пытался достичь Северного полюса. Большую часть своих исследований Норденшельд проводил в Швеции, хотя родился и получил образование в Финляндии, где и хранится собранная им обширная картографическая библиотека.

Адольф Норденшельд познакомился с баронессой Анной Маннергейм, дочерью президента надворного суда Выборга графа Карла Густава Маннергейма, двоюродного брата Авроры Карловны, с которой заключил брак 1 июля 1863 г.

Подменер Клеменс (Клементий Григорьевич)

Клементий Григорьевич Подменер был директором Банка внешней торговли, совладельцем Чонгарских соляных промыслов.

Купец 1-й гильдии Клементий Григорьевич Подменер в 1898 г. значится лишь членом Общества вспоможения нуждающимся ученицам Александровской женской гимназии. Проживал на Галерной, 20 с сыном Николаем Клементьевичем (учился в гимназии К. Мая в 1883-1885 гг.).

По данным “Всего Пб на 1904 год”, Клементий Григорьевич Подменер – коммерции советник, деятельность связана с Русским торгово-промышленным коммерческом банком в Санкт-Петербурге, фондовой биржей; член Инзерского горно-заводского общества. Проживал по Большой Конюшенной, 27. В 1913 г. – с женой Марией Зиновьевной, на Дворцовой набережной, 24.

Можно предположить, что Людмила и Мария Подменер – это дочери Николая Климентьевича (о которых, впрочем, достоверной информации в настоящее время нет). Возможно, они учились в Александровской гимназии на Гороховой, 20, попечение о которой взял на себя Клементий Григорьевич.

1 февраля 1894 г. в Санкт-Петербурге дочь Подменера Евгения (1871-1958) вышла замуж за Анатолия Павловича Демидова, внука Авроры Карловны. Часть участка усадьбы в Ваммельсуу вместе с виллой Подменер передал А.П. Демидову.

Ростопчина Евдокия Петровна

Евдокия Сушкова родилась в Москве 23 декабря 1811 г. Ее отцом был действительный статский советник Петр Васильевич Сушков, матерью – Дарья Ивановна Пашкова. Мать умерла от чахотки, когда девочке не было шести лет. Поскольку отец был постоянно в разъездах по службе, ее с двумя младшими братьями взял к себе дед – Иван Александрович Пашков. Детство Евдокия провела в усадьбе Пашкова на Чистых Прудах.

Домашнее образование было поручено гувернерам, которые как могли обучали детей истории, географии, арифметике. Из языков в программу входили русская грамматика, французский и немецкий. Конечно, полагалось уметь музицировать на фортепиано и танцевать. В доме деда была большая библиотека и Додо, так звали девочку в семье, изучив самостоятельно еще и английский с итальянским, читала в подлиннике Гете, Шекспира, Шиллера, Данте, Байрона. Пушкин и Жуковский были ее кумирами.

Если учесть, что мать отца перевела “Потерянный рай” Мильтона, его брат – Николай Васильевич Сушков – был поэтом и драматургом, а он сам писал на досуге стихи, то ничего удивительного в том, что Додо уже в 12 лет начала писать стихи. Она показывала их ученику Благородного пансиона Лермонтову, студенту университета Н. Огареву, читала в салоне дяди Николая Васильевича Сушкова в Старопименовском переулке.

В восемнадцать лет Додо вывезли в свет. Живая и остроумная она имела успех. К тому же, в списках ходили ее стихотворения, которые привлекали своей музыкальностью и простосердечием. Случалось, она сама читала в салоне свои стихи или пьесы, и слушатели не скучали. На всю жизнь ей запомнился Новый 1831 год в Благородном собрании, где Лермонтов преподнес в подарок мадригал “Додо”.

Ее первое стихотворение “Талисман” появилось в альманахе “Северные цветы” в 1831 г. По одним источникам Петр Вяземский – знакомый Сушковых – взял у Додо черновик. По другим – он на свой страх и риск просто переписал стихотворение из ее тетради. От Вяземского “Талисман” попал к редактору альманаха “Северные цветы” Дельвигу, который его и опубликовал.

О своей сестре Сергей Сушков писал: “Она имела черты правильные и тонкие, смугловатый цвет лица, прекрасные и выразительные карие глаза, волосы черные… выражение лица чрезвычайно оживленное, подвижное, часто поэтически-вдохновенное, добродушное и приветливое…” И еще: “Одаренная щедро от природы поэтическим воображением, веселым остроумием, необыкновенной памятью, при обширной начитанности на пяти языках, замечательным даром блестящего разговора и простосердечною прямотою характера при полном отсутствии хитрости и притворства, она естественно нравилась всем людям интеллигентным”. Ею был увлечен князь Александр Голицын. Она отвечала взаимностью. Может, он и был “Талисманом”. Но ее родня браку воспротивилась.

Среди поклонников Додо был граф Андрей Ростопчин. Он был красноречив, остроумен, обладал чувством юмора. В общем, Додо он понравился. Но не более того. К тому же, у Андрея Ростопчина была неважная репутация гвардейского “шалуна” и кутилы. Предложение выйти за него замуж Додо отклонила. Родня негодовала: отказать из-за капризов жениху, в знатности и богатстве с которым мало кто мог сравниться было непростительно. Додо понимала, что от нее не отстанут, замуж выйти придется (и еще неизвестно за кого), а если нет большой любви, то на нормальные отношения в семье надеяться можно. Да и мысль стать знатной богатой графиней Ростопчиной едва ли не приходила в голову Додо.

На второе предложение Андрея Ростопчина, которого теперь ждали с нетерпением и страхом, что оно не последует, Додо ответила согласием. Свадьба состоялась 28 мая 1833 г. Сначала молодые поселились в особняке Ростопчиных на Б. Лубянке, 14. Потом уехали в имение и вернулись к зиме.

Брак вызвал много пересудов. Всем было известно, что Додо не дали выйти замуж за Александра Голицына. Андрей Ростопчин тоже пытался жениться, но против его выбора была мать. Сказалась и зависть: “уплыл” такой завидный жених. Для многих это был скоропалительный брак по расчету. Он и был таким.

Через много лет Ростопчина написала, что “она вошла в мужнин дом без заблуждений… но с твердою, благородною самоуверенностью, с намерением верно и свято исполнять свои обязанности, – уже не мечтая о любви, слишком невозможной, но готовая подарить мужу прямую и высокую дружбу”. Многие источники утверждают, что брак был неудачным, и что причиной этого был Андрей Ростопчин, которого интересовали только кутежи, карты и лошади.

Осенью 1836 г. Ростопчины приезжают в Петербург в дом на Дворцовой набережной. Она принимает в своем доме весь свет столицы. Сама она – желанная гостья в кабинетах-гостиных В.А. Жуковского и В.Ф. Одоевского, во “фрейлинской келье” А.О. Смирновой-Россет. Она принята в салоне В.А. Соллогуба, куда допускались только мужчины. Для нее было сделано редкое исключение. Ее с радостью встречали в доме Карамзиных. С одной стороны, литературное творчество и салоны, с другой – светская жизнь. Муж живет сам и не мешает жить ей. Евдокия Ростопчина – в зените славы и блеска.

Додо серьезно увлеклась Андреем Карамзиным, сыном историка Николая Карамзина. Об этом говорит целый цикл стихов, посвященный Андрею Карамзину. Роман с Андреем Карамзиным угас. Но любовь эта оказалась на всю жизнь. Когда графиня узнала о гибели Карамзина в Крымской кампании, а это был 1854 г., она написала: “…цель, для которой писалось, мечталось, думалось и жилось, – эта цель больше не существует; некому теперь разгадывать мои стихи и мою прозу…”.

Первый ее сборник стихов 1829-1839 гг. вышел в Петербурге в 1841 г. За ним последовали романы в стихах и прозе. Имя женщины-драматурга не сходило с афиш театров.

Личное знакомство ее с Лермонтовым произошло в феврале 1841 г. у Карамзиных, когда Лермонтов приехал с Кавказа в свой последний отпуск. «И двух дней было довольно, чтобы связать нас дружбой, – писала Ростопчина. – Принадлежа к одному и тому же кругу, мы постоянно встречались и утром и вечером; что нас окончательно сблизило, это мой рассказ об известных мне его юношеских проказах; мы вместе вдоволь над ними посмеялись, и таким образом вдруг сошлись, как будто были знакомы с самого того времени». Она всегда хранила подаренный Лермонтовым в прощальный вечер альбом, где поэт оставил свое последнее посвящение ей.

Но помимо ее воли воспоминания об Андрее Карамзине не давали покоя. Печаль грозила перейти в нервное расстройство. По ее совету-настоянию Ростопчин увез жену за границу. Шел 1845 г. Как только Ростопчины приехали, графиню вызвал шеф жандармов граф Орлов и объявил волю императора: графиня Евдокия Ростопчина впредь не должна появляться при дворе. Причиной гнева было стихотворение Ростопчиной “Насильный брак” (сентябрь 1845 г.), в котором в иносказательной форме осуждалась политика России в отношении Польши.

Муж удивился, как это его умница Додо попала в такую глупую историю, собрал свою галерею картин, а их была не одна сотня, и увез жену в Москву. Ростопчин купил дом на Садовой (сейчас Садовая-Кудринская улица, 15), устроил в нем картинную галерею и зажил, как он и привык жить: тройки, балет, Английский клуб. Жене он опять предоставил возможность жить, как она того хочет. Додо на отведенной ей половине дома устроила литературный салон. “Субботы” на Садовой посещали Ф.Н. Глинка, Н.В. Гоголь, М.П. Погодин, Ф.И. Тютчев, молодые А.Н. Островский и Л.Н. Толстой, Я.П. Полонский, А.М. Майков, Л.А. Мей, актеры М.С. Щепкин и И.В. Самарин.

Об этом времени сын М.П. Погодина писал: “Графиня Евдокия Петровна Ростопчина… была в апогее своей лирической славы и красоты. В Москве она жила на широкую ногу в своем прекрасном доме на Садовой… Ее талант, красота, приветливость и хлебосольство влекли к ней и подкупали в ее пользу всех, а вдали, как в тумане, мерцал над нею ореол мученичества, испытанного, как говорили, в III отделении за ходившее по рукам стихотворение ‘Насильный брак'”.

Но мир менялся. Ушли Пушкин, Лермонтов. В 1852 г. не стало Жуковского и Гоголя. Их сменили демократы-разночинцы. Поэтесса Ростопчина начала замалчиваться, на ее публикации печатались оскорбительные рецензии. От литературы стали требовать общественно значимых ценностей. В 1848 г. под влиянием европейских событий она написала Погодину: “Хотелось бы на часок быть Богом, чтобы вторым, добрым потопом утопить коммунистов, анархистов и злодеев; еще хотелось бы быть на полчасика Николаем Павловичем, чтобы призвать на лицо всех московских либералов и демократов и покорнейше попросить их, яко не любящих монархического правления, прогуляться за границу”.

Политическая полемика в форме стихов или в прозе сильно досаждала поэтессе. Ее произведения перестали пользоваться популярностью. Новое поколение “литераторов”, захватившее “Современник”, развернуло настоящую травлю поэтов и писателей, не желавших приносить себя в жертву их “демократическим” бредням.

Если бы только это. Евдокия Ростопчина теряла популярность в свете. На смену приходили молодые покорительницы сердец. Она болезненно осознавала необходимость смены светского амплуа. Дом на Садовой пришлось продать из-за неудачных финансовых операций мужа. Для человека обычного положение неприятное, может быть тяжелое. Но на Евдокию Ростопчину все это производило чрезвычайно тягостное впечатление.

Лето 1857 г. она проводила в подмосковной усадьбе Ростопчиных Вороново. Там и узнала, что у нее не просто упадок сил, а рак. Она вернулась в город, надеясь, что лечение поможет. Но становилось хуже. Жила она в доме свекрови на Новой Басманной улице (сейчас это сильно перестроенный дом 16). В нем она умерла 3 декабря 1858 г. Отпевали ее в церкви Петра и Павла на Новой Басманной. Была похоронена на старом Пятницком кладбище в Москве. Тайный советник П. Дурново записал в своем дневнике: «Графиня Ростопчина, молодая, умерла в Москве от рака желудка: она прославилась своими поэтическими произведениями и своей легкомысленной жизнью».

От брака с Андреем Федоровичем Ростопчиным у Евдокии Петровны было две дочери и сын:

Ольга Андреевна (05.09.1837-19.12.1916[9]), крещена 16 сентября 1837 г. в Исаакиевском соборе, крестница И.В. Васильчикова и княгини А.Г. Белосельской-Белозерской. Замужем за графом Иосифом Торниелли-Брузатти-ди-Вергано, дипломатом и итальянским посланником в Румынии. В 1880-е гг. была пожалована в кавалерственные дамы испанского Ордена Королевы Марии Луизы. Похоронена на кладбище Банье в Париже.

Лидия Андреевна (25.10.1838-1915), писательница, жила на скромную пенсию, получаемую от императора, последние годы провела в Париже.

Гектор Андреевич (12.12.1839-09.08.1879), полковник, был женат на Марии Григорьевне фон Рейтлингер, имел двух сыновей Бориса (р. 1874) и Виктора (р. 1878).

Многие источники утверждают, что от внебрачной связи с Андреем Николаевичем Карамзиным она имела двух дочерей. Они носили фамилию Андреевские и воспитывались в Швейцарии.

Мария Андреевна Андреевская, была замужем за Петром Ивановичем Приклонским, помещиком Ардатовского уезда. Брак был неудачным. Оставив мужа, она уехала за границу, где вскоре умерла от чахотки.

Ольга Андреевна Андреевская (Голохвастова) (1840-1897), писатель-драматург, автор ряда пьес психологического характера, две из них ставились на сцене Александринки. В 1863 г. вышла замуж за писателя Павла Дмитриевича Голохвастова (1838-1892). Работал Павел управляющим на Ташинском железном заводе, владельцем которого был брат Андрея Карамзина, Александр Николаевич Карамзин.

Кроме того, у Ростопчиной был внебрачный сын от Петра Павловича Альбединского (1826-1883):

Ипполит Петрович Альбединский (1845-после 1917), носил фамилию Иванов, в 1864 г. особым указом ему было дозволено принять фамилию воспитателя и пользоваться правами его состояния; гофмейстер двора, Минский вице-губернатор.

Спренгтпортен Георг Магнус (Егор Максимович)

Родился в 1740 г. в городе Борго (Порвоо) в Финляндии в семье Магнуса Вильгельма Спренгтпортена и Эльзы Катарины Ульфспарре аф Броксвик. Его отец, сподвижник Карла XII, проведший 14 лет в плену в Тобольске, умер через три года после рождения сына, в 1744 г. В 1752 г. Эльза Катарина Спренгтпорт определила одиннадцатилетнего сына в учрежденный Адольфом Фредриком стокгольмский кадетский корпус. Спустя четыре года он начал службу в Свеаборге в чине унтер-офицера. Судя по всему, служба Георга Магнуса Спренгтпортена в Свеаборге была высоко оценена начальством: когда в 1757 г. началась Померанская война, Августин Эренсверд взял его с собой в поход. Первое время Спренгтпортен служил при штабе шведских войск адъютантом графа Ферсена, а позже — в элитной части под командованием своего брата Якоба Магнуса Спренгтпортена. В 1761 г. за заслуги был произведен в капитаны. После войны он достаточно долгое время оставался без постоянной должности. В 1766 г. Спренгтпортен входил в комиссию по мероприятиям, связанным с обороной Финляндии, выполняя различные разведывательные задания. В ходе работы комиссии он ознакомился с приграничными областями Швеции и составил мнение о ведении боевых действий в условиях этих районов.

В 1770 г. Спренгтпортен был произведен в майоры и направлен в легкий драгунский полк под командованием своего брата. В этом же году был пожалован от шведского короля титулом барона. Спренгтпортен принимал участие в последнем риксдаге так называемой «Эры свободы». Убедившись в его недееспособности, он решил примкнуть к своему брату Якобу Магнусу Спренгтпортену, поддержавшему в 1772 г. государственный переворот Густава III. Он помог брату склонить гарнизон Свеаборга на сторону нового короля. За эту помощь король произвел его в подполковники, а на следующий год он получил звание полковника и должность командира легких драгун. В 1777 г. Спренгтпортен был назначен командующим Саволакской бригадой. После этого он начал разрабатывать планы обороны Финляндии на случай войны с Россией. Был составлен подробный устав для легких частей, уделялось внимание мобильности войск в условиях лесной местности с обилием водоемов, огневой мощи и стрелковым навыкам, а также использованию особенностей ландшафта. Более того, он даже устроил в своем служебном имении на собственные средства неофициальную кадетскую школу для мальчиков, снискав тем самым уважение не только своих подчиненных, но и всего финляндского офицерства.

