ИНТЕРЕСНЫЕ ФАКТЫ

АВРОРА ШЕРНВАЛЬ НА РИСУНКЕ Г.Г. ГАГАРИНА (1832)

© Век Авроры

На сайте pouchkin.com, посвященному А.С. Пушкину, в календаре событий на 24 ноября содержится такая информация:

1832 год. Петербург. Пушкин – на завтраке у В.А. Мусина-Пушкина в гостинице Демута. Во время завтрака Г.Г. Гагарин рисует групповой портрет всех присутствующих: жены Мусина-Пушкина Эмилии Карловны, ее сестры А.К. Шернваль фон Валлен, П.А. Бартеневой и неизвестного молодого человека.

Интересный и уникальный рисунок для нашего проекта, поскольку изображенные на нем люди – это герои нашего сайта: Аврора Карловна (А.К. Шернваль фон Валлен) и ее сестра Эмилия с мужем.

Григорий Григорьевич Гагарин (1810-1893) – русский художник-любитель, иллюстратор, позже вице-президент Академии художеств. Происходил из рода князей Гагариных. В доме Гагариных в Риме часто бывали пенсионеры Академии художеств: братья Брюлловы, Бруни, Щедрин. Григорий с ранних лет интересовался живописью и в домашнем театре вместе с Брюлловым работал над декорациями. Детство и юность Григорий провел за границей.

В 1832 г. Гагарин приехал в Петербург и осенью познакомился с Пушкиным. Для Пушкина Гагарин рисовал виньетки по мотивам сказки «Руслана и Людмила». Он быстро приобрел в обществе славу известного молодого рисовальщика, а дамы мечтали увидеть его рисунки в своих миниатюрных альбомах. Гагарин повсюду носил с собой альбомы и на лету, зарисовывал все, что привлекало его внимание, будь то уличная сценка, портреты знакомых, или же собравшееся за столом на завтрак дружеское общество.

На этом рисунке Гагарин изобразил Пушкина в кругу светских знакомых. За столом разместилось немногочисленное собрание. Дамы в легких платьях, а не в тяжелых бальных туалетах, а мужчины в сюртуках и фраках. Все они встретились за завтраком у Мусиных-Пушкиных, которые в то время жили у Демута, в знаменитой петербургской гостинице на набережной реки Мойке, 40.

Пушкин сидит между хозяином и хозяйкой. Граф Владимир Алексеевич Мусин-Пушкин в 1832 г. был в отставке и часто приезжал в Петербург. Когда Аврора Шернваль приехала в столицу, то ее поселили в доме брата Владимира Алексеевича на Караванной улице. Круг знакомых Мусиных-Пушкиных «составляли аристократы, художники, артисты и литераторы; в числе последних бывали у него Крылов, Александр Пушкин, Грибоедов, Гнедич, Жуковский и другие, из художников Варнек и Венецианов», – вспоминал позднее актер П.А. Каратыгин.

Сестра Авроры, Эмилия Карловна, соперничала красотой с Натальей Николаевной Гончаровой, женой поэта. «Счастливо ли ты воюешь со своей однофамилицей?» – спрашивал Пушкин жену в одном из писем.

За столом возле хозяйки сидит Аврора. Безукоризненный овал лица, прямой нос, большие светлые глаза под овальными дугами бровей – ее лицо и в то время, и позже привлекало художников. Сколько изображений Авроры сделал Гагарин мы не знаем, но он несомненно многократно зарисовывал это лицо.

Среди светского окружения Пушкина, изображенного на рисунке Гагарина, находится и известная певица-любительница, обладавшая редким по красоте и силе голосом (сопрано), фрейлина Прасковья (Полина) Арсеньевна Бартенева (1811-1872), которая была ученицей М.И. Глинки. Современники называли ее «московским соловьем». С 1830 г. она начала выступать на светских балах и вскоре стала широко известна в Москве и Петербурге. В альбоме Бартеневой оставляли стихи и рисунки Жуковский, Лермонтов, Козлов. В альбом Бартеневой Пушкин вписал три стиха из “Каменного гостя”.

И наконец, последним, кого изобразил Гагарин на встрече у Мусина-Пушкина, был, скорее всего, его младший брат Евгений. Хотя в некоторых источниках, в т.ч. на сайте pouchkin.com, указано, что это изображение неизвестного молодого человека.

Место встречи друзей – Гостиница «Демут» или «Демутов трактир» – лучшая и популярнейшая в Петербурге конца XVIII – начала XIX века. С ней связаны судьбы литературных героев. Здесь Самсон Вырин нашел свою дочь у увезшего ее гусара Минского («Станционный смотритель» А.С. Пушкина). В гостинице Демута оборвалась жизнь Зинаиды Дольской – героини рассказа И.С. Тургенева “Первая любовь”.

«Демутов трактир» оказывался и довольно частым пристанищем не только семьи Мусиных-Пушкиных, но и самого А.С. Пушкина. В мае 1827 г., после южной ссылки поэт провел два месяца в столице, снимая номер в гостинице Демута – с мая по июль. В октябре 1827 г., вернувшись в Петербург из Михайловского, он вновь поселился в «Демутове трактире», прожив в нем целый год – по октябрь 1828 г. В 1829 г. он жил в этой гостинице три месяца, а в 1830 – менее трех. В уютном двухкомнатном номере «Демутова трактира» в октябре 1828 г. Александр Сергеевич за три недели написал поэму «Полтава». Бывая в Петербурге периодически, Пушкин в 1829–1831 гг. непременно останавливался в «Демутовом трактире». После женитьбы на Н.Н. Гончаровой Пушкин не раз еще наведывался на Мойку, 40, к своим друзьям, проживавшим в разные годы в номерах «Демутова трактира», в том числе к П.Я. Чаадаеву и А.И. Тургеневу.

Вероятнее всего, Мусины-Пушкины снимали у Демута номера повышенной комфортности, которые состояли из 6–8 комнат с отдельным салоном, роскошным будуаром, столовой и спальней. Такая категория постояльцев заведения Демута, располагаясь в нем надолго, позволяла себе обустраивать и меблировать помещения по собственному желанию и вкусу.

Завтраки в Петербурге, один из которых и объединил героев рисунка, отличались в начале XIX века многообразием блюд, впитавшим европейские гастрономические культуры. Чисто петербургским шиком было пить по любому поводу французское шампанское. Франты этого периода любили страсбургский паштет из гусиной печени, в который нередко добавляли деликатесные трюфели. Экзотические фрукты были еще одним способом потратить деньги с шиком.

Таким образом, этот рисунок Гагарина и небольшое исследование истории его создания позволяет окунуться в удивительную атмосферу 24 ноября 1832 г. и воссоздать одну из страниц столичной жизни Авроры Шернваль.

БРИЛЛИАНТ «САНСИ»

Sancy Diamond

Одна из загадок, над которой бьются исследователи – где находится бриллиант «Санси»? На сегодня по этому вопросу есть многочисленные версии и предположения.

Павел Николаевич Демидов был человеком порядочным и искренне влюбленным в Аврору. На свадьбу он преподнес ей кованную платиновую шкатулку, внутри которой на бархатной подушечке лежало четырехрядное жемчужное ожерелье из жемчужин величиной с лесной орех и уникальный алмаз «Санси» с многовековой историей.

«Санси» весил 53,5 карата и был размером с голубиное яйцо. Считается, что алмаз был найден в Индии в середине XI века. В Восточной Индии недалеко от крепости Голконде, где жители давно промышляли блестящими камушками, сплавляя их заезжим купцам и любителям диковинок, существовало глубокое ущелье под названием Адамас. Слово это можно перевести как «непреодолимое». Глубокая расщелина с абсолютно отвесными стенами таковой и являлась. Там, в глубине пропасти, горный ручей вымывал порой из недр земли особые камни. Стоило полуденному солнцу бросить луч вниз, как, дразня охотников, они начинали блестеть. Никто из смельчаков, пытавшихся с помощью веревок спуститься вниз, обратно не вернулся — сил на подъем не оставалось, а дно ущелья кишело змеями.