К 1786 г. Спренгтпортен обладал богатым военным опытом. Будучи выпуск­ником Стокгольмского военного корпуса, он принимал участие в Семилетней войне. Командование в 1770-х гг. Саволакской бригадой позволило ему приобрести административный опыт, ведь он отвечал не только за боеспособность соединения, но и повседневную жизнь его солдат и офицеров, взаимоотношения с местной админи­страцией и населением. Уже в это время проявилось в полной мере его способность к убеждению. Это качество он будет в дальней­шем постоянно использовать.

Вероятно, в начале 1780-х гг. Г.М. Спренгтпортен занялся написанием раз­личных проектов, в центре которых находилась его родная Финляндия. В 1785 г. он начал постепенное сближение с российским послом в Гааге Степаном Алексееви­чем Колычевым. В одном из своих писем шведский барон изложил послу разрабо­танный план по достижению независимости Финляндии при помощи России. Дис­сидентская деятельность Спренгтпортена была в это время на руку Санкт-Петербургу. И уже в 1786 г. ему пришлось сделать непростой выбор «между шведским “про­свещенным абсолютизмом” Густава III и российским “просвещенным абсолютиз­мом” Екатерины II».

Службу Спренгтпортена Екатерине II (1786-1796 гг.) нельзя назвать слишком успешной. Получив звание полковника, он стал камергером Высочайшего Двора в сентябре 1786 г. Сам Спренгтпортен в формулярном списке от 1818 г. не упоми­нает факт того, что в русскую службу он вступил именно в звании полковника, ука­зывая качестве первого чина в русской армии генерал-майорство. Но производство в генералы состоялось лишь 21 октября 1786 г. Вступив в русскую службу, Спренгтпортен перестал был иностранцем, могущим рассчитывать на преференции при Дворе. Его место было определено теперь Табелью о рангах и старшинством при производстве в чин.

Казалось, начавшаяся русско-шведская война (1788-1790 гг.) должна была вы­двинуть Спренгтпортена на первый план. Однако, как отмечали впоследствии специ­алисты, практические советы «знатока Финляндии» лишь мешали достижению по­ставленной цели. Для самого барона война оказалась крайне неудачной. За участие в войне против Швеции Абский гефгерит (окружной суд) приговорил его к смертной казни, и приговор был утвержден королем Густавом III. Сам он получил ранение, о тяжести которого приходится лишь догадываться. Правда, Екатерина II в рескрипте от 8 апреля 1790 г. князю Г.А. Потемкину отметила, что барон получил настолько тяжелые раны, что «сам … не в силах служить на предстоящую кампанию». При этом он позаботился о дальнейшей судьбе сына, имевшего на тот момент уже чин капита­на русской армии, которого перевели на турецкий театр военных действий.

Вероятно, несостоявшаяся Аньялская конфедерация во главе со Спренгтпортеном мешала Екатерине II завершить войну с северным соседом. Присутствие в Санкт-Петербурге личного врага шведского короля, а тем более его участие в переговорах было недопустимо. Для нейтрализации барону был пожалован орден Св. Анны первой степени и предоставлен отпуск для лечения на «Бережских водах».

В сложившейся ситуации Спренгтпортен посчитал себя оскорбленным недо­верием императрицы, которой он написал два письма. Первое письмо из Аахена датировано 10 мая 1791 г. и упоминается в «Памятных записках» А.В. Храповицко­го. В нем речь шла о невыплате положенного жалованья через придворного банки­ра Ричарда Сутерладна. В новом письме через два месяца Спренгтпортен просил уволить его из армии, но с производством в следующий чин и выплатой пенсиона. Это вызвало неудовольствие со стороны императрицы, о чем свидетельствует ее письмо кабинет-секретарю П.И. Турчанинову: «Петр Иванович. Вторичное письмо Спренгтпортена о увольнении его прила­гаю. Во-первых, генерал-порутчичьяго чина я не даю при отставке никому. Второе, выправься о нынешнем его содержании. Третье, что он от меня получил? И потом доложи мне скорее, завтра, или в субботу».

Отставка была недолгой и носила формальный характер. Об этом свидетель­ствует факт выплаты Спренгтпортену в течение последующих лет жалованья с уче­том рационов, денщиков и штаба в размере почти 4,5 тыс. руб. Нахождение его за границей заставило Кабинет индексировать выплату «с дополнением курса рубля».

С 1 января 1795 г. началось старшинство барона Спренгтпортена в звании генерал-поручика. Его служба не была связана с действующей армией и носила «ка­бинетный» характер. К тому же она оказалась краткосрочной. Как писал сам Спренгтпортен, «чувствуя себя слабым к отправлению действительной службы … просил вторично позволения отправиться к водам». Находясь за границей, он продолжал получать пенсионы. Кроме того, русская казна покрывала и долги «отставного» генерала. Сам он упомянул, что был оплачен его долг голландскому барону Гопе в размере 5 тыс. франков.

Таким образом, переход на русскую службу не оправдал надежд Спренгтпортена. Участие в русско-шведской войне окончательно привязало его к России. Не имея широких связей при Дворе, он стал одним из многих иностранцев, числившихся в русской армии. Вместе с тем, даже во время многолетнего «лечения» на водах, он продолжал свою «службу» и получал значительное жалованье.

С первых месяцев пребывания в Санкт-Петербурге Спренгтпортен поддер­живал контакты с Великим Князем Павлом Петровичем и его супругой Великой Княгиней Марией Федоровной. Вступивший на престол Павел I немедленно начал наводить в армии свои порядки. Возвращение в Россию ознаменовалось для барона пожалованием в полные генералы 31 марта 1798 г. Он не без удовольствия отмечал, что ему «было отдано все следующее со дня отставки». Несомненно, это позволило несколько улучшить его материальное положение. Уже с сентября того же года он появляется на званых обе­дах в узком кругу. Но все же Спренгтпортен не стал их завсегдатаем, принимая участие лишь в наиболее значимых мероприятиях. Например, 22 июля 1799 г. он был приглашен на обед по случаю тезоименитства императрицы Марии Федоровны.

Павел I использовал барона там, где он мог проявить себя, как казалось им­ператору, в лучшей степени. В начале 1799 г. ему было поручено осмотреть погра­ничные укрепления в русской Финляндии. Спренгтпортен намеревался принять участие в военном походе в Италию. Однако неудачное падение и перелом руки во время инспекционной поездки помешали ему осуществить это намерение.

До конца лета 1800 г. Спренгтпортен вел привычный для него образ жизни. Но «по выздоровлении был призван Его Величеством в Гатчину и оставался при нем до получения повеления отправиться во Францию». Его присутствие на «ве­черних кушаньях» вместе с членами императорской фамилии и наиболее близких Павлу I лиц фиксируется Камер-фурьерским журналом за июль – декабрь 1800 г. Вероятно, 25 сентября 1800 г., уже получив распоряжение провести переговоры с Первым консулом Французской Республики Наполеоном Бонапартом о возврате русских пленных, захваченных в Италии и на о. Корфу, он последний раз встретил­ся с императором.

Находясь в Европе, Спренгтпортен вступил в активную переписку с предста­вителями Франции, о чем свидетельствуют документы его личного архива.

Во время пребывания в Европе Спренгтпортен сблизился с майором М.Ф. Ставицким 2-м (1778-1841), принявшим на себя значительную часть канцелярской ра­боты. В частности, Ставицкий отвечал за подготовку соглашений с германскими курфюрстами, через чьи земли должны были пройти русские солдаты. В то время как Спренгтпортен находился в Берлине, Ставицкий совершал по­стоянные поездки по Германии. Современники отмечали здешнюю дороговизну жизни, а потому «местные командировки» требовали существенных расходов. Например, для ведения дел в Лейпциге в ноябре 1800 г. было выдано из казенных сумм 25 чер­вонцев только на оплату прогонов «за четырех лошадей мне [Спренгтпортену – прим. авт.] и майору Ставицкому».

Согласно разработанному в марте 1801 г. плану пять колонн численностью 1300 солдат каждая должны были прибыть в г. Наумбург на саксонской границе к 23 апреля/5 мая. К этому времени следовало решить все вопросы, связанные с обеспечением военных колонн продовольствием, офицеров квартирами. Несмотря на очень короткий срок, Ставицкому в целом удалось решить поставленную перед ним задачу. Так, 11 мая 1801 г. он парафировал подобное соглашение с представи­телями Саксонии. В Дрездене его подписал Спренгтпортен. Через неделю анало­гичное соглашение было подписано с Пруссией. Результатом кропотливой деятельности явилось возвращение 6732 чел., вклю­чая 154 офицера.

Еще будучи в столице, Спренгтпортен получил от Павла I распоря­жение от 27 сентября 1800 г. о назначении его шефом мушкетерского полка, а 10 октября «мушкетерскому барона Спренгтпортена полку» с рескриптом были отправлены знамена. Однако барон очень быстро растратил «кредит доверия», ведя в Европе раз­гульный образ жизни. Будучи противником показной роскоши и мотовства, Павел I крайне отрицательно отнесся к тем балам, которые его представитель давал в евро­пейских городах. На смену милости приходит неудовольствие. Это проявилось в изменении характера и содержания переписки. На свою последнюю депешу Спренгтпортен получил ответ не от императора, как это было ранее, а от вице-канцлера Ф.В. Ростопчина. Правда, некоторые исследователи приписывают ее авторство С.А. Колычеву. В лаконичной записке ему недвусмысленно было указано на то, что «ничем другим, кроме выдачи пленных» он заниматься не должен, а по выпол­нении миссии следовало вернуться в Россию. В целом Спренгтпортену удалось выполнить возложенную на него императо­ром Павлом I миссию, и русские пленные вернулись на родину. Однако в ее выпол­нении он сыграл в большей степени представительскую роль, ведя разгульный образ жизни за счет российской казны, тогда как всю рутинную работу выполнили другие.

Смерть Павла I спасла Спренгтпортена от опалы. Вступивший на престол Александр I высоко оценил дипломатические успехи Егора Максимовича, пожало­вав ему летом 1801 г. орден Александра Невского.

В 1802 г. Спренгтпортен возглавил экспедицию для военно-стратегического осмотра пограничных городов и крепостей Российской империи. Поездка предпо­лагала сбор общей информации, но не проведение топографических и картографи­ческих работ. Ее характер во многом определил и состав экспедиции: генерала со­провождали флигель-адъютант А.Х. Бенкендорф, майор М.Ф. Ставицкий, худож­ник Е.М. Корнеев. В этой экспедиции не было случайных людей. Бенкендорф вы­ступал в качестве удобного связующего звена с Санкт-Петербургом. Ставицкий положительно зарекомендовал себя во время совместной миссии в Европе. Корнеев же являлся на тот момент одним из наиболее талантливых молодых русских ху­дожников и в экспедицию он был включен как пенсионер Императорской Академии Художеств. В феврале 1802 г. генерал-адъютант Ливен разослал граж­данским губернаторам, через чьи губернии пролегал маршрут, распоряжение «ока­зывать [им] …во всех случаях всевозможное пособие». Этим же актом следовало сообщать в столицу о деятельности участников миссии. Губернаторы сообщали о пребывании Спренгтпортена и его спутников во всех подробностях. В своих мемуарах А.Х. Бенкендорф подробно описал те места в Сибири, ко­торые они посетили. География разъездов впечатляет. Крайней точкой на юге За­падной Сибири стали крепости Сибирской казачьей линии – Семипалатинская и Усть-Каменогорская. Дальнейший маршрут проходил через главные сибирские го­рода: Томск, Красноярск, Иркутск. Крайней восточной точкой экспедиции стала приграничная Кяхта – единственный легальный центр русско-китайской торговли.

Летом 1803 г. Спренгтпортен вернулся в Центральную Россию, откуда напра­вился к Царицыну, на Кавказ, в Малороссию, далее в Крым, Турцию и на о. Корфу, находившийся с 1802 г. под протекторатом России.

Исходя из имеющихся материалов, можно сделать следующие выводы. Как и в прежние годы, Спренгтпортен во время миссии выполнял представительские функции. Основную работу по сбору информации провели Ставицкий и Бенкен­дорф. Главный успех миссии был связан с творческой деятельностью Е.М. Корнеева, сделавшего многочисленные городские, пейзажные, этнографические наброски. В 1812-1813 гг. обработанные материалы были изданы в Париже К. Рехбергом и стали первым альбомом по этнографии России. После окончания экспедиции генерал снова вернулся к «финскому вопросу»: в 1805 г. предоставил на рассмотрение Александра I записки о положении дел в Польше и Финляндии с предложением в последней восстановить автономию в со­ставе Российской империи.

В годы русско-шведской войны 1808-1809 гг. Спренгтпортен ограничился ролью советника при генерале от инфантерии Ф.Ф. Буксгевдене, с которым у него возникли разногласия в вопросе будущего устройства Финляндии. Если взгляды Ф.Ф. Буксгевдена находились под влиянием системы государственного управления в Прибалтийских губерниях, то Спренгтпортен намеревался сделать Финляндию самостоятельным государством, хотя бы в составе Российской империи.

Одним из краеугольных камней финляндской внутренней автономии в соста­ве Российской империи стало «Положение об учреждении главного управления в Новой Финляндии». В исторической литературе встречаются разные трактовки ав­торства этого документа. Одни приписывают его исключительно Спренгтпортену, другие же отмечают участие в его редактировании военного министра А.А. Арак­чеева и генерала Б. фон Кнорринга. Барон Спренгтпортен предложил стройную систему управления Финляндией с ее подконтрольностью российским министрам и Комитету Министров в целом. Но император Александр I высказался за подотчет­ность Финляндского генерал-губернатора непосредственно перед императором.

В ноябре 1808 г. Александр I назначил Спренгтпортена первым генерал- губернатором Финляндии. Краткий период генерал-губернаторства (до июня 1809 г.) был крайне тяжелым. Еще не закончилась война. Местное население сталкивалось со множеством проблем. В этих условиях проявилась неготовность престарелого руководителя решать повседневные проблемы населения новых провинций. Будучи ответственным за продовольственное обеспечение и санитарно-эпидемиологическое состояние вверенной ему в управление территории, Спренгтпортен в неблагопри­ятных условиях по сути самоустранился от решения насущных вопросов, перело­жив эту задачу на плечи других чиновников.

В феврале 1809 г. генерал-губернатору докладывали о неблагоприятной ситу­ации в некоторых приходах. Местные аптеки не имели медикаментов и необходи­мого медицинского оборудования, чтобы бороться с наступающей эпидемией. К ре­шению проблемы подключился государственный секретарь и докладчик финлян­дских дел М.М. Сперанский. При его посредничестве было получено распоряжение Министра внутренних дел князя А.Б. Куракина о выделении необходимых аптеч­ных материалов Главным аптечным магазином в Санкт-Петербурге на сумму в бо­лее 5 тыс. руб. Подготовленные материалы приказано было отдать «тому, кто бу­дет прислан от генерала Шпренгтпортена». Но до сентября 1809 г. лекарства, ко­торые «с такой настоятельностью требовал» бывший генерал-губернатор, так и не были отправлены в Финляндию, т. к. в Санкт-Петербург не был отправлен чинов­ник с соответствующим поручением. Свое недоумение по этому поводу Куракин высказал в письме Сперанскому от 19 сентября 1809 г. К сожалению, наладить работу медицинской службы в этот период не удалось. Неоднократно же высказан­ные Спренгтпортеном требования обеспечить население провинций, страдающее «заразительными болезнями», медикаментами и медицинским оборудование, в те­чение нескольких месяцев не могло быть использовано, так как в начале генерал- губернатор никак не мог дать «сведения куда, какие и сколько потребно припасов», а затем «за оными не явился приемщик». В условиях продолжающейся войны продовольственный вопрос был одним из самых насущных. От оперативности его решения во многом зависела лояльность финнов по отношению к новой власти. Эта задача легла на плечи новоявленного генерал-губернатора. Но вместо того, чтобы для снабжения дешевым хлебом «бед­ных обывателей» закупать его в наименее пострадавших от войны провинциях са­мой Финляндии, Спренгтпортен намеревался осуществлять поставки водным путем из Тверской губернии, что, с одной стороны, могло негативно отразиться на снаб­жении хлебом столицы, а с другой – было чрезвычайно дорого.

В этот период была обозначена еще одна проблема, которая потребовала опе­ративного решения: взаимоотношения муниципалитетов и верховной власти в Новой Финляндии. Все вопросы, связанные с содержанием городского хозяйства, Спренгтпортен не без оснований считал сферой деятельности магистратов. Однако отсут­ствие денег заставляло последние обращаться к генерал-губернатору. Но на все свои просьбы они получали предсказуемый отказ, ибо «Финляндский генерал-губерна­тор… почитает сие дело вовсе до него не принадлежащим». Наконец, вопрос о том, кто должен заниматься уборкой нечистот в г. Куопио был решен только после личного вмешательства императора Александра I, который распорядился «для пре­кращения дальнейших переписок и во отвращение могущих иногда произойти от такой неопрятности заразительные болезни, очищение означенного города принять на счет военного и гражданского ведомств».