Но человеческий ум изворотлив, и выход был найден. Приметив на дне ущелья блестящий камень, старатели сталкивали вниз живого барана, причем так, чтобы он накрыл его своей тушей. Камень, естественно, прилипал к окровавленной шерсти. Оставалось только ждать, когда пролетающий мимо орел обнаружит добычу, лежащую в пропасти, и поднимет ее на поверхность. А тогда уж криками, камнями и палками люди либо заставляли птицу разжать когти, либо выслеживали орлиное гнездо на труднодоступных горных уступах.

Именно таким экзотическим образом, как рассказывает легенда, в 1064 г. индийскому купцу, ведшему свой караван вдоль ущелья Адамас, посчастливилось добыть алмаз величиной с голубиное яйцо — камень без единой трещины и такой «чистой воды», что был подобен самому прозрачному горному ручью. Купец не переоценивал достоинств своей находки: в ближайшем городе он обменял алмаз на двух слонов, двенадцать верблюдов и восемьдесят золотых монет. Красота камня, даже в необработанном виде, производила такое впечатление, что скоро о нем пошел слух среди внимательных местных князей, и в результате нескольких сделок алмаз оказался в сокровищнице правителя Дели — Кутб-Уд-Дина-Айбека.

И тут, явившись миру во всем своем великолепии, алмаз исчез. Причем почти на три столетия. Все оказалось очень просто: один из визирей правителя Дели настолько пленился алмазом, что, махнув рукой на всех и вся, украл его и как в воду канул…

Только в 1325 г. камень из ущелья Адамас обнаружил себя. На обычном рынке султан Гийас-Уд-Дин из династии Туглаков купил алмаз у некого чужестранца. Но напрасно он хвастался приобретением: его родной сын Мухаммед решил во что бы то ни стало завладеть драгоценностью. Дождавшись, когда отец уйдет походом на Бенгалию, он перерыл всю султанскую сокровищницу. Но оказалось, что отец взял алмаз с собой. Существовало поверье, что ни стрелы, ни копья не страшны обладателю такого талисмана. Султан вернулся живым и невредимым.

Но сыновье коварство оказалось сильнее. Для встречи отца-победителя Мухаммед приказал построить торжественную ротонду. Ее тяжелый вызолоченный купол опирался на единственную и заведомо непрочную основу — бамбуковый столб. Внешнюю часть ротонды украшали атрибуты, символизирующие славу победителя. Тыльная же сторона будто бы для защиты от палящего солнца была завешена молодыми пальмовыми ветвями.

Торжествующий султан в тени ротонды принимал поздравления. По традиции в церемонии участвовали слоны, которые специально по приказанию коварного сына были не кормлены. Щедро украшенные, в богатых попонах, они чинно прошествовали перед султаном и его свитой, но стоило им обогнуть ротонду, как голод взял свое, и огромные животные, толкая друг друга, бросились к пальмовым листьям. Бамбуковый столб не выдержал напора, и свод ротонды всей своей тяжестью рухнул на султана. Злодейская задумка удалась на славу. Самым естественным образом прекрасный алмаз, снятый с изувеченного тела отца, достался сыну. И еще полтора столетия камень переходил из рук в руки индийских владык.

Затем он объявился в Европе. Историкам известно, что в Европе бриллиант был талисманом герцога Бургундского Карла Смелого, он носил его вставленным в шлем.

В 1475 г. алмаз был огранен и превратился в тот самый бриллиант, которому суждена была легендарная судьба. При огранке камень потерял едва ли не половину своего веса и весил теперь чуть больше 53 карат. Его природная овально-грушевидная форма была сохранена. Безвестный фламандский ювелир, трудившийся над огранкой камня около двух лет, получил огромное вознаграждение в три тысячи золотых флоринов.

Однако герцог погиб во время поражения в битве при Нанси в 1477 г. Камень подобрал солдат, и, не зная истинной ценности украденного, продал бриллиант полковому капеллану за один гульден. Камень еще не раз сменил владельца, пока не попал к ювелиру, оценившему его по достоинству и продавшего за большие деньги португальскому королю Альфонсу Африканскому, а тот, перепродал камень за 100000 франков богатому французу маркизу Николасу Гарлею де Санси. Именем маркиза камень и стал называться – «Санси». Пишут, что однажды маркиз доверил слуге перевезти камень в другой город, но по дороге на того напали грабители, слуга маркиза успел проглотить камень до того, как его убили. Легенда гласит, что де Санси, веря в верность своего слуги, велел вскрыть тело и нашел камень.

Затем бриллиантом «Санси» владели кардинал Мазарини, английский король Яков XI (бежавший из своей страны после дворцового переворота), а потом он стал собственностью французских королей. Странно, что многие владельцы считали «Санси» талисманом. Вряд ли он принес кому-то удачу, а Людовика ХVI, как известно, казнили на гильотине.

Шло время, и в августе 1792 г. в кровавые дни французской революции радикально настроенные мужи добрались до королевской сокровищницы. Как и следовало ожидать, наследие «кровопийц Бурбонов» исчезло вмиг, и было бы крайне наивно думать, что пошло оно на улучшение жизни трудового населения.

Пришедший к власти Наполеон шуток шутить не любил, а пустые королевские закрома крайне нервировали недавнего поборника свободы, равенства и братства. Посему было приказано сыскать все разворованное. И действительно, сыскали многое, но «Санси» бесследно исчез.

В водовороте неотложных государственных дел Наполеон все-таки помнил об исчезнувшем «Санси». Бесплодные поиски лишь разжигали его азарт. И когда распространился слух, что в Вене объявился бриллиант, как будто похожий на «Санси», он отреагировал немедленно, вызвав к себе одного из самых опытных и удачливых сыскных агентов Блейвейса. И вот уже карета с очаровательной дамой полусвета покинула городскую заставу — Блейвейс был непревзойденным актером-мистификатором, к тому же свободно говорящим на всех европейских языках. В недружественной Парижу Вене агент быстро сумел втереться в те круги, где разговоры о драгоценностях были делом обычным. И вскоре Блейвейс получил возможность ознакомиться с предполагаемым «Санси». Наполеону было доложено следующее: вес венского бриллианта хоть и ненамного, но расходится с весом «Санси». А главное: он имеет коричневатый оттенок, не свойственный знаменитому камню…

В общем, «Санси» весьма удачно играл с императором в кошки-мышки: как это часто бывает, пропажу искали слишком далеко, а бриллиант и не думал покидать Париж. Но Наполеону об этом уже не суждено было узнать. Затаившееся сокровище обнаружило себя значительно позже его смерти.

В 1830 г. Париж потрясла скандальная новость о том, что камень, приобрел за 500 тысяч франков через посредника знаменитый русский богач Павел Николаевич Демидов. Французские власти затеяли против него судебную тяжбу, обвинив в купле краденой вещи, являющейся государственным достоянием. Демидова спасла герцогиня Беррийская, она заявила суду, что бриллиант был куплен у нее на законных основаниях, так как являлся наследством ее бабушки, которая, получила камень в подарок от Людовика ХVI (если учесть, что алмаз украшал корону монарха, то Людовику ХVI пришлось ради чаровницы немного подпортить государственный символ власти). Говорят, что разорившаяся герцогиня согласилась рассказать эту романтическую историю за 150 тысяч франков. Демидов был реабилитирован и вывез камень в Россию.

Аврора предпочитала его всем другим драгоценностям. Говорят, что она появлялась на балах, имея на шее только одно украшение – алмаз «Санси» на платиновой цепочке. До нас дошел анекдот той эпохи. Будучи в Париже, на одном из балов Аврора Демидова танцевала с графом де Морни. На шее у нее, как обычно, сиял огромный бриллиант. Она испугалась, что тонкая цепочка может порваться, драгоценность упадет, и попросила своего кавалера спрятать бриллиант и вернуть как-нибудь потом. Граф де Морни согласился и спрятал камень в карман своего жилета. Но напрасно Аврора ждала его на следующий день. Он не пришел ни на второй, ни на третий. Он появился только через неделю. И, когда она попросила его вернуть драгоценность, вдруг побледнел и выбежал вон. Он с ужасом понял, что совершенно забыл об истории с камнем. Прибежав домой, он стал искать свой жилет, выяснил, что слуга только что отдал его в стирку, затем они вдвоем побежали к прачке, и там увидели, как дети в дорожной пыли играют с большим блестящим кристаллом. Так бриллиант вернулся к хозяйке.

Для того, что было понятно, какое впечатление производил алмаз, достаточно прочитать выдержку из письма Авроры: «”Санси” и мое жемчужное ожерелье производят здесь удивительный эффект. Говорят даже, что некоторые дамы добиваются приглашения в дома, где я бываю, только для того, чтобы увидеть мои жемчуга. Андре уверял меня, что вчера на балу он все время знал, где я нахожусь, благодаря образовавшейся вокруг меня толпе, следовавшей за мной повсюду».

Аврора любила украшения, а их у нее было много. Любопытный случай имел место быть 26 февраля 1837 г., на балу во дворце Б.Н. Юсупова. В своих воспоминаниях М.Ф. Каменская пишет: «…этот бал изобиловал красотою женских лиц и богатством туалетов и между ними выдавалась миловидностью и красотою жена Анатолия Демидова (здесь Мария Федоровна допустила ошибку, Анатолий – он же граф Сан-Донато, был братом Павла Николаевича, и женат на Матильде Бонапарт), тоже прославленная в Петербурге красавицей, Аврора Демидова, рожденная Шернваль. На этом бале она обратила на себя внимание всех оригинальностью своего наряда: неизвестно почему… при ее баснословном богатстве, она явилась, на этот блистательный бал в самом простеньком белом, креповом платьице, без всяких украшений и только на шею повесила себе на тоненькой черной бархатке бриллиантовый крест всего из пяти камней. По поводу этого креста тут же на бале ходил анекдот: рассказывали, что государь Николай Павлович, взглянув на ее простенький костюм, со смехом сказал ей: «Аврора, как это просто и как это стоит дешево!». Слова государя повторялись во всех углах, и мне очень было жаль, что я не могла рассмотреть поближе этого креста. Спасибо одному балагуру старичку, который – прояснил мне смысл слов Николая Павловича: – Крестик простенький, графинюшка! Всего в пять камушков, солитер посредине, да такие же четыре груши. Только эти камушки такие, что на каждый из них можно купить большущий каменный дом. Ну, сами посудите, барышня,- хихикая, добавил шутник, – пять таких домов, ведь это целый квартал, и висит на шее у одной женщины. Как же не удивиться, хоть бы самому императору! После папенька сказал мне, что этот крест считается одною из редкостей между демидовскими сокровищами».

Со времени второго вдовства Авроры Карловны, где-то с 50-х годов XIX века, история «Санси» вступает в затянувшийся до наших дней период неясностей и загадок.

Автор книги «Новеллы о драгоценных камнях», изданной в советское время, Р.Валаев пишет: «В доме Карамзиных уникальный бриллиант находился с 1846 по 1917 г., а затем след этого замечательного камня теряется. Известно лишь, что он не был вывезен за границу и остался в России».

Но почему, будучи огромной ценностью и свадебным подарком Авроры, бриллиант хранился у Карамзиных? Тут нельзя не согласиться с мнением научного сотрудника Нижнетагильского музея-заповедника Л.П. Лепо: «Предположение, что богатая, умная и независимая женщина отдала в другую семью, даже если это семья мужа, фамильную драгоценность, неубедительно. И уж совсем абсурдным кажется утверждение, что «Санси» хранился в семье Карамзиных до 1917 г. Екатерина Андреевна Карамзина, мать Андрея Николаевича, ее сыновья и дочери умерли в XIX веке. Аврора Карловна пережила всех…» Таким образом, Лепо приходит к выводу, что «Санси» «никогда не был собственностью семьи Карамзиных».

Логичнее предположить, что «Санси» сохранялся в семье самой Авроры Карловны. Ей было кому передать драгоценную реликвию. Ее сын Павел Павлович от двух своих браков имел шестерых детей: трех сыновей и трех дочерей. Одну из них, родившуюся в 1873 г., назвали Авророй в честь бабушки. Внучка вполне оправдала свое имя. Аврора—вторая обладала исключительной красотой. Но, по мнению сегодняшних исследователей, это было не единственное бабушкино наследство. Именно Аврору Павловну Демидову, по мужу Карагеоргиевич, предположительно считают наследницей знаменитого камня. И не без основания. Дело в том, что в 1969 г. сын Авроры-второй, принц Павел Югославский, устроил в Нью-Йорке распродажу фамильных демидовских ценностей. С молотка пошли великолепные коллекции, картины, бронза, мрамор, ювелирные редкости. Был ли среди них «Санси»? И не о нем ли шла речь в журнале «Штерн», в том же 1969 г. сообщившем, что знаменитый актер Ричард Бартон купил для своей жены Элизабет Тейлор на том аукционе «огромное кольцо с бриллиантом, который был так велик, что она не могла согнуть палец»?

Необходимо отметить, однако, что в своей исключительно насыщенной информацией книге под названием «Уникальные драгоценности» (Москва. «Крон-пресс», 1977) искушенный в тонкостях дела коллекционер Джон Трайна, перечисляя камни мировой известности и их хитросплетения, ни единым словом не упоминает «Санси».

Эпизод же с покупкой Ричардом Бартоном подарка для несравненной Лиз в его передаче выглядит так. «Картье», или «Тэйлор-Бартон», — бриллиант весом 69,42 карата, проданный в 1967 г. Гаррис Анненберг Эймс, затем на аукционе в 1969 году приобретенный фирмой «Картье» за 1 млн. 50 тыс. долларов, а впоследствии перепродан голливудской звезде Ричарду Бартону за 1 млн. 100 тыс. долларов». Ясно, что камень, купленный Бартоном, даже по весу отличается от «Санси». Трудно себе представить, чтобы такой достойный знаток ювелирных редкостей, как Джон Трайна, не рассказал бы о «российских корнях» приобретения Бартона.

По официальной версии в 1865 г. Демидовы сами перепродали алмаз за 100000 фунтов стерлингов индийскому предпринимателю и меценату Джиджибою Джамсетджи, который на следующий год реализовал его неизвестному покупателю. Версия кажется очень правдоподобной, а если принять во внимание, что бриллиант был продан в тот год, когда Аврора Карловна построила Институт Диаконисс в Хельсинки и организовала доставку продовольствия голодающим Финляндии.

В 1867 г. алмаз «Санси» был впервые выставлен для всеобщего обозрения на Всемирной выставке в Париже. Согласно ценнику, его стоимость оценивалась владельцем в миллион франков. После этого о камне ничего не было слышно на протяжении сорока лет.

В 1906 г. бриллиант Санси появляется в собрании американского промышленника Уильяма Уолдорфа Астора. Прославленное семейство Асторов оставалось обладателем реликвии в течение 72 лет, пока четвертый лорд Астор не продал камень Лувру за один миллион долларов. Это случилось в 1978 г., и с тех пор знаменитый бриллиант можно видеть в галерее Аполлона в Лувре. Хотя искатели сокровищ утверждают, что это подделка.

ДИАКОНИССЫ

Фото с сайта www.bizstories.se

Представляю вам Фиву, сестру нашу, диаконису церкви Кенхрейской (Рим. 16:1).

Диаконисса или диакониса (Διακόνισσα) – слово, которое в переводе с древнегреческого языка означает «служительница». Это особый вид служения в церкви, похожий на служение диакона, только диаконисса не совершает богослужение. Этот чин был установлен в церкви, чтобы помогать женщинам при крещении (готовить их к крещению), распределять милостыню среди женщин, относить причастие в дома к женщинам, смотреть за порядком в женской части храма (диакониссы смотрели за входящими и выходящими из храма женщинами, подобно диаконам в мужской части храма), проповедовать среди женщин и воспитывать их в христианстве.