Неблагоприятное «наследство» досталось уже новому генерал-губернатору М.Б. Барклаю де Толли. Сам же Спренгтпортен при почетной отставке получил от императора Александра I титул графа Великого Княжества Финляндского и оче­редной пенсион. Тогда же ему была предоставлена «на всю жизнь аренды в Фин­ляндии. Бостель де Лилиендаль».

В конце жизни Спренгтпортен почти полностью отошел от дел. Зимой он жил в своем доме на Васильевском острове, а летом — в своем имении Хиетала в окрестностях Выборга. Правда, в 1812 г. он составил план создания национальных вооруженных сил Финляндии, но в целом более не участвовал в процессе руководства развитием государства. Умер он в октябре 1819 г., оставив мемуары, в настоящее время хранящиеся в РНБ в Санкт-Петербурге. Последние годы жизни Г.М. Спренгтпортен проводил со своей женой Варварой, которая пережила мужа почти на 30 лет.

СТУРДЗА РОКСАНДРА Скарлатовна

Роксандра Стурдза, появившаяся на свет в Кон­стантинополе 12 октября 1786 г., по рождению при­надлежала к знатнейшей и богатейшей фамилии Османской империи. Ее дед Константин Мурузи (грек по происхождению) был Молдавским господарем (1777-1782) и полиглотом. Влиятельность княжеского рода Мурузи обязывала найти подходящую партию для старшей дочери Султаны Константиновны (1762­-1836) – матери Роксандры. Честолюбивый отец оста­новил свой выбор на представителе молдавского бояр­ского семейства Стурдза – Скарлате Дмитриевиче (1750-­1816). Таким образом, в семье С.Д. Стурдзы объеди­нились ветви двух влиятельных родов – Стурдза и Мурузи, представители которых были господарями Молдавии и Валахии.

Отец Роксандры – Скарлат Дмитриевич Стурдза – получил обязательное для наследственного аристократа блестящее образование: окончил Лейп­цигский университет, – и начал служебную карьеру в Османской империи. В условиях геополитического противостояния двух империй православный С.Д. Стурдза, наследник одного из древнейших родов молдавского боярства, известного поддержкой борьбы христиан за освобождение от турец­кого гнета, оказался в ситуации личного вы­бора: сохранить верность служебной присяге османскому султану или встать под знамена освободителей малой родины от неверных, т.е. принять сторону России. Он выбрал последнее и во время российско-турецкой войны 1787-1791 гг. был членом дивана Молдавского княжества, который возглавляла российская админи­страция, подчинявшаяся главнокомандующему. Подписание Ясского мира усложнило положение Скарлата Дмитриевича при султанском дворе, и потому биографы Стурдза счита­ют политическую подоплеку основанием решения се­мьи эмигрировать в Россию. До конца прояснить ситуацию помогают документы, где Роксандра отмечает: «Мне было пять лет, когда родите­ли мои решились покинуть страну свою и поселиться в России».

Жизнь в новой северной стране, как свидетельству­ет семейная история, была нелегкой. Управлять мол­давскими имениями из Санкт-Петербурга, где отныне проживала семья Стурдза, было невозможно, а дли­тельные поездки через всю страну изматывали Скарлата Дмитриевича. Кроме того, обнаружились и до­вольно меркантильные причины – расстройство огромного состояния, оставленного в управление чу­жим людям. Проживать в Санкт-Петербурге большой семьей, где подрастало пятеро детей, было довольно накладно. Выходом стало переселение в провинцию. Дочь отмечает, что отец купил в Могилевской губер­нии имение (Устье) – «убежище для молдавских эми­грантов».

Бремя повседневных хлопот об устройстве имения, воспитании и образовании детей на новом месте с до­стоинством несла мать. Целеустрем­ленная и настойчивая дочь молдавского господаря преобразовывала жизненное пространство семьи в со­ответствии со статусными установками, немалое влия­ние на которые, несомненно, оказывала ностальгия по родным южным местам. Очень скоро белорусское имение Стурдзы могло похвалиться прекрасными са­дами, палисадниками и невиданными в северном кли­мате растениями. Султане Константиновне необходимо было взрастить наслед­ников в вере предков, светских понятиях и принципах, неотъемлемой составляющей чего было хорошее обра­зование.

Без сомнения, дочь растили в соот­ветствии с традициями семейного окружения Стурдза-Мурузи, но уже с поправкой на новое подданство родителей (Российская империя). Семья всерьез занималась воспитанием детей, не просто повторяя опыт своих родителей, а внося новое, требуемое временем. Эпоха «просвещенного» XVIII века выдвинула и но­вые социальные задачи, где образцом был европейски образованный человек, предъявив при этом серьезные требования к формированию личности не только мальчиков, но и девочек. Образцом женского стиля бытового поведения была «образованная женщина – особа, владевшая одним-двумя иностранными языками, умеющая прекрасно излагать свои мысли и в разговоре, и на бумаге; она следит за новинками литературы и искусства, занима­ется самообразованием. Такая женщина умеет под­держать разговор на любую тему; она играет на музы­кальных инструментах, танцует; всегда модно и уместно одета; ее манеры безупречны». Соответственно, дворянских дочерей обучали «наукам и искусствам», которые помогали реализовать господ­ствовавший идеал.

Усадьба Стурдзы напоминала академию: в ней постоянно жили несколько преподавателей, среди которых своей образованностью выделялся Jean Joseph Dopagne, прибывший вместе с ними из Турции. Именно учителя, по воспоминаниям Роксандры, скрашивали долгие зимние вечера в родительском доме. Результатом немалых педагогических усилий стала основательная образованность детей, включая дево­чек, свободно владевших французским, новогреческим и молдавским языками, сведущих в истории, филосо­фии и риторике.

Взросление детей определило очередной этап в жиз­ни семьи Стурдза, целью которого было совершен­ствование их образования и знакомство со светской жизнью столичной знати. В 1801 г. Роксандра с род­ными покидает провинциальную усадьбу в Могилев­ской губернии и переселяется в Санкт-Петербург. Судьбоносность этого события в мемуарах она связывает с «дней Александровых началом». Долгое затворничество семейства Стурдза в провин­ции не способствовало сохранению прежних связей в Санкт-Петербурге, а потому многообещающие кон­такты надо было создавать заново. Однако это проис­ходило плохо, со значительными усилиями и скром­ными итогами, среди служебных обид и семейных несчастий.

Роксандра начала осваивать светскую жизнь сто­лицы в скромном кружке («кружок греческих патрио­тов»). Провинциалка откровенно скучала в непривычной обстановке, но безропотно исполняла условности салонной среды. Смерть сестры вследствие вне­запной и скоротечной болезни стала тяжелой утратой для семьи, и особенно для Роксандры, которая лиши­лась друга детства. Очень скоро семью постигнет еще одно испытание – смерть старшего сына. Чтобы отвлечь дочь от тяжелого уныния, родители выхлопотали ей место фрейлины при дворе, что обязывало Роксандру вернуться к светской жизни (осень 1805 – первая половина 1806 г.). Постигшие семью испытания определенно стали фактором взросления девушки и переосмысления ничем не примечательного предыдущего опыта светской коммуникации. Отныне она – старший ребенок в семье; на нее возлагали надежды, и это ко многому обязывало.

В свою очередь, со стороны родителей дополни­тельным фактором усиленных забот о Роксандре было желание «пристроить дочь», внешне непримечатель­ную и без богатого приданного. Так как основой соци­альной жизни женщины являлось замужество, то семейное сообщество прилагало к этому значительные усилия. Те, кто не был замужем, в большинстве жили хуже, к ним относились с жалостью или даже подо­зрением. И в этом контексте служба фрей­линой при дворе расширяла для 19-летней Роксандры возможности устройства ее дальнейшей судьбы.

Приоритетом личных усилий девушки было возоб­новление благополучия семьи Стурдза, где на подходе вступления в столичное общество были еще младшие дети – брат Александр и сестра Елена. При дворе Марии Федоровны Роксандра сосредоточила вни­мание на старой графине Ш.К. Ливен, воспитательни­це великих княжон. Потраченные усилия были вознаграждены: она была замечена и допущена к частому общению с княжнами. Благоприятные отзывы влия­тельной графини Ливен о новой подопечной в обще­стве императрицы-матери обеспечили Роксандре расположение последней. Более того, вскоре Стурдзе стало известно, что она уже накануне фрейлинства у «вдов­ствующей». Именно графи­ня Ливен была центром всех интриг при Александре I; и от нее зависела дальнейшая судьба служащих людей.

Вторым центром обретения Роксандрой знакомств стал дом морского министра Чичагова, чему способ­ствовало давнишнее (на правах соседей по белорус­скому имению) знакомство с хозяином. При этом быть вхожим в дом адмирала непросто, его характеризуют «как, быть может, самый закрытый во всем Санкт- Петербурге». На приемах, устраиваемых министром Чичаговым, бывало много иностранцев, и судь­ба свела Стурдзу с влиятельными личностями эпохи, среди которых ревностный католик, идеолог политиче­ского консерватизма Жозеф де Местр и его брат, посол Наполеона в России, маркиз Арман де Коленкур.

Плеяда замечательных личностей среди знакомых Роксандры дополнилась и ее соплеменниками. В роди­тельском доме она сблизилась с князем Ипсиланти, сыном Валашского господаря, их родственником, ко­торый нашел прибежище в России. Но наиболее при­мечательным в своей жизни через призму десятилетий Роксандра Стурдза считает знакомство с графом И.А. Каподистрия, греческим патриотом, посвятив­шим жизнь идее освобождению родины и перешед­шим на дипломатическую службу к Александру I по­сле Тильзитского мира (1807).

Публичными оппонентами мыслителю и апологету католицизма в салоне Чичагова отваживались быть немногие. Но наделенная умом Роксандра осмелива­лась. Жозеф де Местр оценил и поддержал такое даро­вание начинающей собеседницы, что она отметила в своих «Записках»; особая склонность, выказываемая ей Местром, подтверждается его письмами. В лице Роксандры, которая выказывала склонность к мистике, великий оратор масонской ложи Жозеф де Местр, казалось, нашел благодатную почву для рас­пространения своих идей. Роксандра – желанная собеседница для Местра, по­скольку в ее существе имелось то, чего требовала «философская трапеза»: женственность ее манер и облика сочеталась с мужским складом ума и воли.

Как отмечает очевидец, «при дворе, где красота всегда предпочиталась уму, в Роксандре Скарлатовне Стурдзе видели только безобразнейшую из фрейлин, и все от нее отдалялись». Но долгождан­ный «случай» сблизил ее с молодой императрицей Елизаветой Алексеевной. Роксандра дала себя заме­тить одной из влиятельнейших женщин «молодого двора» – графине В.Н. Головиной, чье содействие обеспечило назначение Р.С. Стурдзы фрейлиной к жене царя Александра I.

Новая патронесса Роксандры – императрица Елиза­вета Алексеевна (урожденная принцесса Баденская) – выделялась интеллектуальностью, склонностью к уеди­нению, отстраненностью от политики и жизни двора, бездетностью и неудачной семейной жизнью. Роксандра разделяла бытующее мне­ние и «почитала ее несчастною, воображала, что она нуждается в женщине-друге, и готова была посвятить себя ей». «Фрейлиной ее величества императрицы», т.е. уже состоящей при Елизавете Алексеевне, Роксандра име­нуется с 1809 г. Именно эту дату можно считать рубежной в новом периоде жизни фрейлины Стурдзы: «…тогда ее распознали и невольно стали благоговеть перед необыкновенным превосходством ее ума».

Время, проведенное при государыне в качестве фрейлины (1811-1816), самое важное в ее жизни, а наблюдения, сделанные ею и занесенные в дневник, — самое ценное, что в нем есть. Ее живой и подвижный ум, впечатлительность, веселость, разговорчивость и умение сказать кстати — сразу обратили на себя внимание императора, и очень часто, посещая свою супругу, Александр I подолгу разговаривал с ее фрейлиной. Вскоре нашлась еще область, в которой Роксандра могла обнаружить пред государем много понимания и знания. События, предшествовавшие 1812 г., возбудили в душе императора религиозные колебания, и в одном из разговоров с Pоксандрой он обнаружил их. Чуткость, с которой она к ним отнеслась, еще более расположила его к ней.

В 1813 г. Роксандре удалось устроить дела отца, который в это время окончательно разорился, чему много способствовала война, и вследствие ряда тяжелых событий личной жизни был разбит параличом. Pоксандра, не желая обращаться к государю с непосредственной просьбой о помощи, воспользовалась тем обстоятельством, что письма придворных к иностранным дипломатам тайно вскрывали и докладывали государю. В письме к своему другу, австрийскому военному агенту при главной квартире, Роксандра подробно описала горестное положение ее семьи. Письмо дошло до государя, и он пожаловал ее отцу 10 тысяч годовой пенсии. Еще раньше ей удалось очень хорошо устроить брата Александра при министерстве иностранных дел.

Пережив вместе с царской семьей тяжелые дни 1811-1812 гг., она разделила и дни славы и радости 1814 и 1815 гг. Хотя императрица в 1813 г. временно и охладела к ней, но все же решила взять ее с собой за границу. 19 декабря 1813 г. Роксандра выехала из России в Германию, где провела с императрицей три года, полных богатыми впечатлениями и интереснейшими наблюдениями: она видела Германию, восторженно встречавшую русских как освободителей Европы от ига Наполеона, и ту же Германию, уже ненавидевшую и Россию, и русских. В Веймаре Pоксандра познакомилась с графом Альбертом Каэтаном Эдлингом, будущим ее мужем, который, впрочем, не произвел на нее сразу особенного впечатления. В это время ее внимание и были привлечены другим. Вопросы религии по-прежнему были для нее господствующими: в Бадене она сблизилась с баронессой Крюднер и Юнгом-Штиллингом и исхлопотала последнему у императрицы, ввиду его крайней бедности, пенсион и 1000 червонцев на уплату долгов. Кроме религии, Роксандра продолжала интересоваться и делом освобождения Греции. Между нею и графом Каподистрия, жившим в Швейцарии, завязалась оживленная переписка, сначала по греческому вопросу, перешедшая затем к другим, более общим, и наконец приведшая к тому, что Каподистрия сделал Роксандре письменное предложение.

Прибытие Александра I в Бруксал было для Pоксандры очень благоприятно. Он явно для всех оказывал ей свое внимание и разговаривал с ней по целым часам. Она воспользовалась этим вниманием как для того, чтобы рекомендовать Александру I Каподистрия в качестве дипломата (государь обещал вызвать его в Вену на конгресс), так и для того, чтобы рассказать ему про баронессу Крюднер и Юнга-Штиллинга.

Из Бруксала Роксандра сопровождала царскую семью и на конгресс в Вену, где встретилась со своими родными и с Каподистрия. Она внимательно следила за ходом дел конгресса, старалась привлечь внимание Александра I к делам балканского полуострова, передала ему даже записку о греческом вопросе, но вызвала в императоре лишь неудовольствие против себя. Неудаче в делах соответствовала и неудача в любви. Каподистрия прибыл из Швейцарии в Вену явно недовольный приглашением на конгресс и относился к Роксандре далеко не с прежним вниманием. При одном из свиданий с ней он вручил ей перстень с изображением бабочки, сгорающей на огне. Она поняла это как намек на перемену их отношений, как отказ от предложения и взамен прежней любви обещала Каподистрия дружбу.

Пробыв с государыней за границей и проводив ее в Россию, Роксандра в 1816 г. уехала вновь в Германию, как думали — надолго, если не навсегда: она выходила замуж за графа Эдлинга, министра иностранных дел и гофмаршала Веймарского герцога. Императрица расставалась с ней неохотно, так как привязалась к жизнерадостной фрейлине, с которой провела немало веселых минут. Однако Роксандра недолго прожила за границей.