Климент Александрийский указывал, что поскольку мужчины не могут зайти в женские заведения для проповеди, чтобы не иметь нареканий, то для этого случая направляются диакониссы. Женщина могла войти к диакону или епископу только в сопровождении диакониссы. Также Климент уточнял, что апостолы брали с собой на проповедь жен, как сестер и сослужительниц, ради тех женщин, которые не выходили из дома и к которым не мог зайти проповедник-мужчина.

Обобщенно можно сказать, что диакониссы совершали служение среди женщин, не совершая священнодействий.

Своих адресатов апостол Павел часто удостаивал похвал за их многообразное служение. Не обойдены были вниманием и диакониссы. Напротив, удостоив своим вниманием Фиву Кенхрейскую, апостол показывает важность служения диаконисс. Святитель Иоанн Златоуст указывал на почет, который воздавался Фиве: «Посмотри, какую честь воздает ей апостол: и упомянул ее прежде всех, и назвал сестрой. А это немало – называться сестрой Павла! Сказал также и о должности ее, назвав диакониссой».

В древней церкви диакониссы исполняли разнообразные служения. Диакониссами были девы и вдовы, давшие обет всегдашнего безбрачия и посвятившие себя служению Богу. До сорокалетнего возраста они могли оставаться в своих домах, где и исполняли свои личные обеты, удаляясь от мирян, находясь под надзором церкви и нося обычную мирскую одежду. Из этих дев, в определенное время, т.е. по достижении ими сорокалетнего возраста, рукополагались диакониссы.

Во время правления Константина, по мере того как христианство становилось все более институционализированным, руководящие роли женщин сокращались. Это происходило в течение V и VI веков в западной части Римской империи. Соборы в 441 г. и в 533 г. прямо запретили рукоположение женщин.

В Византийской церкви упадок диаконства, в который входили женщины, начался в конце VII века с введением в Византийской церкви строгих литургических ограничений для женщин. К концу средневековья роль диаконисс снизилась до простой подготовки к священству и выполнению только литургические роли. В XII и XIII веках диакониссы в основном исчезли в европейской христианской церкви, а к XI веку их число уменьшилось и в восточно-христианских церквях. Тем не менее, остались свидетельства их существования на протяжении всей истории Восточных церквей.

Движение диаконисс возродилось в середине XIX века в Германии и распространилось на некоторые другие области, особенно среди лютеран и англикан. Современное движение началось в Германии в 1836 г., когда Теодор Флиднер и его жена Фридерика Мюнстер открыли первый дом диаконисс на Рейне. Вскоре институт диаконисс был завезен в Англию и Скандинавию. Женщины были обязаны прослужить в институте пять лет, за это они получали комнату, питание, форму, карманные деньги и пожизненный уход. Существовали вариации, такие как упор на подготовку женщин к браку через обучение уходу за детьми, обучение социальной работе и работе по дому. К 1890 г. в Европе было более 5000 диаконисс, главным образом в Германии, Скандинавии и Англии.

В Швейцарии Институт диаконисс был основан в 1842 г. в Эшалленсе пастором-реформатором Луи Жермоном. Во Франции орден протестантских диаконисс под названием «Диаконисс де Рейи» был основан в 1841 г. в Париже реформатским пастором и прихожанкой по имени Кэролайн Мальвезин. В Страсбурге другой орден был основан в 1842 г. лютеранским министром Франсуа-Анри Хертером. Все три ордена (института) диаконисс действуют и сегодня, особенно в больницах и в сфере ухода за престарелыми.

Во время Второй мировой войны диаконаты в зонах боевых действий значительно пострадали. Когда в Восточной Европе к власти пришли коммунисты, большинство институтов диаконисс было закрыто, а 7000 диаконисс бежали в Западную Германию. К 1957 г. в Германии насчитывалось 46000 диаконисс и 10000 их сподвижников. В Соединенных Штатах и ​​Канаде насчитывалось 1550 женщин, половина из которых принадлежала к методистским церквям.

Несмотря на то, что православная церковь не признавала официально этот чин, фактически женщины часто исполняли при церквях функции, сходные с обязанностями диаконисс. Как и в западных конфессиях, они оказывали помощь прихожанам, участвовали в уборке и украшении храма, в направлении пожертвований нуждающимся. В некоторых ситуациях – например, в военное время – женщинам приходилось брать на себя и функции старосты храма.

Сторонницей возрождения древней традиции в России была Великая княгиня Елизавета Федоровна, которая в 1909 г. основала в Москве Марфо-Мариинскую обитель милосердия. Вопрос признания института диаконисс обсуждался на Поместном соборе Русской Православной церкви в 1917-1918 гг., но решения о восстановлении чина принято не было.

А вот в текущем тысячелетии изменения произошли. В феврале 2017 г. Патриарх Александрийский и всей Африки Феодор II посвятил в диакониссы нескольких женщин, причем им в обязанности отныне вменялись, помимо прочего, миссионерская деятельность, проведение таинств крещения, венчания.

КОМИССИЯ ФИНЛЯНДСКИХ ДЕЛ

Став в 1809 г. в результате Русско-шведской войны частью России, Финляндия не только ничего не потеряла, но и впервые в своей истории приобрела широкое самоуправление. Царское правительство было заинтересовано в том, чтобы подходы к Петербургу с запада и северо-запада охранялись в спокойных условиях. Статус Великого княжества предполагал образование в Финляндии собственной административной системы управления. Унаследованную от Швеции структуру местного и губернского правления следовало расширить созданием центральных органов власти, отсутствовавших в Финляндии в шведский период ее истории.

Указом 19 ноября/1 декабря 1808 г. был создан временный правительственный Комитет во главе с генерал-губернатором. Вопрос о центральном управлении обсуждался затем специальной комиссией на Боргоском сейме. Проект этой комиссии, одобренный императором и принятый Сеймом, лег в основу высочайшего рескрипта о Регламенте Правительствующего совета от 6/18 августа 1809 г. Император (великий князь) по представлению генерал-губернатора назначал на трехлетний срок членов Правительствующего совета (которыми могли быть только финляндские граждане), обладал правом помилования, возведения дворян в графское и рыцарское достоинство. Он имел широкие полномочия в сфере экономической жизни княжества: своими указами, без согласия сейма, мог распоряжаться так называемыми регулярными доходами, которые формировались из налоговых поступлений от населения, таможенных сборов и стали с течением времени важнейшей статьей пополнения местного бюджета. Следует отметить, что все доходы, собиравшиеся в княжестве, не вливались в общеимперскую казну и полностью оставались в распоряжении Правительствующего совета Финляндии.

Не прошло и одного года практической деятельности Совета, как власть его была расширена. Уже 14 апреля 1810 г. генерал-губернатор Штейнгель представил свое мнение о том, чтобы некоторые дела впредь не представлять императору, дабы не утруждать государя. На это последовало Высочайшее утверждение в рескрипте на имя финляндского генерал-губернатора от 3 мая 1810 г. Впоследствии Правительствующий совет был переименован в Императорский Финляндский Сенат.

Указом от 31 января/12 февраля 1812 г. была дана инструкция генерал-губернатору, которая почти 100 лет оставалась в силе. Согласно этой инструкции, генерал-губернатор являлся председателем Правительствующего совета, высшим должностным лицом в системе исполнительной власти княжества, начальником полиции и находившихся в Финляндии вооруженных сил. Под его контролем находились губернаторы (ландсгевдинги) финляндских провинций. Генерал-губернатор не имел права непосредственных докладов императору, но мог, в случае расхождений с решениями Правительствующего совета, представить на высочайшее рассмотрение собственное мнение. Обстоятельства отодвинули на задний план генерал-губернатора и превратили его, в сущности, в орган, стоящий возле Совета. Главным условием этого явилось незнание генерал-губернатором языка, на котором обсуждались дела в Совете. Редко в начале 1809 и 1810 гг. в заседаниях Совета употреблялись языки французский и немецкий, что давало генерал-губернаторам возможность лично председательствовать в этом учреждении. Вообще же генерал-губернаторы стояли как бы вне Совета, ведя переговоры с отдельными сенаторами или поддерживая сношения с коллегией при помощи своей канцелярии.

Во время войны 1808-1809 гг. переписка по делам Финляндии направлялась в Министерство иностранных дел, но в декабре 1808 г. при разработке проекта управления присоединенной Финляндией Александр I постановил, что все финляндские дела должны представляться на рассмотрение непосредственно ему, минуя Комитет министров. Это решение положило начало формированию еще одного административного органа, существование и функции которого заметно выделяли Финляндское княжество из других национальных окраин империи.

Созданное в 1809 г. учреждение состояло из докладчика по финляндским делам М.М. Сперанского, сосредоточившего в своих руках дела по преобразованию управления княжеством, и трех помощников из финляндцев. Предшественницей вновь созданного органа была Комиссия для рассмотрения финляндских дел, образованная еще в 1802 г. для изучения проблем Выборгской губернии. Через некоторое время эта комиссия была ликвидирована, и возложенные на нее задачи, относившиеся ко времени Старой Финляндии, а также проблемы вновь присоединенной территории вошли в компетенцию комиссии 1809 г.

Однако реформированная комиссия не оправдала возложенных на нее ожиданий. Работала она медленно, заседания для рассмотрения преимущественно текущих дел, среди которых преобладали хозяйственные и уголовные, проводились нерегулярно. Поэтому М.М. Сперанский поставил вопрос о создании новой комиссии, которая должна была стать одним из центральных органов в административной системе княжества.

И уже в 1811 г. Указом от 25 октября/6 ноября в Санкт-Петербурге учреждается Комиссия финляндских дел во главе с бывшим шведским дипломатом бароном Густавом Морицом Армфельтом. В состав комиссии помимо председателя входили три члена и статс-секретарь – все финляндские должностные лица. Статс-секретарь представлял финляндские дела на рассмотрение Императору и являлся управляющим канцелярии Комиссии. Комиссия, являясь совещательным органом, занималась предоставлением заключений по делам Великого княжества, требующим утверждения императора. Армфельт, будучи еще и членом Государственного совета, пользовался полным доверием Александра I.

Созданная двумя годами ранее “старая” Комиссия финляндских дел, работавшая крайне неэффективно, была в ноябре 1811 г. ликвидирована. Таким образом, к исходу 1811 г. завершился первоначальный этап выстраивания административной системы управления Финляндией в составе Российской империи. Эта система получилась уникальной, ни одна провинция империи не имела подобной организации власти. При Александре I в Великом княжестве Финляндском была выстроена такая властная вертикаль, которая, минуя всевозможные имперские инстанции, замыкалась непосредственно на личности самого императора – великого князя. Именно ему принадлежало последнее слово при решении любых вопросов, касавшихся Финляндии.

Данные о первом местоположении Комиссии в Санкт-Петербурге до 1813 г. несколько неясные. Согласно члену Комитета, отчиму Авроры, Карлу Йохану Валлену, это была бывшая резиденция военного министра, которая находилась недалеко от дома Сперанского и Литейного проспекта. Таким образом, историк К. Корхонен пришел к выводу, что здание находилось на набережной Фонтанки, недалеко от Невского и Литейного проспектов. В ноябре 1813 г. Комиссия переехала на Екатерингофскую улицу, д. 37-39 (нынешний пр. Римского-Корсакова, д. 39). В 1819 г. после основания Паспортного бюро Великого княжества, Комиссия переехала в здание бюро, так как статс-секретарь по делам Финляндии стал руководителем обеих инстанций.

В 1819 г. Комиссия финских дел безуспешно пыталась возбудить вопросы о реформе Императорского финляндского сената, созыве финляндского Сейма и уточнении законодательных основ вхождения Финляндии в состав Российской империи.

Комиссия была ликвидирована манифестом императора Николая I от 17(29) марта 1826 года, ее функции переданы Статс-секретариату Великого княжества Финляндского.

Председатели Комисии: барон Г.М. Армфельт (1811-1814 гг.), барон Кнут фон Тройль (1814-1821 гг.), исполняющий дела председателя барон Р.И. Ребиндер (1821-1826 гг.).

Металлическая вывеска: Статс-Секретариат Великого Княжества Финляндского в Санкт-Петербурге

Пожар в Зимнем дворец в 1837 году

Борис Грин. Пожар в Зимнем дворце в 1837 году

17 декабря 1837 г. в Большом театре Петербурга «шла опера с балетом «Баядерка» с участием знаменитой балерины Тальони. Высокопоставленные особы, министры, балетоманы, светские львы и львицы Петербурга присутствовали на представлении в полном составе. Однако умопомрачительные пируэты Тальони не были главным событием этого спектакля. В царской ложе восседали император Николай I и императрица Александра Федоровна. Взгляды публики были устремлены на высочайших особ. Сливки петербургского общества пытались рассмотреть, кому царь улыбнулся, кому кивнул головой, какое платье надела императрица. Около восьми часов вечера было замечено, что среди придворных началось какое-то движение. Люди, близкие к особе императора, тихонько переговаривались и один за другим вставали с мест и исчезали из театрального зала. Наконец, в царскую ложу зашел шеф жандармов граф Александр Христофорович Бенкендорф и что-то сказал на ухо императору. Николай I кивнул головой, граф откланялся и вышел из ложи. Это могло означать только одно: в городе произошло чрезвычайное происшествие. Так оно и оказалось.

Генерал-майор Барнович оставил очень интересные воспоминания, где сухо, по-военному рассказал, что представлял собой Зимний дворец в плане противопожарной безопасности: «Это огромное здание, заложенное еще при императрице Анне Иоанновне, было закончено в 1762 г. В то время менее всего заботились о предохранительных мерах от огня. Потолочное и кровельное устройство – все было деревянное, сложной конструкции, состояло из тесно связанных стропил, балок и перекидных мостов, что давало обильную пищу огню». Генерал-майор Баранович был инженером и понимал опасность деревянных конструкций, которые могли вспыхнуть, как спичка. Шеф жандармов Бенкендорф был придворным, и у него было другое мнение: «17 декабря в 8 часов вечера мне дали знать, что загорелся Зимний дворец. Я поспешил туда, хотя знал, что в нем уже издавна приняты все возможные меры предосторожности против огня, и не подозревал никакой серьезной опасности».

Видимо, дворцовая прислуга была согласна с Бенкендорфом и не слишком волновалась по поводу возможного возгорания. Граф Орлов вспоминал: «Уверяют, что еще за двое суток до катастрофы сильно запахло дымом в Фельдмаршальском зале и что от оставшейся незамеченной трещины в трубе начала тлеть стена задолго до появления первого пламени». Итак, стена в Фельдмаршальском зале тлеет два дня. Какие меры приняты? Никаких! Ничего страшного, дело обычное, просто неисправен дымоход.

Днем 17 декабря запах стал очень сильным, потом исчез, усыпав бдительность дежурного персонала. Около восьми часов вечера из отдушника в Фельдмаршальском зале показалась струйка дыма. В Зимнем дворце объявили тревогу.

Интерьеры Зимнего дворца неоднократно перестраивались и обновлялись. Царственные владельцы переделывали свое жилище согласно своему вкусу и моде времени. Николай I приказал архитектору Огюсту Монферрану возвести стенку между Фельдмаршальским и Петровским залами. Именно в этой стене началось задымление.

Николаю I доложили, что Фельдмаршальский зал заполняется дымом, а источник возгорания обнаружить не удается. Император покинул театр и приехал во дворец. «Первым движением Государя было поспешить на половину младших детей, которые уже были в постели. Он приказал немедленно перевезти их в Аничков дворец. Государь приказал, чтобы в Зимний дворец прибыл первый батальон Преображенского полка. Он послал курьера в театр, чтобы предупредили императрицу о пожаре, просил ее ехать в Аничков дворец, где она найдет детей».