Совершив с мужем путешествие по южной Германии и по Италии, в 1819 г. она прибыла в Петербург. При раздаче земель в Бессарабии ей было пожаловано 10 тысяч десятин земли, и она с мужем, видя, что при Дворе им не очень рады, решили поселиться в этом поместье, названном ими «Манзырь». В 1822 г. они переехали на юг. Поместье оказалось в дикой, хотя и плодородной местности; просвещенность и трудолюбие Роксандры вскоре дали свои плоды: у их одинокой усадьбы выросли многолюдные колонии. Pоксандра искусственно оросила прежде безводные местности, создала культуру винограда и тонкорунных овец, словом, из Манзыря устроила полную земледельческую колонию, образцовую во всех отношениях, с церковью, садом, училищем и госпиталем. На землях Роксандры не было крепостных: она пользовалась исключительно свободным наемным трудом. Часть года она проводила в Одессе, и ее дом был одним из центров просвещенного общества города. Широкая благотворительность привлекала к Роксандре любовь низших классов населения, и много учреждений связано с ее именем. Особенно благотворна была ее деятельность в годы чумы и холеры, посетивших юг.

В 1824 г. Роксандра для лечения здоровья отправилась за границу, побывала в Германии и Франции и вернулась в 1825 г. в Россию. Весь юг был занят путешествием императора, но до Pоксандры лишь в конце 1825 г. дошли известия о его здоровье и о прибытии государыни. Получив их, она собралась в путь, но, прибыв в Таганрог 15 декабря, не застала Александра I в живых. Императрица ждала ее давно, но присутствие Pоксандры после смерти Александра І казалось ей сначала тягостным и лишним. Первая же встреча показала императрице, что она неверно оценила деликатность своей прежней фрейлины: с необычайной чуткостью она коснулась самых больных мест души императрицы и сумела облегчить ее горе. Pоксандра не провожала тела государя до столицы, она вернулась в Манзырь, где и провела большую часть остальной своей жизни. На склоне лет она ездила на Ближний Восток, но впечатления ее от этого путешествия были тягостны. До конца своих дней Роксандра сохранила любовь к Греции и грекам, а равно и другим христианским народностям, жившим под игом турок, и картины их бедственного состояния, виденные ею на Востоке, причиняли ей много горя и страданий.

В 1829 г. Роксандра принялась за составление своих воспоминаний, доведенных ею до 1825 г., то есть до смерти императора Александра І. Содержание их посвящено большей частью жизни царской семьи, особенно характеристике императора Александра І, и описанию главнейших исторических событий, свидетельницей которых она была. Тонкая наблюдательность, ум, изящество и красота изложения делают эти записки ценным источником для изучающего личность императора Александра І и лиц, его окружавших. Появление записок Pоксандры в 1887 г. произвело огромное впечатление, так как во многом изменяло установившийся тогда взгляд на личность императора Александра І.

В 1843 г. Роксандра овдовела, а 16 (28) января 1844 г. умерла после продолжительной и тяжелой болезни. Похоронена на Воскресенском кладбище Одессы.

ТОЛСТАЯ АЛЕКСАНДРА АНДРЕЕВНА

Александра Андреевна родилась (предположительно) в Москве в семье графа Андрея Андреевича Толстого (1771-1844) и Прасковьи Васильевны (урожденной Барыковой; 1796-1879). Отец Александрин (так обычно ее называли) — гусарский полковник, предводитель дворянства Белевского уезда, советник Царскосельского дворцового правления, доводился младшим братом деду писателя Льва Николаевича, Илье Андреевичу Толстому. С 1826 г. семья проживала в Царском Селе. Воспитанием детей занималась мать, а помогала ей в этом деле двоюродная сестра, Прасковья Степановна Барыкова (1805-1844). Семья Александрин поддерживала теплые отношения с Вяземскими, Воейковыми, Томиловыми, Философовыми, Шостак, Сарычевыми. Братья Илья (1813-1879) и Василий (1813-1841), посвятили себя военной службе. Александрин и ее сестры Елизавета (1815-1867) и Софья (1824-1895) остались незамужними. Елизавета и Александрин поступили ко двору фрейлинами великой княгини Марии Николаевны и стали воспитательницами ее дочерей Евгении — Елизавета, а Марии — Александрин (с 1846 г.).

Педагогический талант Александры Андреевны Толстой оценили при дворе — в 1866 г. она была приглашена императрицей к воспитанию великой княжны Марии Александровны, единственной дочери Александра II. Эту должность Толстая исполняла до замужества воспитанницы в 1874 г. В знак признательности царской семьи за воспитание великой княжны Марии Александровны удостоена высшей награды для придворных дам — ордена Святой Екатерины (малого креста) (11.01.1874). В 1881 г. Александр II в своем завещании оставил благодарственные строки воспитательнице за заботы о его дочери, в подарок Александра Андреевна получила портрет (работы Винтергальтера) великой княжны в возрасте 18 лет.

Александра Андреевна познакомилась со Львом Николаевичем Толстым весной 1857 г. в Швейцарии, где она была с «малым Двором» великой княгини Марии Николаевны. Одно из первых восторженных впечатлений об Александрин записал Толстой в Дневнике, признаваясь, что готов был в нее влюбиться, если бы не разница в возрасте. Тогда и началась их многолетняя дружба, которая, по мнению самой Александрин, «опровергала общепринятое фальшивое мнение насчет невозможности дружбы между мужчиной и женщиной».

Александрин была старше своего племянника на 11 лет. Но Толстой, уверяя, что для тетки она слишком молода, шутливо в письмах называл ее «бабушкой». «Бабушка» жила в столице, потому встречи с племянником были нечасты, но его приезды в Петербург всегда рассчитывались на встречи с Александрин. Толстая писала: «Его натура была настолько сильнее и интереснее моей, что невольно все внимание сосредотачивалось на нем, а я была лишь второстепенным лицом, donnant la replique». Но для молодого Льва Толстого его «бабушка» стала настоящим другом и наставником. Они дружили и переписывались почти всю жизнь и вместе активно пытались ее облагораживать.

Лев Николаевич делился с Александрой Андреевной своими литературными замыслами, читал в ее семье произведения. А когда писатель заинтересовался судьбами декабристов и временем Николая I, просил содействия Александры Андреевны в получении нужных материалов. Однажды Александрин рассказала Толстому о Василии Алексеевиче Перовском, любовь к которому она пронесла через всю свою жизнь. Эта история о замечательном ярком человеке, герое войны 1812 г., оренбургском губернаторе, чрезвычайно заинтересовала Толстого. Лев Николаевич предполагал написать роман о Перовском. Воспоминаниями героя писатель воспользовался для описания сцен плена Пьера Безухова и главы о Пьере у постели умирающего отца. Кроме того, многие главы толстовских произведений о жизни столицы, событиях Двора, петербургских салонов навеяны общением с фрейлиной Толстой. Александра Андреевна даже стала прообразом одного из персонажей романа «Воскресение» (Aline, устроительница приюта Магдалин).

Александра Андреевна не раз бывала у Толстых в Ясной Поляне. Александра Андреевна стала крестной матерью младшей дочери Толстых, которую назвали в ее честь Александрой.

Александра Андреевна была религиозной, глубоко верующей православной. Религия — частая тема в переписке Толстых. Александра Андреевна не раз делала попытки «обратить» своего друга и племянника, но это лишь привело к охлаждению отношений. Толстая была уверена, что народ не поймет религиозных рассуждений Льва Николаевича, его проповеди нового христианства; она переживала, что силой своего авторитета Толстой вызывает смятение в молодых душах.

Александра Андреевна Толстая обладала многими талантами; она рисовала (ученица Петра Ефимовича Заболотского), прекрасно пела, обладая редким голосом (контральто). Но по собственному признанию самым большим ее увлечением являлась литература. Она внимательно следила за книжными новинками, читала на английском, немецком и французском языках; занималась переводами, написала несколько рассказов, роман, оставила также мемуары. Она была знакома со многими выдающимися художниками, поэтами, писателями, политическими деятелями: графами Ф.П. Толстым и Ф.И. Толстым (Американцем), В.А. Жуковским, В.А. Перовским, А.И. Философовым, О. фон Бисмарком и другими. В юности танцевала на балах с А.С. Пушкиным и М.Ю. Лермонтовым. Позднее теплые дружеские отношения сложились у нее с И.С. Тургеневым, Ф.И. Тютчевым, А.К. Толстым, И.А. Гончаровым, Ф.М. Достоевским.

Александра Андреевна писала и по-рус­ски, переводила, но наиболее яркое воплоще­ние ее литературный дар получил в двух ро­манах на французском языке «L’etoile de Мое1» (Gеneve, 1896) и «Un sacrifice meconnu. Etude de caracteres» (Paris, 1897). Сюжетной основой романа послужила выстроенная с замечательным литератур­ным мастерством и увлекательно рассказан­ная история жизни русской графини Марии д’Альфин (персонажа во многом автобиогра­фического). Пожалуй, самую точную харак­теристику главная героиня романа дает себе сама: «Вокруг меня все сплачивается и ото­гревается». На протяжении романно­го действия она всегда является гармонизи­рующим центром происходящих событий, ее умное женское сердце подсказывает и помо­гает разрешать самые запутанные коллизии в отношениях близких людей, хотя, в итоге, так и не сможет уберечь от роковой ошибки, от «непризнанной жертвы» в собственной ис­тории любви.

Нельзя не обратить внимание на фили­гранную литературную конструкцию текста, временами даже кажущуюся чрезмерной (хотя бы в том, что каждой главке, даже со­всем крошечной, предпосланы несколько эпиграфов из классиков литературы и фило­софии). Стилистическое изящество (искусно переданное переводчицей), прихотливый композиционный узор, симфония самых раз­нообразных натур и характеров, очень тон­кая, эстетически и психологически мотиви­рованная игра разными формами повествова­ния (дневник, письма, рассказ от лица разных действующих лиц) выдают весьма ис­кушенного в литературных приемах автора. Но весь этот блеск изложения не создает впе­чатления холодной игры ума, а, напротив, оказывается удивительным образом согрет теплом умного женского сердца, любовью, тактом и состраданием, — всеми теми пре­красными чертами характера, которыми в избытке обладала Александра Андреевна Толстая.

В романе отчетливо слышна и русская тема, восхищение патриотизмом, сострада­нием, милосердием, самоотверженностью со­отечественников. Но, пожалуй, одной из главных стано­вится тема духовного восхождения человека, для Толстой, разумеется, неразрывно связан­ная с православной верой.

Так или иначе, но читатель вряд ли удержится от соблазна сравнений книги Александры Андреевны с прозой ее великого племянника. Разумеется, это явления разно­го порядка. Но аналогий и сближений избе­жать трудно. Говорить об этом можно долго. И как кажется, во многом Толстая в этом ро­мане подчеркнуто полемична по отношению к своему знаменитому родственнику. Пожалуй, одними из самых эстетически сильных и психологиче­ски верных следует признать завершающие главы романа «Непризнанная жертва». В них автор рисует потрясающе светлую и умиротворенную картину угасания графини д’Альфин. Ее последние земные дни прохо­дят в дружеском кругу за чтением Священно­го писания, в атмосфере спокойствия: «Вели­чественное небо распростерлось над домом, где была смерть, к комнате упокоения подни­мались из сада пленительные ароматы, и, ка­залось, это гимн природы сопровождал уход существа, предназначенного для Воскреше­ния!..». 

«Непризнанная жертва» послужит не только ценным материалом для историков и филологов, но затронет души всех читателей, преданных русской литературе XIX века. Не­смотря на то что текст был написан по-фран­цузски, русское сердце автора чувствуется в каждой фразе.

Весной 1854 г. Андрей Николаевич Карамзин, муж Авроры, отправился на фронт. Сообщение о его гибели первой получила царская семья. Приходилось спешить, чтобы Аврора и сестры Андрея не узнали о его смерти из бюллетеня, который должен был появиться в газетах на следующее утро. Великая княгиня Мария Николаевна послала Александру Андреевну Толстую в город, чтобы сообщить семье об ужасном несчастье. Когда Толстая приехала, никого не было дома. Хозяева стали возвращаться около десяти часов вечера, веселые, без малейшего беспокойства, а бедная Александра должна была стать тем самым гонцом, который принес плохую весть…

С начала 1860-х гг. графиня много внимания уделяла помощи Санкт- Петербургскому дому милосердия. Покровительницей дома милосердия была дочь Николая I великая княгиня Мария Николаевна, а после ее смерти ее дочь — принцесса Евгения Максимилиановна Ольденбургская, воспитанница родной сестры Александры Андреевны — Елизаветы Андреевны. В письме от 17 мая 1861 г. Александра Андреевна писала Л.Н. Толстому: «…магдалины раздирают мое сердце и мысли как никогда», ему же 22 августа 1861 г.: «…если б я принялась рассказывать Вам все, что бродит у меня в голове относительно моей общины, — я Вас обратила бы в бегство. Нужды нет — у каждого свое дело. Мои грибы дороги мне, я их люблю с болью в сердце». Александра Андреевна, очевидно, имела в виду «отделение кающихся» при Свято-Троицкой общине сестер милосердия, которое в 1864 г. было превращено в самостоятельное учреждение, получившее название «Санкт-Петербургский дом милосердия». Он располагался в Песочном переулке и на даче в Лесном.

С 1864 по 1874 гг. Александра Андреевна была попечительницей отделения для несовершеннолетних. 17 января 1864 г. было утверждено «Положение Санкт-Петербургского дома милосердия», в котором указывалось: «Дом милосердия учреждается с целью приучать к честному труду как несовершеннолетних девушек, имевших несчастье впасть в порок вследствие нищеты и дурного сообщества, так и взрослых, раскаивающихся в своей порочной жизни и изъявивших желание исправиться». Далее отмечалось, что «вначале открывается первое отделение для несовершеннолетних. Открытие другого отделения для взрослых зависит от расширения средств дома». «Средства дома состоят из пожертвованных московским купечеством четырех тысяч руб. и Московским торговым домом Малютиных шести тысяч руб.: деньги эти обращаются в основной капитал дома». В отделение несовершеннолетних принимались впавшие в порок девушки, не достигшие 16-летнего возраста и искренно желавшие исправиться. Для их «отыскания» члены совета дома милосердия посещали Калинкинскую больницу, места заключения и тайные приюты. 29 января 1865 г. Александра Андреевна писала Толстому: «Мои питомицы сильно занимают мое сердце — представьте себе, что мой новый приют содержит только детей — магдалин, вернее несчастных маленьких жертв чудовищности, о которой я не имела понятия в то время, когда начала заниматься воспитанием взрослых магдалин…». 18 июля 1865 г.: «Испытания дождем сыплются на мою голову <…> Хотелось бы, чтобы любовь моя к этому делу росла от набегающих затруднений, но один Бог может мне даровать то чувство, которое преодолевает все преграды». В «Положении» отмечалось, что средствами к исправлению призреваемых служат религиозно-нравственные беседы, занятия домохозяйством и рукоделиями, обучение грамоте и другим общеобразовательным предметам элементарного курса. 1 февраля 1867 г. Александра Андреевна записала в «Дневнике»: «…была в своем маленьком доме милосердия, экзаменовала детей». Совет дома заботился об их трудоустройстве; ежегодные отчеты о деятельности дома милосердия печатались в Известиях Санкт-Петербургской городской думы.

В пользу дома милосердия устраивались благотворительные вечера, лотереи. Одна из лотерей была проведена 23 ноября 1868 г. Сохранилось благодарственное письмо А.А. Толстой Александру Григорьевичу Неболсину, председателю постоянной комиссии по техническому и специальному образованию при Русском техническом обществе, за ее проведение. 26 марта 1880 г. Александра Андреевна выразила благодарность Федору Михайловичу Достоевскому: «Милостивый государь Федор Михайлович. Высокая покровительница Санкт-Петербургского дома милосердия ее императорское высочество Евгения Максимилиановна, принцесса Ольденбургская, поручила мне выразить Вам искреннюю ее признательность за участие в литературно-музыкальном вечере (20 марта) в пользу отделения несовершеннолетних дома. С полным удовольствием исполняя волю ее императорского высочества, прошу Вас, милостивый государь, принять выражение моего к Вам уважения и преданности. Графиня А. Толстая».

В 1885 г. в пользу дома милосердия в издании «Товарищества Вольф» под покровительством принцессы Евгении Максимилиановны Ольденбургской была издана книга «“Дума за думой”. Памятная книга на каждый день» (тираж не указан). В Яснополянском доме-музее Л.Н. Толстого сохранился один экземпляр этой книги, на обороте форзаца приклеена памятная записка Софьи Андреевны Толстой: «Про эту книгу рассказывала мне граф. Александра Андреевна Толстая следующее. Когда у нее умерла сестра ее, гр. Софья Андреевна Толстая (ошибка памяти С.А. Толстой, которая, скорее всего, имела в виду Елизавету Андреевну [1815 — 27 февраля 1867]; Софья Андреевна [1824—1895] скончалась позже), граф. Алекс. Андр. очень горевала. Чтоб хоть немного отвлечь ее от тяжелой тоски, принцесса Евгения Максимилиановна, очень любившая Александру Андреевну, придумала ей работу над этой книгой с благотворительной целью. Добрейшая принцесса достигла своей цели: граф. Алекс. Андр. очень увлеклась этой работой». Книга построена по принципу ежедневника со стихотворными строками многих русских поэтов, имеет 449 страниц, представляет собой документ о благотворительной деятельности Александры Андреевны Толстой.

Александра Андреевна скончалась 31 марта 1904 г. в своей комнате в бельэтаже Эрмитажного дворца. В «Дневнике» императора Николая II записано: «31 марта. <.> пошел на панихиду по графине А.А. Толстой, которая скончалась сегодня утром». Панихиды и отпевание совершались в храме Спаса Нерукотворного на Конюшенной площади. Похоронена Александра Андреевна в Троице-Сергиевой пустыни в Стрельне. На ее могиле установлен белый мраморный крест с образом Спасителя и надписью: «Я есть путь, истина и жизнь». «Необходимо, — писала она 11 августа 1878 г., — чтоб каждый шаг нашей жизни, самый незначительный, был сопровождаем искрой любви. Тогда, наверное, пойдешь по пути Спасителя. Молю об этом, стремлюсь к этому…».

Топелиус Захрис

Родился 14 января 1818 г. в семье врача и известного собирателя народной поэзии Захриса Топелиуса-старшего. Уже в детстве проявились его художественные способности: богатое воображение, наблюдательность, интерес к таинственному и мистическому. В возрасте одиннадцати лет он был отправлен на обучение в школу в Улеаборге (Оулу).

В 1833 г. переехал в Гельсингфорс, где познакомился с Йоханом Людвигом Рунебергом, стоявшим во главе финского национально-патриотического движения 1830-х гг. Кружок Рунеберга оказал сильнейшее влияние на молодого Топелиуса, предопределив дальнейшее развитие его литературной и общественно-политической деятельности. В столице юный студент впервые услышала имя Авроры Шернваль. Он надеялся хоть одним глазком взглянуть на ту, чье имя было у всех на устах, — «знаменитейшую красавицу Финляндии», и позже ему удалось увидеть «достойнейшее и прекраснейшее из того, что есть в Гельсингфорсе, — фрекен Аврору Шернваль». Их знакомство продлилось всю жизнь.

Топелиус в 1834 г. в своем дневнике описывал один танцевальный вечер и рассказывал об известных женщинах бывших там, под конец он писал следующее: «Теперь, дорогой брат, ты видел все самое важное, но не хватает лишь того, что барышня Аврора Шернваль, самая известная красавица Финляндии не была здесь. Но в сравнении с ней другие лишь как грации рядом с богиней красоты». И позднее другой отрывок – «в 7 часов был в концерте. Слушатели и слушательницы – все утонченные и прекрасные, то есть все что только Хельсинки может представить. Также видел барышню А. Шернваль».

В 1840 г. Топелиус окончил Гельсингфорсский университет, в 1841 г. стал главным редактором «Гельсингфорсских известий» (швед. Helsingfors Tidningar) и занимал эту должность вплоть до 1860 г. Его публицистика отличалась либеральностью взглядов.

В 1845 г. вышел первый из четырех сборников стихов Топелиуса, «Цветы вереска». В том же 1845 г. началась публикация серии книг «История Финляндии в рисунках», выходивших до 1852 г.

В 1847 г. он стал доктором исторических наук, спустя еще семь лет — профессором. Однако пророссийская позиция Топелиуса в период Крымской войны оттолкнула от него наиболее радикально настроенных финнов. С 1854 г. занимал должность профессора Гельсингфорсского университета, а с 1875 г. — также должность ректора того же вуза. В 1878 г. оставил обе должности, чтобы всецело посвятить себя литературной работе. Был награжден золотой медалью Шведской академии за литературные заслуги в 1886 г.

Литературное творчество Топелиуса весьма многообразно. Его лирика глубоко патриотична, пронизана любовью к родине и ее природе («Таяние льдов на реке Улео», «Лесные песни», «Зимняя улица» и др.). В более поздних стихах Топелиуса преобладают религиозные мотивы. Писал он на шведском языке.

Кроме того, Топелиус знаменит исторической прозой: романами, повестями и рассказами, в которых сказалось влияние Вальтера Скотта, Виктора Гюго и датского романиста Бернхарда Северина Ингеманна. Опубликованный в 1850 г. роман Топелиуса «Герцогиня Финляндская» стал первой попыткой создания в финской литературе крупного национально-исторического романа. «Рассказы фельдшера» дают художественный очерк об истории Финляндии со времен Густава II Адольфа до Густава III. В 1879 г. вышел роман о временах шведской королевы Кристины — «Дети звезд». Из драматических произведений Топелиуса широкую известность имели трагедия «Регина фон Эммериц» (1853) и драма «50 лет спустя» (1851), в основу которых были положены эпизоды из «Рассказов фельдшера».

В Европе Топелиус известен прежде всего, как автор сказок Sagor (1847–1852). В более ранних из них чувствуется некоторое подражание Хансу Кристиану Андерсену, но затем он находит свой собственный оригинальный стиль. Топелиус вспоминал, как, будучи маленьким мальчиком, он слушал удивительные сказки своей старой няни: о волшебной горе Растекайс, об олене с золочеными рогами, о храбром мальчике Сампо, о страшном горном короле Хийси, о колдунах и феях: «Мы, малыши, как зачарованные внимали ее дивным рассказам… Я вырос, веря в то, что в природе все живет, чувствует, разговаривает». В сказках Топелиуса можно найти образы из скандинавской мифологии («Инеистый великан»), финского эпоса «Калевала» (образ старца Вяйнемейнена в сказке «Старый домовой Абосского замка»), саамских народных сказок. Действие сказки «Сампо-Лопаренок» происходит в Лапландии. Любопытный мальчуган, решив прокатиться на санках, оказался вдруг далеко от дома, во владениях свирепого горного короля. Олень с золотыми рогами помогает ему убежать и скрыться в доме пастора. Горный король хочет забрать Сампо, но пастор успевает крестить его, и великан вынужден уйти ни с чем. Во многих сказках писателя звучит этот мотив: злые силы не властны над душой, преданной Богу.

Одна из самых любимых в Финляндии сказок ‒ «Березка и звезда». Это трогательная история о судьбе двух детей, брата и сестры, которые в годы войны и голода были отправлены родителями из Финляндии в Швецию. Там в приемной семье их полюбили и воспитывали как собственных детей. Но когда самое страшное время миновало, дети узнали, что могут вернуться домой, и не могли больше думать ни о чем другом. Все, что они помнили об отчем доме, это звучание языка, на котором говорили родители, и высокую березку во дворе, сквозь листву которой светила вечерами звезда. Нарушив запрет своих попечителей, дети однажды ночью отправились в опасное путешествие. Через два года странствий они сумели отыскать отчий дом. Им помогло ожидание чуда, которое, как они были уверены, им пошлет Господь, если они будут верны своей мечте.

Топелиус заслужил любовь и признание не только у себя на родине: его произведения переведены на 27 языков.  Самым первым русским изданием был перевод книги «Путешествие по Финляндии» (1875), изданный в Гельсингфорсе (так называлась тогда по-шведски столица Финляндии). За ним последовали переводы сказок. Первыми переводчиками сказок Топелиуса стали, к сожалению, практически забытые сегодня замечательные переводчицы Мария Павловна Благовещенская (1863‒1953) и Матильда Давыдовна Гранстрем (1848‒1930), владевшие и европейскими, и скандинавскими языками. Самое первое издание называлось «Сказки З. Топелиуса, профессора Александровского университета в Гельсингфорсе» (СПб, 1882).

Именно Топелиус первым предложил сделать цветами флага Финляндии белый и голубой. Предложенный им флаг имел три косых синих полосы на белом фоне и белую звезду в центре. Белый цвет обозначал снега, а голубой — озера.

Он был секретарем «Общества финской флоры и фауны», первым секретарем «Художественного общества Финляндии», председателем «Общества памятников древности Финляндии», а также, каким-то невероятным образом, был избран председателем столичного… «Женского союза»! Захрис Топелиус многие годы был для Авроры Карамзиной опорой и связующим звеном с общественными кругами Хельсинки, в том числе с «Женским союзом». На вилле Авроры Карловны в Хакасалми устраивались концерты, выступления любительского театра и лотереи, там собирались швейные кружки, организовывались сборы благотворительных пожертвований.

Топелиус, который десятки лет был добрым другом Диаконического заведения Авроры Карловны, и который сам был пациентом ее больницы, писал об Авроре в издании под названием «Биографический альбом» такие слова: «В нашем тесном кругу, где поле зрения небольшое можно считать за счастье то, что обильные дары используются с размахом. Богатство редко ставит себе цель служить человеческому обществу. Не каждая талантливая женщина, которой знакомы все европейские сокровища и знаменитости, соединяет свое сердце с далекой бедной Родиной. Не каждая женщина рожденная в высшем обществе и привыкшая вращаться в нем, выросшая в блестящем дворце, окруженная всем тем что можно купить за золото, без чьей-либо просьбы ищет бедные хижины, чтобы ободрить страдающих и забытых. И даже если кто-то это и делает, когда зов сердца заставляет отплатить хотя бы часть долга, то не каждый делает это не ожидая благодарности или не устав от неблагодарности. Но подумайте, она, забыв свои печали, для того чтобы облегчить печали других, приобрела этим почетное место среди почитаемых людей своего времени».

В 1845 г. Топелиус женился на своей землячке Эмилии Линдквист (1821-1885). Она обладала литературным и художественным талантом и стала иллюстратором одной из первых детских книг писателя ‒ «Сказки» (1847). Иллюстрации были черно-белыми, но после выхода тиража Эмилия собственноручно раскрасила картинки во всех 500 экземплярах. В их семейной жизни было, однако, немало трагических событий. Из шестерых детей только три дочери дожили до взрослого возраста.

В 1878 г., после ухода в отставку с должности ректора столичного университета, Топелиус получил, как тогда полагалось, титул статского советника и переехал из столицы в небольшое поместье Сиббо. Там он купил усадьбу Бьеркудден, где и прожил до самой смерти.

В 1885 г. умерла жена Топелиуса Эмилия. Тяжело переживая эту утрату, он серьезно заболел. Врачи рекомендовали лечение в Германии, где Топелиус пробыл почти полгода. А в 1886 г. Шведская Академия наградила Топелиуса большой золотой медалью. Эта весть оказала живительное, вдохновляющее действие на писателя, пребывавшего в состоянии тяжелого душевного кризиса.

Захрис Топелиус прожил долгую жизнь ‒ ровно 80 лет. Юбилей писателя торжественно отмечался в разных городах Финляндии. Умер Топелиус 12 марта 1898 г. в своей усадьбе Бьеркуддене.

Тургенев Николай Иванович

Родился 12 (23) октября 1789 г. Сын Ивана Петровича Тургенева (1752-1807), директора Московского университета, и Екатерины Семеновны (урожденной Качаловой). У него было три старших брата: Иван, умерший в детстве, Андрей, скончавшийся в 1803 г., Александр, скончавшийся в 1845 г., и один младший, Сергей, скончавшийся в 1827 г. Отец, Иван Петрович, недолго пережил своего любимца, Андрея, друга Жуковского; мать скончалась гораздо позже. Значение всего семейства Тургеневых достаточно известно: оно не раз служило предметом литературных и критических изысканий.

Поступил в Благородный пансион при Московском университете (1799), где неоднократно получал звание лучшего воспитанника и удостаивался наград. Дружил с Д.В. Дашковым и М.В. Милоновым. Окончил пансион (февраль 1806 г.) с именной золотой медалью (имя Тургенева было занесено на особую доску в пансионе). Ранее, как старший воспитанник, начал посещать лекции в Московском университете. В мае 1808 г. был отправлен в Санкт-Петербург, откуда вместе с группой студентов петербургского Педагогического института выехал для продолжения образования в Геттингенский университет, где учился до 1811 г. Занимался историей, юридическими науками и всерьез увлекся политической экономией и финансовым правом. В октябре 1808 г. ездил в Эрфурт во время свидания императора Александра I с Наполеоном. В 1811-1812 гг. жил в Париже. В 1811 г. был посвящен в масонской ложе в Париже, впоследствии активно посещал заседания лож в России.

В 1812 г. вернулся на родину, но уже в следующем году был назначен к знаменитому прусскому реформатору Генриху Штейну, который в это время был уполномоченным от русского и австрийского императоров, а также прусского короля по организации Германии. Тургенев вернулся в Россию только через три года. Штейн говорил о Тургеневе, что его имя «равносильно с именами честности и чести». Пребывание в Германии и беседы с Штейном способствовали развитию взглядов Тургенева и на крестьянский вопрос.

В конце 1818 г. Тургенев издал свою книгу «Опыт теории налогов», в которой местами затрагивал крепостное право в России. Наряду с общими взглядами на крепостное право Тургенев считал лучшим средством для уменьшения количества ассигнаций «продажу государственных имуществ вместе с крестьянами». Книга Тургенева имела совершенно небывалый в России для таких серьезных сочинений успех: она вышла в свет в ноябре 1818 г., и уже к концу года была почти вся распродана, а в мае 1819 г. появилось ее второе издание. После 1825 г. она была запрещена: ее разыскивали и отбирали все найденные экземпляры.

Летом 1818 г. Тургенев отправился в симбирскую деревню Тургенево, которая принадлежала ему вместе с двумя братьями, и заменил там барщину оброком. При этом крестьяне обязались уплачивать две трети прежнего дохода. Несколько позднее он заключил с крестьянами соглашение, которое впоследствии уподоблял договорам, заключаемым на основании указа 2 апреля 1842 г. при отпуске крестьян в обязанные.

В 1819 г. санкт-петербургский генерал-губернатор Милорадович поручил Тургеневу составить записку о крепостном праве, которую должен был представить императору. В составленной Тургеневым записке, тот указывал, что правительство должно взять на себя инициативу относительно ограничения крепостного права и устранить обременение крестьян чрезмерной барщиной, продажу людей поодиночке и жестокое с ними обращение, а самим крестьянам должно быть предоставлено право жаловаться на помещиков.

В 1819 г. Тургенев стал членом «Союза Благоденствия». В начале 1820 г. по предложению Пестеля в Петербурге было проведено собрание коренной думы «Союза Благоденствия», где шли горячие прения о том, какая форма правления должна быть в России: республика или монархия. Когда очередь дошла до Тургенева, он сказал: «un président sans phrases», и при голосовании все единогласно высказались за республику. Однако позднее в проектах петербургских членов тайного общества преобладало стремление к ограниченной монархии. Некоторые члены «Союза Благоденствия», находя его деятельность недостаточно энергичной, пришли к мысли о необходимости закрыть или преобразовать его. В январе 1821 г. в Москве с этой целью собралось около 20 членов общества, среди которых были Тургенев, Якушкин, Фонвизины и другие. Решено было изменить не только устав общества, но и состав его (так как получены были сведения, что правительству известно о его существовании), объявив повсеместно, что «Союз Благоденствия» прекращает навсегда свое существование.

В новом обществе, созданном главным образом энергией Никиты Муравьева (как видно из других источников, лишь в 1822 г.), Тургенев присутствовал «на многих совещаниях». Напротив, сам Тургенев совершенно отрицал свое участие в тайном обществе после закрытия «Союза Благоденствия». Однако историк царствования Александра I, Богданович, на основании неизданных показаний некоторых декабристов утверждал, что Тургенев вместе с Н. Муравьевым и Е. Оболенским был выбран в 1822 г. членом думы «Северного Общества». В следующем году он снова был избран единогласно, но отказался от избрания вследствие расстройства здоровья. Только с отъездом за границу Тургенев совершенно прекратил сношения с тайным обществом.

С момента возвращения в Россию в 1816 г. Тургенев служил в комиссии составления законов, в министерстве финансов и в канцелярии Государственного Совета, где был помощником статс-секретаря. До 1824 г. проживал в доме А.Н. Голицына на набережной Фонтанки, д. 20. Его служебная деятельность была особенно полезна во всем том, что касалось крестьянского дела. В следующем году здоровье Тургенева потребовало продолжительного заграничного отпуска.

Летом 1825 г. он получил за границей письмо от министра финансов Канкрина, который по высочайшему повелению предлагал ему в своем министерстве место директора департамента мануфактур. Это показывает, что император Александр I продолжал относиться к нему благосклонно. Однажды царь сказал: «Если бы верить всему, что о нем говорили и повторяли, было бы за что его уничтожить. Я знаю его крайние мнения, но я знаю также, что он честный человек, и этого для меня достаточно». Тургенев отклонил предложение Канкрина, так как он не сочувствовал его намерениям во что бы то ни стало покровительствовать промышленности. Этот отказ спас его.