В Зимний дворец прибыли две пожарные роты. В Фельдмаршальском зале пожарные обследовали отдушник, затем они поднялись на чердак и обильно пролили водой дымовую трубу на крыше. При осмотре чердака выяснилось, что в Зимнем дворце нет ни одного брандмауэра, то есть здание не разделено глухими противопожарными стенами из негорючих материалов. Великие архитекторы думали о высоком, о красоте и гармонии, но забыли прозаичную деталь, способную остановить распространение огня. Кроме того, дымоходы внутри стен дворца образовывали сложнейшую паутину. Дымоход в Фельдмаршальском зале через стояк был связан с дымоходом в подвале, где располагалась дворцовая аптека.

В дворцовой аптеке пожарные обнаружили тлеющую рогожу, которая была успешно потушена. Немедленно выяснили происхождение дымящейся рогожки. Оказалось, что в аптеке постоянно ночевали мужики-дровоносы. Над лабораторной печью было сделано отверстие, через которое после окончания топки уходило тепло. Мужики-дровоносы затыкали отверстие рогожей и сладко спали в теплом подвале. Приготовление лекарств тесно связано со спиртом, и это наводит на мысль, что мужики «для сугреву» могли употреблять не только рогожную затычку. А как иначе объяснить, что дым чувствовался несколько дней? Может быть, и рогожка тлела неоднократно, только мужики по известным причинам не предавали этому значения.

Проливка дымовых труб была закончена, но прошло всего несколько минут, и дым повалил в зал с новой силой. А далее произошло событие, которое показывает, что руководителю не всегда следует вмешиваться в дела профессионалов. Дежуривший во дворце корнет Мирбах свидетельствовал: «Государь подошел к дверям Фельдмаршальского зала и, увидев хлынувший оттуда густой дым, закричал:

– Разбить окна!

В ту же минуту послышался звук падающих стекол. Ветер со двора произвел сильный сквозняк, и на месте зеркальной двери неожиданно сверкнул огромный огненный змей, в одну минуту, точно молния, осветивший всю залу. Этот змей захватил одну из восьми позолоченных люстр. Два инвалида интендантской команды направили на эту несчастную люстру тоненькую, в каких-нибудь полпальца толщины, струю воды из ручной трубы, но из-за сквозняка струйка пролилась мимо цели. Покачиваясь под сквозным ветром, люстра сгорела медленным огнем. В Петровском зале дворцовые гренадеры хлопотали около вделанного в стену серебряного канделябра. Вдруг одного из гренадер почти совсем засыпало отвалившейся частью потолка. Крохотные инвалиды перебрались сюда со своей трубой и старались залить обои: предприятие тем более нелепое, поскольку зала была охвачена огнем. В одной из зал государь нашел целую толпу гвардейских егерей, которые пытались оторвать от стены огромное зеркало. Вокруг все пылало. Государь несколько раз приказывал бросить эту работу, но усердие храбрецов и желание быть полезными брало верх над повиновением. Тогда государь бросил в зеркало свой театральный бинокль, который он так и носил в руках. Зеркало разлетелось вдребезги.

Была развернута эвакуация жителей дворца. Среди обитателей царского дома были пугливые молоденькие фрейлины и люди престарелые, слабого здоровья, поскольку состарившихся слуг не выгоняли со двора, а предоставляли им жилье и полный пансион. Императрица Александр Федоровна, несмотря на просьбу мужа не подвергать себя опасности, все же приехала в Зимний дворец. Она хотела убедиться, что никто не забыт в пылающем доме. Ответ «Все спасены» не удовлетворил императрицу, она прошлась по опустевшим комнатам, а затем спросила:

– А где моя Софья Ивановна?

Фрейлина императрицы графиня Голенищева-Кутузова в то время была тяжело больна. Чутье не подвело императрицу: Софью Ивановну, не встававшую с постели, еще не вывезли. Александра Федоровна пошла в комнату фрейлины и вместе с ней дождалась солдат, которые перенесли больную в сани. 

На пожаре Зимнего дворца были жертвы, погибли несколько пожарных, но из обитателей дворца никто не пострадал.

«Государь не потерял присутствия духа, – вспоминал генерал-майор Баранович. – С помощью Божьей он миновал опаснейшие места, ведя за собой дворцовых слуг и сторожей. Достигнув части дворца, еще не тронутой огнем, он убедился в возможности спасти движимость особенной ценности. Государь велел полкам Преображенскому и Павловскому выносить мебель и прочие вещи и складывать на Дворцовой площади, а более громоздкие предметы, статуи и украшения, вделанные в стены, оставлять на жертву пламени, чтобы не подвергать людей опасности». Участник событий Колокольцев утверждал, что рота дворцовых гренадер и дежурный батальон гвардейских пехотинцев были вызваны к дворцу при первом сообщении о тревоге. Солдаты и офицеры простояли на Дворцовой площади два часа, переминаясь с ноги на ногу, в ожидании команды. Начальники боялись действовать без высочайшего повеления, а дворец тем времен горел.

Толпы горожан пришли к Зимнему дворцу, заполнив Невский проспект и прилегающие улицы. Дворцовая площадь была оцеплена войсками. Картины, коробки, вазы, стенные и столовые часы, диваны, столы, стулья и множество самых разнообразных предметов сваливали в кучи вокруг Александровской колонны. С особой тщательностью складывали портреты героев из галереи 1812 г. Неизвестные герои 1837 г. вынесли из горящего здания 382 живописных полотна, причем некоторые имеют колоссальные размеры. Ни одно из них не пострадало. «Суета происходила страшная. Люди, выносившие вещи, были бог знает кто и, стоя на самом проходе, я боялся, чтобы чего-нибудь не украли, – вспоминал корнет Мирбах. – На моих глазах похитили из пехотной караульни большой серебряный кофейник. Через несколько дней после пожара выяснилось, что в Петербурге никто не захотел покупать кофейник с императорскими гербами».

Краже кофейника стала событием чрезвычайным. Ближайший соратник Николая I граф Владимир Федорович Адлерберг упомянул о нем в своих воспоминаниях: «Из множества вещей, вынесенных из дворца и лежавших на площадях более суток, кроме этого кофейника, ничего не было похищено или потеряно. Одна только незначительная золотая вещица, принадлежавшая императрице (не помню, браслет или что-то другое), сначала не отыскалась, но потом с наступлением весны была найдена в оттаявшем снегу и представлена государыне».

Николай I пожелал лично спасти от огня бриллиантовые украшения жены. Он направился в спальню императрицы, но нашел ящик для драгоценностей открытым и пустым. Вскоре выяснилось, что бриллианты императрицы спасла камер-фрау Рорберг. Она оставила тяжелый ящик и вынесла только драгоценности.

Некоторые вынесенные из огня вещи были сломаны, испорчены. Пострадала бесценная статуя работы скульптора Канове «Парка, прядущая золотую нить». У греческой богини отломалась рука.

Драматические события развернулись в дворцовой церкви. «Государь везде являлся первым и удалялся, когда уже не было возможности противостоять рассвирепевшей стихии. Одну минуту я видел его глубоко растроганным, – вспоминал граф Орлов. – Это было в Большой дворцовой церкви – свидетельнице стольких торжественных событий в его жизни. Видя неизбежную погибель величественного храма, государь приказал снять со стен и спасти образа. С величайшим благоговением были вынесены из обеих дворцовых церквей утварь и все иконы. Осеняя себя знамением креста, смелые дружины с криком «С нами Бог!» бросались в пламя и отрывали от стен святые образа. Нельзя умолчать о замечательном подвиге рядового Нестора Трофимова и столяра Абрама Дорофеева. Они заметили на самой вершине горевшего иконостаса образ Спасителя. Мужики без инструментов, с одной лишь небольшой лестницей решили спасти его. Лестница не доставала до половины иконостаса, но это их не остановило. Со сверхъестественной отвагой, уцепляясь за карнизы и украшения, они добрались до цели. Троянов снял образ и передал Дорофееву. Оба были обожжены, но благополучно спустили и отнесли драгоценную ношу в безопасное место. Государь был свидетелем их подвига и велел выдать каждому по 300 рублей. Троянов был переведен в гвардию.

Около 11 часов ночи опасность стала принимать самые ужасающие размеры, – продолжает свой рассказ граф Орлов. – Тогда я счел своей обязанностью доложить Государю, что нужно вынести бумаги из его кабинета, к которому огонь приближался со всех сторон.

Огонь распространялся, возникла угроза, что пожар может перекинуться на Эрмитаж, предать огню полотна Леонардо да Винчи, Тициана, Рубенса, Рембрандта. Чтобы спасти Эрмитаж, разобрали два перехода, которые вели из Зимнего дворца в музей. Дверные проемы и окна наглухо заложили. Таким образом, образовалась глухая стена, за которой находились сокровища. Стену беспрерывно поливали из брандспойтов. На рассвете 19 декабря появилась надежда, что Эрмитаж удастся отстоять.

Очевидцы рассказывают: в эту ночь зарево было так велико, что за 50-70 верст от столицы его видели путники на дорогах и крестьяне окрестных деревень.

Зимний дворец горел тридцать часов. Очевидец происшествия Башуцкий описал финал пожара: «Торжественно-печальны были последние часы феникса-здания. Мы видели в выбитые окна, как огонь победителем ходил на пустынном просторе, освещая широкие переходы: он то колол и обваливал мраморные колонны, то дерзко зачернял драгоценную позолоту, то сливал в безобразные груды хрустальные и бронзовые люстры художественной работы, то обрывал со стен роскошные парчи и штофы».

Дело «О пожаре в Зимнем дворце и исследование причин оного» было начато 18 декабря, когда пожарище еще дымилось. Были опрошены трубочисты, печники, дворцовый аптекарь, мужики-дровоносы, дежурные гренадеры, пожарные и флигель-адъютанты – всего сорок свидетелей. Итогом следствия стало несколько докладов, в которых нет ни одной фамилий должностных лиц, по вине которых случился пожар. Виновными признали деревянную перегородку между Фельдмаршальским и Петровским залами и рогожную затычку из дворцовой аптеки. Перегородка возникла с легкой руки Монферрана, любимого архитектором императора. На Монферрана стали косо поглядывать, называя его виновником пожара. Архитектор отрицал, что совершил конструктивные ошибки при строительстве. В угоду вечной российской спешке и под строгим начальственным взглядом Монферран соорудил стену, небезопасную в пожарном отношении. По свидетельству генерал-майора Барановича, «дымовая труба прилегла весьма близко к этой деревянной перегородке, и огонь, пробравшись по ней до стропил, мог мгновенно охватить массу, иссушенную за 75 лет существования дворца». Все переделки во дворце утверждались самим Николаем I. Следовательно, император лично утвердил возведение пожароопасной перегородки. В конце концов персональная ответственность была возложена на вице-президента гофинтендантской конторы Щербинина, ведавшего дворцовым хозяйством, и командира пожарной роты капитана Щепетова. Их отправили в отставку. «Дело о пожаре в Зимнем дворце» было «предано забвению».

Николай I приказал восстановить Зимний дворец в течение года. Архитектору Стасову поручили воссоздание дворцового здания и парадных залов. Александр Брюллов занимался остальными интерьерами дворцовых помещений. Было принято принципиальное решение не восстанавливать в прежнем виде деревянные конструкции, а заменить их на металлические, а также применять железные полосы в сочетании с раствором извести – это был прообраз будущего железобетона. На строительстве работало около восьми тысяч человек. Через несколько месяцев стены были восстановлены, начались работы внутри дворца. Воссоздать все «допожарные», спроектированные архитектором Растрелли интерьеры было невозможно. Полностью повторили только несколько помещений, и прежде всего Иорданскую лестницу. Зимний дворец был восстановлен за пятнадцать месяцев.

Пожар вызвал множество мероприятий предохранительного характера, проводившихся в течение 1838 и 1839 гг. по всем «зданиям, прикосновенным к Зимнему дворцу», т. е. по Эрмитажу, Шепелевскому дому и театру. Прокладывали свинцовые водопроводные трубы, возводили брандмауэры, новые каменные и чугунные лестницы, отодвигали от перегородок и перекладывали заново печи, выводили новые дымоходы, ставили кованые железные двери и оконные ставни. Везде дерево заменяли чугуном, железом, кирпичом.

ОБЩЕСТВО ПОСЕЩЕНИЯ БЕДНЫХ

Основано в 1846 г. в аристократической среде Санкт-Петербурга по инициативе писателя В. А. Соллогуба.

Контора общества в 1850-е гг. располагалась в доме полковника Аничкова на Садовой улице 48, близ Юсуповского сада.

В Правилах, утвержденных 12 апреля 1846 г. императором Николаем I, указывалось: «Для ближайшего удостоверения в настоящем положении таких жителей С.-Петербургской столицы, которые, по крайней бедности, вынуждаются обращаться с просьбами о пособии к разным благотворительным лицам, учреждается здесь особое общество, имеющее своею целью: посещать сказанных просителей, входить в посредничество между благотворителями и нуждающимися и содействовать, чтобы благотворения достигали своей цели».

Общество состояло из избираемых членов-распорядителей (числом не менее 7), которые составляли Правление; членов-благотворителей, вносящих в его кассу определенную сумму или делающих трудовой вклад и не имеющих каких-либо обязанностей; членов-посетителей, вносящих ежегодный взнос 15 рублей серебром и обязанных лично посещать бедных не менее одного раза в месяц по указанию членов-распорядителей.

Попечителем общества стал герцог Максимилиан Лейхтенбергский; во время его отсутствия эту должность исполнял директор Почтового департамента И.Ф. Прянишников. 18 января 1854 г., после смерти герцога, попечительство принял на себя Великий князь Константин Николаевич. Председателем Правления был избран князь В.Ф. Одоевский, товарищем председателя – А.Н. Карамзин. В Правление в разные годы входили Н.В. Путята, Д.П. Хрущев, Н.Д. Философов, граф А.А. Бобринский, В.А. Инсарский (некоторое время исполнял обязанности председателя), А.К. Оде-де-Симон, М.Н. Лонгвинов, З.Н. Мухторов, Н.П. Перцов, А.А. Вагнер, И.И. Панаев, кн. Л.Н. Гагарин, П.А. Галахов, граф М.Ю. Виельгорский, князь Д.А. Оболенский, А.И. Эмичев; членами общества были наследник-цесаревич Александр Николаевич и петербургский военный генерал-губернатор генерал от инфантерии Д.И. Шульгин.

Средства общества складывались из частных пожертвований и членских взносов, а также из доходов от благотворительных мероприятий – балов, концертов, лотерей-аллегри (с немедленным вручением выигрыша). Ежегодно поступало 3000 рублей от Городской распорядительной думы.

На 1 января 1853 г. в обществе числилось 252 члена – 6 членов-благотворителей, 200 – членов-посетителей, 42 – члена-медика и 4 зубных врача; кроме того, 32 медика различных специальностей содействовали обществу, не числясь его членами. К этому времени число поступивших в него извещений о бедных разного звания перевалило за 30000, а в помощь бедным поступило почти 39000 рублей. Единовременные пособия разного рода были выданы 3191 семейству, постоянные пособия выдавались 603 семействам. Пособия были денежными или одеждой, дровами, продуктами, лекарствами, определением в мастерские, стипендиями учащимся, билетами в лечебницы, бесплатными медицинскими консультациями.