В январе 1826 г. Тургенев отправился в Англию и там узнал, что он привлечен к делу декабристов. Он поспешил послать в Петербург по почте объяснительную записку относительно своего участия в тайных обществах. В ней он утверждал, что был членом только «Союза Благоденствия», который уже давно закрыт, объяснял характер этого общества и настаивал на том, что не принадлежал ни к какому другому секретному союзу, не имея никаких сношений, ни письменных, ни личных, с участниками позднейших тайных обществ и, будучи совершенно чуждым событиям 14 декабря, он не может отвечать за то, что произошло без его ведома и в его отсутствие.

Вскоре после того к Тургеневу явился секретарь русского посольства в Лондоне князь Горчаков и передал ему приглашение от Нессельроде (по повелению Николая) предстать пред верховным судом, с предупреждением, что если он откажется явиться, то будет судим как государственный преступник. Тургенев ответил, что недавно посланная им объяснительная записка относительно его участия в тайных обществах делает его присутствие в Петербурге совершенно излишним; к тому же и состояние его здоровья не позволяет ему предпринять такое путешествие. Оказалось, что у английского министра Каннинга требовали выдачи Тургенева, но без успеха.

Позднее Тургенев узнал, что русским посланникам на всем Европейском континенте было предписано арестовать его, где бы он ни оказался; думали даже схватить его в Англии при помощи секретных агентов. Слухи о том, что Англия выдала Тургенева Николаю I и декабриста морем привезли в Петербург, непосредственно повлияли на написание Пушкиным знаменитого стихотворения, обращенного к Вяземскому:

Так море, древний душегубец,

Воспламеняет гений твой?

Ты славишь лирой золотой

Нептуна грозного трезубец.

Не славь его. В наш гнусный век

Седой Нептун Земли союзник.

На всех стихиях человек

Тиран, предатель или узник.

Суд приговорил Тургенева к смертной казни, а император повелел, лишив его чинов и дворянства, сослать вечно в каторжную работу.

Тургенев очень бодро перенес нанесенный ему удар и лишь под влиянием советов брата Александра послал в апреле 1827 г. краткое письмо к императору Николаю, в котором признавал себя виновным только в неявке и объяснял, что против него существовало предубеждение и потому он не мог думать, что его будут судить беспристрастно, тем более, что само правительство еще прежде решения суда признало его преступником. Кроме того, Жуковский, приятель братьев Тургеневых, в том же году представил государю подробную оправдательную записку Тургенева и свою записку о нем, которую заканчивал просьбой, если нельзя уничтожить приговор («по крайней мере теперь»), то повелеть нашим миссиям не тревожить Тургенева нигде в Европе. Однако ходатайство Жуковского не увенчалось успехом, и еще в 1830 г. Тургенев не имел права пребывания на континенте, но уже в 1833 г. он жил в Париже.

Лишившись за границей нежно любимого им брата Сергея (глубокая привязанность всех членов тургеневского семейства друг к другу составляет как бы отличительную их черту), переехал в Англию, потом в Швейцарию, где он познакомился с будущей своей супругой, Кларой, дочерью сардинца, маркиза Виарис, храброго офицера наполеоновских войск, которому товарищи на поле сражения при Прейсиш-Эйлау единогласно присудили предоставленный их дивизии титул барона империи. Н. Тургенев женился на Виарис в Женеве, в 1833 г., в семье родились два сына и дочь.

В первые двадцать лет заграничной жизни Тургенева его брат Александр всеми средствами добивался его оправдания. В 1837 году, чтобы устроить материальное положение брата Николая и его семьи, Александр Тургенев продал родовое симбирское имение Тургенево, получив за него весьма значительную сумму; точный размер ее неизвестен, но в 1835 г. оно было продано другому лицу за 412000 руб.

В 1842 г. Тургенев окончил большую часть труда, состоявшего из воспоминаний об участии в тайном обществе и описания социального и политического устройства России; но не издавал ее до смерти брата Александра, чтобы не повредить ему. Особенно настаивал на этом Жуковский, вообще не советовавший печатать записки Тургенева за границей, а предлагавший послать их императору Николаю, «примирившись с ним мысленно», чтобы довести известные истины и факты «до души императора». Смерть брата (1845) развязала руки Тургенева, и, прибавив к рукописи отдел под названием «Pia Desideria», заключавший планы желательных преобразований, он напечатал свой труд в 1847 г. под заглавием «La Russie et les Russes», в трех томах.

С восшествием на престол Александра II Тургеневу были возвращены его чин и дворянство. После того он три раза посетил Россию — в 1857, 1859 и 1864 гг. Умер он 29 октября 1871 г. в возрасте 82-х лет, тихо, почти внезапно, без предварительной болезни, в своей вилле Вербуа в окрестностях Парижа.

Уваров Сергей Семенович

Портрет Сергея Уварова работы Ореста Кипренского (1815)

Отец Сергея Семеновича Уварова, Семен Федорович, был отважным офицером и весельчаком, славился игрой на банду­ре и умением танцевать вприсядку. Всесильный Потемкин приблизил к себе остроум­ца, сделал его флигель-адъютантом императрицы и женил на Дарье Ивановне Голо­виной, весьма завидной невесте. О «Сеньке-бандуристе» ходило немало анекдотов, которые уже при Николае I повторялись недоброжелателями С.С. Уварова как укор в низком проис­хождении графа. Анекдоты о Семене Уварове любил и Пушкин, враждовавший со всесильным мини­стром.

Крестной матерью Сергея Семеновича стала сама императрица Екатерина Великая: Потемкин продол­жал покровительствовать семье бандуриста. Семен Уваров умер, и сын остался на попечении ма­тери и ее родни. С мальчиком занимался ученый французский аббат Манген, сбежавший от рево­люции и хранивший ностальгические воспоминания о золотом веке французской аристократии. Идеологическая триада революции «Свобода, равенство и братство!» была ненавистна Мангену. Но, вероятно, из его рассказов Уваров уяснил действенность запоминающегося идеологического посыла.

Сергей Уваров был человеком одаренным, ему легко давалась учеба, захватывало и творчество. На радость умиленным родственникам он писал по-французски стихи и артистично декла­мировал их. В наше время Уварова назвали бы вундеркиндом. В те времена ранние проявления творческих способностей в аристократических семьях были не так уж и редки, но знаменательны. Из старших и младших современников Уварова «вундеркиндами» можно назвать Алексея Мерз­лякова и Александра Грибоедова, Александра Пушкина и Михаила Лермонтова.

Сергею Уварову шел тринадцатый год, когда он недорослем был зачислен на службу в Коллегию иностранных дел. 1801 г. — начало служебной карьеры Уварова. Пятнадцатилетнего Уваро­ва отправили в Геттинген, учиться в университете. В Европе Уваров сочиняет свои первые эссе, зна­комится с выдающимися писателями и учеными — с Гете, Жерменой де Сталь, братьями Гумбольдтами. В Вене он становится завсегдатаем обедов у писательницы Жермены де Сталь — убежденной противницы Наполеона, угадавшей в молодом русском дипломате литературный талант.

«С душой почти что геттингенской» юный дипломат вошел в кружок Алексея Николаевича Оленина (1763-1843), археолога, художника и литератора, директора Публичной библиотеки. У Оленина собирались блистательные писатели разных поколений: Озеров, Капнист, Марин, Ша­ховской, Крылов. Кружок Оленина появился еще до учреждения литературных обществ «Беседа любителей российской словесности» и «Арзамас». Для Уварова, которому предстояло сыграть свою роль в жизни обоих обществ, гостеприимная усадьба Олениных стала наилучшей школой. Как это было принято, молодой литератор и дипломат принялся усердно изучать античную куль­туру.

В литературном обществе «Арзамас», основанном в Москве Жуковским и Карамзиным, каж­дому участнику давали прозвище, как правило, позаимствованное из баллад Жуковского. В «Арза­масе» царила атмосфера бесконечной литературной игры, лучшие перья России упражнялись в ост­роумии, приноравливая родной язык к легкой поэзии и воюя с литературными староверами. Самого Жуковского прозвали «Светланой», Василия Львовича Пушкина — «Вотом», его племянника, юно­го Александра Пушкина, — «Сверчком», а Сергея Семеновича Уварова — «Старушкой», с иронич­ным уважением подчеркнув, что молодой человек уже считался ветераном борьбы за реформу рус­ского литературного языка. Ведь он был автором первой положительной рецензии на двухтомник новаторских «Опытов» К.Н. Батюшкова. И эта рецензия, опубликованная Сергеем Семеновичем в пе­тербургской французской газете, на некоторое время стала манифестом «новой литературы». К то­му времени С.С. Уваров уже имел значительные заслуги перед русской литературой: в двухлетней дискуссии с поэтом державинского круга В.В. Капнистом он сформулировал «золотое правило» о единстве формы и мысли в творчестве, ставшее аксиомой для русских писателей пушкинского ве­ка.

Блестящий, многообещающий молодой человек, Уваров женится на дочери министра народного просвещения графа А.К. Разумовского, делает полезные зна­комства, получает первое солидное назначение — попечителем Петербургского учеб­ного округа. Судьба его была решена: не дипломатия, а просвещение станет попри­щем Сергея Семеновича. Одна великосветская дама не без язвительности охарактеризовала молодого столичного «попечителя»: «Красавец и баловень аристо­кратических собраний. Остроумный, ловкий, веселый, с примесью самолюбия фата».

В рамках любой групповой этики ему было тесно. Поэтому для всех партий Уваров оставался по большому счету чужаком. А ценили его те, кто нуждался в его профессионализме и энергии. Поэтому его высоко ценил император. Правда, среди тех, кто Уварова не жаловал, был и истинный царь русской литературы — Александр Сергеевич Пушкин. Но здесь можно говорить о взаимной личной непри­язни двух джентльменов, не стеснявшихся в средствах для нападок друг на дру­га. Хотя у Пушкина и Уварова была, до известной степени, общая «альма ма­тер» — общество «Арзамас», которое будущий министр народного просвещения основал в 1815 г. Именно Уваров был основателем озорного «Арзамаса», приюта борцов за новую литературу. Дело было так. Блудов в 1815 г. написал шутливое «Видение в Арзамасе», в котором Уваров увидел возможность для со­здания веселой литературной мифологии. По всем правилам этикета Сергей Семе­нович разослал знакомым писателям циркуляры с просьбой пожаловать к нему на вечер 14 октяб­ря. Вечер состоялся. С несравненным артистизмом, восседая во главе стола, Уваров приветствовал собравшихся. Он предложил воплотить видение Блудова — основать общество «Арзамасских безве­стных литераторов». Василий Андреевич Жуковский, неистощимый шутник и самый авторитетный литератор молодого поколения, был избран секретарем общества. Он предложил арзамасцам свод правил. Заседания чаще всего проходили в петербургском или загородном доме Уварова. В.А. Жу­ковский с тех пор и на долгие десятилетия стал другом Уварова; нередко они сообща решали важ­ные просветительские задачи.

Но спустя два года Сергей Семенович охладел к затянувшейся литературной игре. Постоянные нападки на литераторов — участников «Беседы.» — теперь казались будущему министру пустой морокой.

Уже в 1818 г. Уварова назначают президентом Ака­демии наук. Свою роль сыграли и родственные, и приятельские связи Сергея Семеновича, и репу­тация вдумчивого исследователя, заработанная франкоязычными трудами «Об Элевзинских мисте­риях» и «Император Александр и Бонапарт». На этой должности он пребывал до смерти. Одновременно он возглавлял до 1822 г. Санкт-Петербургский учебный округ, а с 1822 г. — депар­тамент мануфактур и внутренней торговли.

В декабре 1832 г. Уваров подает свой голос за избрание А.С. Пушкина членом российской Академии. Уваров показал себя весьма деятельным президентом Академии. Заступив на должность, Сергей Семенович «не нашел следов благоразумного хозяйственного управления» во вверенной ему Академии и рационально реорганизовал ее структуру. Средства вверенного ему научного уч­реждения росли, проходили выборы новых российских академиков. Академия предпринимала на­учные экспедиции. При Уварове была основана и Пулковская обсерватория, ставшая признанным достижением отечественной науки. Уваров стремился к активизации научной жизни, для чего ис­пользовал почту. Работы академиков рассылались в разные страны Европы, в разные уголки Рос­сии. Теперь в курсе новых исследований российской науки были и Карамзин (избранный при по­средстве Уварова академиком), и Гете, и Нибур, и Мальтус. Великий пропагандист, он понимал силу информации и информатизировал работу ведомств, которыми руководил.

Министерская карьера Сергея Семеновича Уварова связана с первой половиной царствования Нико­лая I, о которой Пушкин писал как об «оживлении России». В этом оживлении Уваров, несомненно, играл важную роль идеолога.

В 1832 г. президент Академии наук Уваров был назначен товарищем министра народного просвещения. Министром в ту пору был князь Карл Андреевич Ливен, стареющий боевой соратник А.В. Суворова. Через год Уваров занял место министра. Шестнадцать лет (до 1849 г.) Сергей Се­менович возглавлял Министерство народного просвещения. Кредо уваровской политики было выра­жено в первом же документе, составленном им после назначения министром. Впрочем, Уваров ис­пользовал его и в 1832 г., будучи товарищем министра. Именно тогда впервые прозвучали эти три слова: «Православие. Самодержавие. Народность». Уваровское триединство, названное теорией официальной народности, стало основой государственной идеологии Российской империи. Идеологии в течение двух десятилетий бывшей эффек­тивной, но подорванной Крымской войной. Национальной идее был необходим национальный герой. Им стал православный спа­ситель самодержавия из народа — крестьянин Иван Сусанин. И опера М.И. Глинки «Жизнь за царя», посвященная подвигу Су­санина, и памятник народному герою в Костроме — все это бы­ло предусмотрено уваровской концепцией.

Уваровское кредо стало для нашей истории важным явлением, достойным внимательного изучения. При этом главным источником государственной идеологии николаевской России стал «Журнал Министерства Народного Просвещения», с размахом во­зобновленный Сергеем Семеновичем. Вклад Уварова в возрождение журнала огромен. По воспо­минаниям известного журналиста, историка и профессионального редактора А.В. Старчевского, министр сам разработал план «Жур­нала Министерства Народного Просвещения», продумал и сформи­ровал рубрики, определил суммы гонораров за статьи и «пригла­сил сотрудников из профессоров университетов, учителей гимназий и других учебных заведений и прочей пишущей братии, служившей по тому же министерству». Конечно, тираж журнала значительно уступал «Библиотеке для чтения», «Отечественным запискам» и «Современнику». Но, несомненно, среди ведомствен­ных изданий «Журнал Министерства Народного Просвещения» стал наиболее интересным и авторитетным.

Уваров регулярно печатал в журнале отчеты о работе министерства. Он любил, чтобы его работа была зримой, бесспорной, подтвержденной фактами. Любопытно, что свои научные труды (точнее, их переводы на русский) и мемуары Уваров публиковал не в собственном «Журнале Ми­нистерства Народного Просвещения», а в «Современнике», журнале, связанном с именами Пушки­на, Пущина, Панаева, Некрасова. В журнале он печатал только сочинения по стратегии образова­ния и государственной идеологии. Журнал понимался Уваровым как штаб образовательной и идеологической реформы.

В идеологических построениях Уварова очевидна его осведомленность в истории отечественной культуры. Министр имел собственный взгляд на древнерусскую литературу, на Феофана Прокопови­ча и Михаила Ломоносова. Мало кто из литераторов, а тем более из чиновников той поры так це­нил древнерусскую культуру. А ведь Уварова упрекали в космополитизме, в незнании России!

Своей идеологической программой Уваров стремился прежде всего воспитать патриотически мыслящую интеллигенцию, преданную империи. Он, предпочитавший писать свои научные работы по-французски, все более разочаровывался в республиканских иде­ях и склонялся к почвенничеству.

Уваров критически относился ко многим проектам царствования Александра I, о чем не раз писал в своих программных документах. Утопизм некоторых идей того времени Уваров метко назвал «административным сен-симонизмом». Эта критика придавала идеям Уваро­ва особый, реформаторский, смысл, а сам Уваров, говоря современным языком, превращался в ха­ризматического лидера новой реформы.

В начале 1834 г., через полтора года, Уваров развил свои идеи в докладе «О некоторых об­щих началах…», во вводной статье первого номера журнала: «Министерство вменяет себе в прямой и священнейший долг давать «„.» полезное направление читателям своего Журнала, да удовлетво­рится истинных сынов Отечества справедливое желание знать, каким образом они могут лучше со­действовать высоким намерениям Отца России». Так идеи Уварова были осенены царским именем.

В 1843 г. Уваров работает над запиской для государя, в которой подводились итоги десятилетней работы Сергея Семеновича во главе Министерства народного просвещения. Это сочинение Уварова было издано в Санкт-Петербурге в 1864 г. под названием «Десятилетие Министерства народного просвещения. 1833-1843». И через одиннадцать лет после рождения легендарной форму­лы Уваров был ей верен. Значит, политика, которую целое десятилетие проводили министр, его ми­нистерство и его журнал, не обанкротилась. Напротив, уваровские идеи внедрялись в массы; в на­чале 40-х гг. они уже стали «хорошим тоном» российской политической элиты. Но Уваров добивался большего. Он мечтал сплотить страну вокруг своей триады, сплотить для блага России, ее могущества, ее просвещения.

Его не обходили ордена, он никогда не был обделен царской милостью. 1 июля 1846 г. за многолетнюю (с 1801 г. и первых младенческих шагов в дипло­матии прошло сорок пять лет!) и беспорочную службу С.С. Уварова возводят в графское достоинство. Его девизом, который отныне красовался на графском гербе, стали все те же слова: «Православие. Самодержавие. Народность».

Из­вестна зависть современников к Уварову, в том числе и современников вели­ких — ну, а как же без зависти? Он, унаследовавший миллионное состояние тестя, ставший одним из первых лиц государства, вечный острослов, казался человеком удачливым. Но и Уварову, так ярко начинавшему в литературе, было кому завидовать. Что ис­пытывал он, в 40-50-е гг. вынужденный говорить о Пушкине как о классике ли­тературы, вынужденный вещать о необходимости изучения пушкинского наследия?.. Боль­шие, историко-литературного масштаба, творческие успехи современников не могли не раздражать Уварова, считавшего себя не менее способным человеком, которому только государственные дела помешали стать великим писателем.

Ужиться с Уваровым действитель­но было нелегко, а пресловутый аристократизм, вызывавший споры с 20-х гг., Уварову не могли простить и писатели пушкинского круга. Только их коробила приобретенное уваровского аристо­кратизма, они любили вспоминать про Сеньку-бандуриста, пересказывали легенду о том, что Уваров был незаконнорожденным сыном князя Апраксина. Для Соловьева граф Сергей Семенович тоже был «слугой с повадками барина». В этом замечании историка — следы пушкинского снобизма. А важ­ную роль государственной пропаганды, которую Уваров осознал и использовал в создании триеди­ной формулы, еще предстояло увидеть потомкам Соловьева в XX веке. И сын историка, Владимир Сергеевич Соловьев (также автор журнала) уже не был столь категоричен в оценке

Уваров опередил свое время. Министр народного просвещения опробовал оружие, которое впослед­ствии станет смертельным, которое будут использовать и во спасение человечества, и для его уничто­жения. И оказался наш министр, прозванный в «Арзамасе» «Старушкой», невольным предшественником Йозефа Геббельса, Андрея Жданова, Александра Щербакова, Артура Шлезингера, Збигнева Бжезинско­го, Михаила Андреевича Суслова и нашего времени, в которое прессу назвали «четвертой властью»…

Исследователи спорят: определял ли Уваров идеологию Российской империи? Или его концеп­ция предназначалась только для Министерства народного просвещения, то есть для образовательной стратегии, практиковавшейся в учебных заведениях? Многое проясняет сравнительно недавно обна­руженное письмо Уварова императору Николаю, написанное по-французски еще в 1832 г. Уваров довольно амбициозно берет на себя роль идеолога империи. В письме государю он заявляет: «Или Министерство народного просвещения не представляет собой ничего, или оно составляет душу адми­нистративного корпуса». О том, что идеи Уварова были одобрены Николаем, говорит сам факт по­всеместного распространения триады «Православие. Самодержавие. Народность». Уваров и намере­вался управлять общественным мнением через образовательные институты, создавая таким образом милую сердцу царя идеологическую вертикаль. Письмо 1832 г. было первым изданием идеологии Уварова.

Европейские события 1848 г. отразились на судьбе Уварова. Он, олицетворявший россий­скую реакцию на предыдущую волну революций, на этот раз оказался не у дел. Николай отнес­ся к французским событиям с охранительным радикализмом, преувеличивая собственные возмож­ности влияния на ход европейских дел. Стремясь уничтожить ростки революционных настроений в России, царь учредил бутурлинский комитет, присматривавший и за печатью, и за цензурой в об­ход Министерства народного просвещения. Это был знак недоверия Уварову — и не удивитель­но, что министр воспринял его болезненно. К тому же Сергей Семенович возмутился из-за не со­гласованной с ним политикой сокращения студентов в университетах. Уваров подал в отставку, оставив беглый анализ той тревожной ситуации: «Я не вижу себя принужденным заметить на это, что стремление, не довольствуясь видимым смыслом, прямыми словами и честно высказанными мыслями, доискиваться какого-то внутреннего смысла, видеть в них одну лживую оболочку, по­дозревать тайное значение, что это стремление неизбежно ведет к произволу и несправедливым обвинениям». Уваров, как и некоторые другие представители правящей элиты того времени, счи­тал чрезмерно строгие меры вредными для общественного мнения. Он с молодых лет (с сочине­ния о Наполеоне и императоре Александре) прекрасно понимал, что за политику без компромис­сов государству приходится дорого платить.

Последний год министерской службы был для Уварова тяжелым. Государь был недоволен литературными журналами, его не устраивала и работа цензуры… История создания бутурлин­ского комитета (первоначально его возглавил князь А.С. Меншиков) поучительна для политиков всех времен. Статс-секретарь барон М.А. Корф, метивший в министры народного просвещения, затеял интри­гу против Уварова.

23 февраля было объявлено об учреждении особого Комитета под председательством князя Меншикова. В Комитет включили М.А. Корфа, А.Г. Строганова (бывший министр внутренних дел) и Д.П. Бутурлина. Фактически Комитет расследовал деятельность уваровского ведомства. Меншиков (как и граф А.Ф. Орлов) постарался от­казаться от руководства «инквизиторским» собранием, и через месяц новый состав Комитета воз­главил Д.Н. Бутурлин. Комитет просуществовал до 1856 г., но особенно актуальной его деятельность была именно в последний год правления Уварова, по мнению барона Корфа, «утратив­шего доверие государя».

В год отставки граф Уваров овдовел. Теперь он больше времени проводил в загородных име­ниях и Москве, получая отдохновение от шумного Петербурга. Особенно ему полюбилось Поречье, имение под Можайском, в Смоленской губернии. Он продолжал исполнять обязанности президента Академии, но это занятие не было хлопотным. Жизнь в Академии протекала в русле реформ, ус­пешно проведенных в первые десятилетия уваровского правления. Активные рассылки писем и науч­ных работ по университетам и академиям Европы продолжались, став практикой, принятой не толь­ко в России, но и в тех же европейских академиях и университетах.

На досуге отставной министр почитывал родной журнал, остававшийся в центре научной жизни.

В 1850 г. государь наградил Уварова высшим орденом империи — орденом Святого Андрея Первозванного. Теперь граф обладал всеми регалиями своего государства. В Поречье он окружил се­бя книгами, любимыми картинами и приятными собеседниками, занимался наукой, давал оценки по­литической ситуации. Слегка фрондировал, может быть, надеясь на победное возвращение в полити­ческую элиту. Неподалеку от Поречья, в родовом сельце Холм, Уварова и похоронили в сентябре 1855 г., почти одновременно с николаевской эпохой, которой он беззаветно служил.

Хаартман Лаврентий Гаврилович

Барон Лаврентий Гаврилович фон Хаартман (Гартман) (Lars Gabriel von Haartman) (1789-1859) – действительный тайный советник, заместитель председателя экономического отделения Сената Финляндии (1841-1858), член Государственного Совета Российской империи (1858). Видный финский политик, видевший будущее Финляндии как важной части Российской империи.

Сын Габриэля Эрика фон Хаартмана (Gabriel Erik von Haartman) (1757-1815), профессора медицины, и Фредерики Ловисы фон Мелль (Fredrika Lovisa von Mell) (1770-1792).

Ларс отправился с отцом в Санкт-Петербург в 1808 г., когда ему было 19 лет. Отец Габриэль Хаартман работал в Санкт-Петербурге представителем Академии Турку. Мечтой отца было добиться высокого положения сына в Петербурге. В юном возрасте Хаартман поступил на службу в российское министерство иностранных дел, а в 1811 г. стал чиновником Комитета по финляндским делам и секретарем канцлера Академии Турку. Он непрерывно работал в Петербурге до 1827 г. 

Здоровье Хаартмана требовало лечения за границей, и между 1827 и 1829 гг. он совершил поездки в Швецию, Данию, северную Италию, Нидерланды, Бельгию, Францию ​​и Англию. Хаартман познакомился с экономикой разных стран. Он считал, что достижение экономического процветания возможно только при сильной поддержке государства и поощрении частного предпринимательства.

После возвращения Хаартмана в Финляндию его пригласили стать членом Сената, но уже в 1831 г. он был назначен губернатором Турку и уезда Пори. Во время своего пребывания на посту губернатора Хаартман много занимался экономикой и участвовал, в том числе, в заключении торговых соглашений с Россией и Швецией. 

Сфера занятий Хаартмана преимущественно была связана с экономическими вопросами. Весной 1837 г. он был назначен особым посланником при шведском дворе с задачей вести переговоры о заключении торгового, судоходного и дружественного пакта между Россией и Швецией. С этой целью фон Гартман провел в Стокгольме пару летних месяцев 1837 г. Сопровождали его в поездке супруга, ее брат Август и теща. Жена и шурин Гартмана были приближены к русскому двору. Ева МинеттаЖена была фрейлиной императрицы, а Август носил чин камер-юнкера и служил в канцелярии статс-секретариата по делам Великого княжества Финляндского в Петербурге.

Ларс четыре раза избирался председателем Финского экономического общества. В результате деятельности Хаартмана в 1840 г. был основан Сельскохозяйственный колледж Мустиала. Целью колледжа было обучение эффективному управлению животноводством и оборотному земледелию, подходящему для финских условий. 

Под его руководством были возобновлены таможенное и гербовое налогообложение, а благодаря реформам увеличилась торговля, уменьшилась контрабанда и значительно выросли государственные доходы. В то же время тяжелая налоговая нагрузка на крестьян была снижена.

Хаартман верил в полезность каналов в Финляндии, это он инициировал строительство Сайменского канала, сыгравшего ключевую роль в развитии Восточной Финляндии. Строительство железнодорожной сети Финляндии также началось во времена Хаартмана.

Хаартман выступал против деятельности фенноманов, особенно Снельмана, по продвижению статуса финского языка. Хаартман считал русский язык более важным для будущего Финляндии. Из-за пророссийских настроений у Хаартмана были трения со свекоманами, т.е. сторонниками развития шведского языка.

Женат (1820) на баронессе Густаве Марии Софии Маннергейм (Gustava Maria Sofia Mannerheim) (1801-1822), дочери государственного деятеля, графа (1825) Карла Эрика Маннергейма, двоюродной сестре Авроры Карловны. Женат вторым браком (1831) на графине Еве Вильгельмине Шарлотте Маннергейм (Eva Wilhelmina Charlotta Mannerheim) (1808-1851), сестре первой супруги.

Дети (от второго брака): Александрина София Ловиса, в замужестве фон Кнорринг (Alexandrina Sofia Lovisa von Knorring) (1840-1863); Карл Август Габриэль (Carl August Gabriel von Haartman) (1844-1927).

Ларс Хаартман умер в возрасте 70 лет в 1859 г.

Хаартман Рафаил Карлович

Шарж на Рафаила Карловича фон Гартмана. Шут: художественный журнал карикатур. СПб., 1897. № 14 (5 апреля).

(Фридольф Рафаэль фон Хаартман (Гартман)

Отец: Каарле Даниэль фон Хаартман, директор Аптечного управления; мать: Мария Хелена Розина Францен. В семье было 24 ребенка (14 от 1-й жены и по 5 от двух других). Избрав военную службу, Рафаил поступил в Финляндский военный корпус, затем – в гвардейский полк в Санкт-Петербурге. По окончании кадетской школы в Хамине отправился в Петербург, как и члены многих других финляндских дворянских семей. Русский и французский языки он освоил во время обучения и с помощью родственников и покровителей получил хорошую должность.

В 1859-1866 гг. Хаартман служил в армии; некоторое время он был офицером-адъютантом при генерал-губернаторе, дослужившись до чина майора и должности начальника таможни. В 1870 г. Хаартман начинает заниматься предпринимательством.

В 1873 г. началась деятельность предприятия «Финские пароходы», Хаартман начал перевозки по Неве на двух небольших пароходах. Первый пароход (шлюп) был построен в Выборге и носил оптимистическое название «Первый». Он начал курсировать в мае 1873 г. от причала на Неве у Финляндского вокзала до Васильевского острова. Уже в следующем году пароходами было перевезено свыше 60000 пассажиров, была заказана постройка новых пароходов.

В 1876 г. Хаартман организует фирму по курсированию спальных вагонов между СПб и Хельсинки (в 1890 г. она переходит к государству).

На основе накопленного капитала Хаартман в 1877 г. создал АО “Финляндское речное /легкое/ пароходство”, зарегистрированное в Финляндии. Вначале акции длительное время находились в распоряжении самого Хаартмана и его родственников, но в ХХ веке большую часть их владельцев составили петербуржцы.

Акционерное общество быстро расширялось. В конце XIX века его пароходы ходили по Неве и каналам, а 1880 гг. также в Петергоф. У АО была собственная механическая мастерская, где занимались ремонтом пароходов, а также верфь, где занимались постройкой небольших судов. Зимой прокладывали трамвайные пути по невскому льду. В 1883 г. у АО было 33 парохода и примерно 500 работников, а в 1898 г. у Финляндского речного пароходства было уже около 80 судов, своя мастерская, 1000 человек персонала. В 1886-1889 гг. АО перевозило от 8 до 13 млн. пассажиров в год, но со временем уступило часть своих пассажиров трамваям.

В 1900 г. контрольный пакет акций Финляндского речного пароходства переходит к русским, но название и финский персонал остаются до 1917 г.

В 1879 г. Рафаэль фон Хаартман поступает на государственную службу в Императорскую финляндскую канцелярию. По воспоминаниям, он был церемонимейстером при дворе в звании камергера.

В 1880 г. он женится на Алисе Пинелло, дочери капитана Юлиуса Доминика Пинелло и Каролины Сундвалл. После этого он подал в Измайловский полк прошение об отставке. Вскоре родились 3 сына (Рафаэль, Гаральд и Карл-Даниэль,) а также дочь Марта (20.08.1885). Как пишет Марта фон Хаартман-Меес «Моя мать была согласна с желанием отца вернуться на родину, там его ждала отличная должность. Прекрасная квартира возле гавани 3 года была нашим домом <…> К сожалению, матери не понравилось в Хельсинки. Это был провинциальный городок в стороне от блестящей столицы. Она никак не могла жить без поездок в Петербург».

В 1897-1898 гг. по поручению Министерства финансов Хаартман провел исследование побережья Черноморской губернии и Сухумского округа, с целью выяснить, целесообразна ли постройка железной дороги между Новороссийском и Сухумом. Автор книги «По железной дороге от Туапсе до Сухума» (СПб., 1899).

Хаартман восхищался дикой природой Кавказа, куда регулярно приезжал охотиться на кабанов. Около 1897-1900 гг. он приобрел там имение, благоустроил его, «в частности, построил дороги и колодцы, привел в порядок несколько гектаров виноградников, привел в порядок сад. Из Швейцарии было доставлено 200 коров. Имение находилось между Туапсе и Сочи, возле Черного моря. Вероятно, это было Аше, 21 км от Туапсе.

Также Хаарман был организатором «Общества благоустройства дачной жизни в Териоках».

Из воспоминаний дочери: «1 марта 1902 г. нашу семью постигло большое несчастье. Отец умер от сердечного приступа. С этого дня вся моя жизнь изменилась. Моя беззаботная юность закончилась. Отец умер в 5 часов дня пополудни совершенно внезапно в кресле отеля «Европа» в Санкт-Петербурге, где он посещал своих друзей из Англии. Непостижимо было, что я потеряла любимого папу. Сотни людей провожали его к месту последнего успокоения. Можно было видеть, как многие плакали. Отец был любезен ко всем, высшим и низшим. Он сделал много хорошего, и я верю, что многие искренне любили его. Перед самым погребением разыгралось интермеццо, которое я никогда не забуду. У отца был брат-близнец, Микаэл фон Хаартман. Братья были похожи друг на друга как две капли воды. Детьми они носили на шее медальоны с выгравированными на них именами, чтобы их можно было различить. Дядя Микаэл приехал к похоронам прямо из Швеции и к тому же запоздал, так что многие уже собрались в церкви. Внезапно мы, собравшиеся впереди, услышали возглас и громкие голоса. Я обернулась – в проход входил дядя Микаэл. Было совсем, как если бы входил отец. Женщины были в обмороке и в истерике. Дяде пришлось выйти. Папу похоронили на Смоленском кладбище, и на могиле мама установила камень из финского розового гранита – камня, который папа особенно любил».

Шаховская Варвара Петровна

Адольф Полье
Егор Оттович Бутеро

Родилась 17 февраля 1796 г. Дочь камергера князя Петра Федоровича Шаховского (1773-1841) от его первого брака с княжной Елизаветой Борисовной Шаховской (1773-1796). Крещена 20 февраля 1796 г. в Исаакиевском соборе, получив имя Евдокии. Брак ее родителей, заключенный против воли матери невесты, был недолгим. Через восемь месяцев после рождения дочери Елизавета Борисовна умерла при таинственных обстоятельствах. «Всем было известно, — писал один из современников, — что она отравила себя ядом». Потеряв мать, воспитывалась в доме своей бабушки княгини Варвары Шаховской, в честь которой и получила свое мирское имя.

Варвара Петровна была одной из богатейших в России наследниц. В честь нее был назван Варваринский железоделательный завод, основанный в 1833 г., и находившийся в ее собственности. В 1816-1864 гг. она владела Бисерским заводом на Урале. Также Варвара Петровна владела Лысьвенским заводом (с 1823 г.) и была совладелицей Кусье-Александровского завода. Помимо уральских имений, ей принадлежало 4573 душ в центральных губерниях и 1194 душ в западных губерниях.

Будучи фрейлиной двора, 10 мая 1816 г. вышла замуж за графа Павла Андреевича Шувалова (1776-1823). Венчание было в Петербурге в Исаакиевском соборе, поручителями по жениху были П.В. Мятлев и А.З. Хитрово, по невесте — И.А. Нарышкин и Н.А. Загряжский. Брак был счастливым, в нем родились сыновья — Андрей (1817-1876) и Петр (1819-1900), но недолгим. В ноябре 1823 г. Варвара Петровна потеряла бабушку, а ровно через шесть недель скоропостижно скончался ее муж. Тяжело переживая обе потери, по совету врачей она на несколько лет уехала с детьми за границу.

Жила преимущественно на швейцарской Ривьере, между Женевой и Лозанной, где ее вилла была центром многочисленной тогда русской колонии. «Милая эта женщина, — воспоминал Д.Н. Свербеев, — чрезвычайно робкая и застенчивая, вменяла себе в общественную обязанность быть для всех гостеприимной, хотя, и видимо тяготилась приемами у себя два раза в неделю, на обед и вечер, всего русского общества, а иногда и французов».

В это время она страстно влюбилась в своего ровесника, швейцарца Адольфа Полье (1795-1830, сына ученого А.-Л. Полье), получившего графский титул от французской короны. После оформления всех бумаг и получения 20 ноября 1826 г. разрешения на брак с иностранным подданным, Варвара Петровна вышла за него замуж. Проведя медовый месяц в Неаполе и Флоренции, летом 1827 г. супруги приехали в Россию, где граф вступил в русское подданство с именем Адольфа Антоновича Полье, был удостоен придворного звания камергера и в чине коллежского асессора поступил на службу чиновником для особых поручений при министре финансов. Молодой, интересный, любимец многих, граф Полье был талантливым рисовальщиком и рачительным хозяином. Он активно занимался делами жены, которые были обременены многомиллионными долгами.

При нем было приведено в порядок имение в Парголово. В 1829 г. из Германии пришло сообщение, что ученый с мировым именем, барон Александр фон Гумбольдт, решил совершить научное путешествие на Урал. Полье рассказал жене о том, что он уже давно переписывается с этим непререкаемым в области естественных наук авторитетом. Увлеченность Полье минералогией и познания, которые он выказывал в письмах к Гумбольдту, и даже идеи, удивительные для дилетанта, вызвали интерес ученого к его корреспонденту. К сожалению, ни набросков, ни альбомов – свидетельств сибирской экспедиции Полье – пока не обнаружено. Та же история и с его портретом, который, несомненно, был: невозможно представить, чтобы Варвара Петровна не имела изображения столь любимого ею человека. Тем более это выглядит совершенно непонятно, если принять во внимание, что Александр Брюллов, великолепный рисовальщик, входил в круг ближайших друзей графской четы.

Во время путешествия Полье открыл в Пермской губернии, на территории Бисерского завода, первое в России месторождение алмазов. Путешествие это стоило графу жизни, простудившись, он умер в следующем году от скоротечной чахотки. Неподалеку же от поселка Крестовоздвиженских промыслов, в сухом логу между реками Койвой и Полуденкой в 1829 г. появился новый золотой и алмазный прииск, получивший имя Адольфовского в честь графа Полье.

Обожая мужа, Варвара Петровна даже с мертвым не захотела с ним расставаться и похоронила его в имении в Парголове посреди соснового бора. По ее заказу А.П. Брюллов разработал проект усыпальницы в виде готического грота «Склеп Адольфа», где были положены две плиты, под одной почивал граф Полье, другая же стояла пустая и была предназначена его неутешной вдове. Над могилой графиня устроила амфитеатр из цветов по обе стороны от памятника, которые убирала своими руками. К месту погребения мужа были направлены все ее стремления. Она вела эксцентричный образ жизни, вызывающий интерес окружающих; никого не принимала, спала до 6 вечера, а ночи проводила в гроте, где обливалась слезами.

Пушкин познакомился с графиней Варварой Петровной Полье, будучи женихом Натальи Гончаровой. Ее тетка Екатерина Ивановна Загряжская проживала в 1830 г. в Парголове у графини Полье, и Пушкин нанес дамам визит, сообщив об этом в письмах невесте дважды, 20 и 30 июля.

8 июня 1833 г. «Санкт-Петербургские ведомости» сообщили об отъезде парохода «Наследник Александр» за границу с 68 пассажирами, в числе которых находилась графиня Полье. В этот раз она путешествовала вместе с сыновьями, их гувернером — французом и компаньонкой, сестрой В.К. Кюхельбекера, Юлией Карловной. Первая их остановка была на водах в Эмсе, где, по словам современницы, графиня много страдала и нечего не делала для излечения. «Эта была, — писала мемуаристка, — приветливая, простая, очень чувствительная женщина, погубленная потерей, своей бесцветной жизнью и слабым здоровьем». Вскоре в Петербурге распространился слух о новом замужестве графини Полье.

Пушкин писал в дневнике 17 марта 1834 г.: «Из Италии пишут, что графиня Полье идет замуж за какого-то принца, вдовца и богача. Похоже на шутку; но здесь об этом смеются и рады верить». Новым избранником графини стал немец Георг Вильдинг (1790-1841), неаполитанский посланник в Париже, вдовец княгини Бутера из Палермо, который получил право на ее титул (созданный еще в 1563 г.). В сентябре 1835 г. О.С. Павлищева сообщала мужу: «Графиня Полье выходит, наконец, замуж за итальянца — не графа, но очень богатого, Бутера; она принимает поздравления. Ее сын Шувалов так этим удручен, что уехал на Кавказ и поступил в армию».

13 ноября 1835 г. в Исаакиевском соборе «вдова графиня Варвара Петровна Полье 39 лет» обвенчалась с «вдовцом Егором Оттовичем Бутеро, лютеранского вероисповедания, 46 лет». Поручителями по жениху были граф К.В. Нессельроде и граф К.Л. Фикельмон; по невесте — М.М. Сперанский и граф А.Г. Строганов. 24 ноября 1835 г. княгиня Бутеро как жена неаполитанского посланника в Петербурге была представлена императрице. Супруги жили в наемном особняке А.И. Остермана на Английской набережной д. 10. Их дом был одним из самых модных и популярных в столице. В нем устраивались вечера, парадные обеды и балы. Бывал в их доме А.С. Пушкин и привозил туда свою жену. В январе 1837 г. супруги Бутеро присутствовали при бракосочетании Дантеса с Е.Н. Гончаровой. Вскоре князь был переведен посланником в Лондон и супруги покинули Петербург. В 1841 г. княгиня сопровождала мужа для лечения в Висбаден, где 6 сентября 1841 г. он умер. Похоронив его на Ганноверском садовом кладбище, она ненадолго вернулась в Петербург. Ей было сорок пять и предстояло прожить еще четверть века – богатой и еще долго привлекательной, но вдовой. Трижды вдовой. Тот же немилосердный год унес в могилу и ее отца – действительного статского советника и камергера князя П.Ф. Шаховского. Многие русские встречали ее за границей, она фигурирует во множестве воспоминаний, и все мемуаристы отзываются о ней очень тепло. С лета 1846 г. Варвара Петровна почти постоянно проживала за границей, отдав заводы в управление действительному статскому советнику А.Ф. Веймарну.

С 1850-х гг. предприятиями (где по переписи 1858 г. проживало 42287 человек) занимались ее сыновья. В декабре 1859 г., находясь в Париже, княгиня доверила старшему сыну, флигель-адъютанту графу Андрею Павловичу, давать вольную крепостным крестьянам Пермской губернии от ее имени. Тогда же младший сын, камер-юнкер граф Петр Павлович, получил от нее доверенность на управление российскими владениями на случай смерти Веймарна. В 1864 г. был составлен предварительный домашний акт по разделу имущества между сыновьями, а 1 июня 1865 г. в Париже было подписано завещание княгини Бутеро-Родали. По этим двум документам сыновья получали в наследство все движимое и недвижимое имущество княгини. Также ценные бумаги, крупные суммы денег и пенсии были назначены нескольким близким к ней лицам.

С конца 1853 г. из-за катаракты зрение княгини начало ухудшаться. 26 мая 1854 г. ей была сделана успешная операция. Вместе с компаньонкой Юлией Кюхельбекер она жила на своей вилле Оливуцца на окраине Палермо, а также в Германии, Швейцарии и Франции. В 1845-1846 гг. она предоставила виллу для размещения императорского семейства; императрица Александра Федоровна за полгода проживания в Оливуцце значительно поправила свое здоровье. Вилла в восточном стиле была обустроена в месте «с чистейшим в окрестностях Палермо воздухом» покойным князем Бутера, который, увлекаясь ботаникой, засадил окрестности экзотическими растениями, выписанными с разных континентов.

В 1847 г. княгиня распорядилась придать зданию вид готического венецианского палаццо; в таком виде вилла дошла до нашего времени. Великая княжна Ольга Николаевна вспоминала: «В саду виллы росло все, что только есть в Италии: олеандры, пальмы, сикоморы, бамбуки и густые кусты мимоз, на клумбах – фиалки и розы в изобилии. Любимая скамейка Мамá стояла под кипарисом. Оттуда можно было видеть через цветы и зеленые газоны маленькое возвышение, со стоящим на нем небольшим храмом, по правую руку синело море».

Последние годы княгиня Бутеро с Юлией Карловной провели в Баден-Бадене. Смерть компаньонки в 1869 г. сильно подействовала на больную и слабую княгиню. Она переехала в швейцарский городок Веве, где жила ее невестка с дочерями. 24 декабря 1870 г. княгиня Бутеро-Родали умерла в окружении родных «от болезни в груди», завещав похоронить себя в Висбадене на русском православном кладбище, где со временем возникла родовая усыпальница графов Шуваловых. Рядом с ней ее сыновья перезахоронили ее второго мужа графа Адольфа Полье, умершего на 40 лет раньше ее. В мозаичной мастерской петербургского храма на Крови братья Шуваловы, ко времени смерти матери крупные сановники, заказали великолепную икону Богоматери, которая украшает сегодня кладбище и смягчает сердца.

Этолин Адольф Карлович

Родился 9 января 1799 г. в Гельсингфорсе в семье бургомистра.

1 августа 1817 г. был зачислен во флот гардемарином и на шлюпе «Камчатка» перешел в Русскую Америку. В Новоархангельске в июле 1818 г. перешел на службу в Российско-Американскую компанию. Участвовал в астрономическом определении положения островов Беринга, Медного, Атту, Семенова (Тяхкинак) и Ситхинак. На острове Кадьяк выполнил съемку бухты Чиниак, откорректировал описи Юрия Лисянского.

В 1819-1824 гг., командуя катером «Баранов» и бригом «Байкал», доставил зерно бедствовавшим жителям форта Росс. На фрегате «Крейсер» 5 августа 1825 г. возвратился в Кронштадт. 1 марта 1826 г. вновь поступил на службу в русско-американскую компанию и выехал через Сибирь в Охотск, далее на компанейском бриге «Охотск» 22 сентября прибыл в Новоархангельск. Командуя бригом «Чичагов» и шлюпом «Байкал», плавал в Беринговом, Охотском морях и Тихом океане.

Многие собранные им естественно-научные и этнографические материалы он пересылал в Академию Турку, но коллекция погибла во время пожара 1827 г.

В 1828 г. основал на острове Уруп русскую факторию. В 1833 г. исследовал побережье залива Аляска, плавал до Охотска с посещением островов Уналашка и Атха. Там заведовал постройкой компанейского брига «Ситха», который привел в Русскую Америку. В 1836 г. посетил Чили. 23 ноября 1838 г. произведен в капитаны 2 ранга с назначением главным правителем Русской Америки, 1 мая 1840 г. прибыл в Новоархангельск.

Во время правления Этолина продолжалось изучение Аляски, Алеутских островов, устья реки Анадырь и залива Аян. Основаны новые фактории, перестроен пост в Нулато на реке Юкон, проведена экспедиция лейтенанта Л.А. Загоскина. Этолин учредил ежегодную ярмарку и школу для индейцев-тлинкитов в Новоархангельске, ограничил распространение спиртных напитков.

16 мая 1845 г. сдал дела и «Наследник Александр» перешел в Охотск. Там Этолин встретился со своим преемником М.Д. Тебеньковым, официально передав ему дела по управлению колонией. Прибыл в Санкт-Петербург в начале 1846 г., избран одним из директоров Главного Правления Российско-Американской компании.

Именем Этолина названы мыс, залив и пролив у острова Нунивак, улица в городе Ситка и мыс на острове Уруп.

На пенсии жил в Элимяки, в своей усадьбе в Хямеенкюля. В 1856 г. удостоен дворянского титула и рыцарского звания. В 1859 г. произведен в контр-адмиралы. Один из организаторов народных школ (kansankoulu) в Финляндии, вместе со своей женой Марагаретой основал народную школу в Хямеенкюля — фактически первую в стране.

Могила Этолина и его жены Маргарет находится на почетном месте около церкви Элимяки.

Сводный брат Авроры Карловны, Владимир Альфонс Валлен, вторым браком был женат (1868 г.) на Катарине Этолин (Catharina Etholén, 1848-1929), дочери Адольфа Карловича Этолина.

ИСТОЧНИКИ ИНФОРМАЦИИ:

  1. Таньшина Н.Н. “Заметки о России” французского дипломата барона де Баранта.
  2. Шайдуров В.Н., Веременко В.А. Русская служба шведского барона Г.М. Спренгтпортена, 1786-1809 гг. // Вестник Российского университета дружбы народов. Серия: История России. 2021. Т. 20. № 4. С. 480-492. https://doi.org/10.22363/2312-8674-2021-20-4-480-492.
  3. Карнишина Л.М. Графы Клейнмихели – потомки Н.М. Карамзина.
  4. Драч О.А. «Всем обязана лишь себе самой»: Роксандра Стурдза – обретение идентичности в эпоху трансформаций конца XVIII – начала XIX в. // Вестник Томского государственного университета. Исто¬рия. 2022. № 76. С. 5-11. doi: 10.17223/19988613/76/1.
  5. Гуськов С.Н. Роман фрейлины, или Толстая vs Толстой.
  6. Комарова Т.В. (Музей-усадьба Л. Н. Толстого «Ясная Поляна», Тульская обл.). «…Я их люблю с болью в сердце…» (А. А. Толстая и Петербургский дом милосердия).
  7. Логунова М.Н., Войтеховский Ю.Л., К 250-летию А. Фон Гумбольдта и 190-летию его путешествия по России. Горный музей, Санкт-Петербургский горный университет.
    Духин Я.К. Александр Гумбольдт: встречи с политическими ссыльными в Сибири и Казахстане.
  8. Ростиславлева Н.В. Александр фон Гумбольдт: судьбы наследия в России в XIX – начале XX в. // История и архивы. 2019. № 4. С. 112–121. DOI: 10.28995/2658-6541-2019-4-112-121.

Каждый человек — отдельная определенная личность, которой вторично не будет. Люди различаются по самой сущности души; их сходство только внешнее. Чем больше становится кто сам собою, тем глубже начинает понимать себя, яснее проступают его самобытные черты.

- Валерий Яковлевич Брюсов