Обществом было организовано и опекалось несколько благотворительных заведений: «Семейная квартира» на 80 человек (42 семейства) с рукодельней, которая давала средства на ее содержание, и детской комнатой на 10–15 детей (в доме Яниковой в Песках на Конногвардейской ул., ныне Суворовский проспект); Общая квартира для неимущих на 66 человек (дом Авериной на ул. Б. Зеленина, 9; попечительница гр. Е.А. Орлова-Денисова), Кузнецовское женское училище, где 17 воспитанниц обучались на средства общества, а более 130 – на средства частных благотворителей и организаций (дом аудитора Савельева на Петербургской стороне; попечительница А. К. Карамзина, помощница – княгиня З.С. Оболенская, начальница – графиня Е.Е. Мусина-Пушкина); Детский ночлег на 56 мальчиков (первоначально на Большом проспекте Петербургской стороны, позже – в доме Авериной; 18 мальчиков содержались на средства общества, остальные на средства частных лиц); Школа для малолетних на 37 детей обоего пола от 4 до 9 лет (дом Хендерсон в 11-й роте Измайловского полка, ныне 11-я Красноармейская ул.; распорядитель – А.К. Оде-де-Симон); 1-я и 2-я рукодельни на 130 тружениц (в доме Германа на Большом проспекте Петербургской стороны и в доме Благочевой на Английском проспекте); Максимилиановская лечебница для приходящих, рассчитанная на 60–80 посещений в день (в доме Лихиных на углу Вознесенского проспекта и Глухого переулка, ныне Вознесенский проспект, 19; распорядитель – Н.В. Путята, управляющий – медик Ф. Ф.Фандер-Фляас); магазин для продажи изделий бедных ремесленников (в доме Лопатина, ныне – Невский проспект, 84; распорядитель графиня А. К. Воронцова-Дашкова). 

Деятельность общества, приобретавшая все больший размах и охватывающая аристократические, финансовые и литературно-художественные круги столицы, вызывала ревность со стороны влиятельных руководителей Императорского Человеколюбивого общества. Много лет спустя В.А. Инсарский вспоминал: «… вступив блистательно на поприще благотворительности и, так сказать, захватив поле, отведенное Императорскому Человеколюбивому обществу, мы на первых же порах возбудили в нем зависть и недоброжелательство. Блистательные наши отчеты клали на него самые сильные тени».

В соответствии с новым уставом общества, высочайше утвержденным 19 июня 1851 г., оно вошло в состав Императорского Человеколюбивого общества, причем оговаривалось, что общество будет находится под управлением особого Попечителя, который назначается по ходатайству общества высочайшей властью. Однако в начале 1855 г. в результате сложных интриг общество, возбудившее против себя «ревнивую подозрительность умов ограниченных», было высочайшим повелением закрыто.

СЕКРЕТЫ РИМСКОЙ СТАТУИ ИЗ ОСОБНЯКА ДЕМИДОВЫХ

Гай Вибий Требониан Галл. Музей Метрополитен. Нью-Йорк

По материалам статьи: Неверов О. Скульптурное собрание Демидовых // Журнал “Наше наследие”. 2003. № 66. 

«Наиболее интересная часть собрания Н.Н. Демидова – портретные статуи римских императоров. […] Разноречивые сведения сопровождали находку одной из интереснейших скульптур коллекции. Это – редкая бронзовая статуя императора, считавшаяся в свое время то портретом Мария, то Юлия Цезаря, то изображением Гальбы. Ныне в ней видят представителя «эпохи солдатских императоров» III века – Требониана Галла.

Статуя впервые была опубликована в 1849 г. в Петербурге. Автор ее описания, архитектор Огюст Монферран, сообщает следующее: «В юности, когда я учился в Риме, одно важное лицо русского двора добилось от его святейшества папы Пия VII разрешения провести на свой счет раскопки в винограднике, расположенном недалеко от собора Святого Иоанна Латеранского. Множество статуй было результатом этих раскопок… Они продолжались два года, и стоимость их превышала 100 000 пиастров. После столь больших расходов господин Н.Н. Д(емидов) решил, что следует прервать исследование… Наша статуя, найденная при этих раскопках, была скинута с пьедестала и лежала в кусках, погребенная под руинами зала, центр которого она некогда занимала. Так как следовало опасаться, чтобы она не привлекла внимание администрации папских музеев, и чтобы ее важность не вызвала желания приобрести ее, куски были тотчас же упакованы и отосланы во Флоренцию, где из-за отсутствия ее законного владельца она оставалась еще много лет…» .

В исследовании 1905 г. разногласия эти вызвали скептическое заключение: «Рассказы об обстоятельствах его находки немного подозрительны, и сомнительно, базируется ли вся история на фактах…».

После смерти Николая Никитича Демидова его младший сын Павел становится обладателем скульптурного собрания и редкой бронзовой статуи. Когда он умирает ( 1840), его вдова, Аврора Карловна Демидова, приказывает удалить из парадных апартаментов особняка несколько «нецеломудренную» в ее античной наготе скульптуру. Монферран, строитель особняка Демидовых по улице Большая Морская, д. 43, видит ее чуть ли не на чердаке и просит старшего брата умершего, Анатолия, уступить статую ему. Из письма, посланного последним из Флоренции, видно, что редкая бронзовая скульптура вызывала у знатоков сомнения.

В письмах художественного агента баварского кронпринца Людвига сохранились несколько иные сведения: в 1820 г. князь Станислав Понятовский, племянник покойного польского короля, решает покинуть Рим. Колоссальный бронзовый бюст «Мария» (агент Людвига считает его «Гальбою») предназначен к продаже за 3000 скуди, кронпринц давал лишь 500. Тогда Понятовский «взял Гальбу с собой во Флоренцию, где позже он попал в руки князя Демидова и оттуда переехал в Санкт-Петербург».

Монферран собирался уступить статую «одному из прекраснейших музеев Европы», как он не без лести называл Новый Эрмитаж Николая I, но после его смерти вдова архитектора увезла ее в Париж, и в 1896 г. новый владелец продает скульптуру представителям Нью-Йоркского музея.

Эта статуя – одна из немногих почти полных римских бронзовых статуй III века (251-253 гг.), дошедших до наших дней. Высота ее – 241,5 см. Хотя тело императора (весьма идеализированное) кажется непропорционально большим относительно головы, несомненно, оба они подлинные и принадлежат друг другу. Однако известно, что начиная с открытия статуи в XIX веке, статуя подверглась нескольким реставрационным кампаниям. Исследования, сделанные в Метрополитен, свидетельствуют, что три четверти статуи древние. Есть сомнения насчет левой ноги и совершенно точно восстановленной является мантия, которая, впрочем, реконструирована на месте подобной утраченной в веках. Предположительно, в левой руке император держал паразониум, а в левой – копье.

Портрет М.Ю. Лермонтова и А.Н. Карамзина

В начале 2000-х гг. появилась информация о том, что специалисты анализируют акварельный портрет, считающийся парным изображением М.Ю. Лермонтова и А.Н. Карамзина. Основываясь именно на таком определении персонажей, они “с большой долей уверенности” приписали авторство акварели П.Е. Заболотскому. При этом вышеупомянутое определение было принято априори вслед за И.Н. Бочаровым и Ю.П. Глушаковой, первыми опубликовавшими акварель и предложившими ее “лермонтовскую” атрибуцию.

Увы, на самом деле все не так просто, и далеко не все исследователи с “лермонтовской” атрибуцией портрета согласились. Полемика вокруг него началась еще в 1981 г. после выхода статьи И.Н. Бочарова и Ю.П. Глушаковой “Разгадка тайны старой акварели”. В ней они рассказали об обнаруженной в Италии черно-белой фоторепродукции, изображающей двух обер-офицеров 1830-1840 гг., и по внешнему сходству сделали вывод, что это М.Ю. Лермонтов и его друг А.Н. Карамзин.

Однако известный ленинградский специалист, заведующий сектором Отдела истории русской культуры Государственного Эрмитажа В.М. Глинка (1903-1983), ознакомившись с портретом, определил: на акварели – корнеты в сюртуках кирасирского полка, тогда как ни Лермонтов, ни Карамзин в кирасирах не служили. Свои вполне понятные сомнения Глинка изложил в статье “Нет, не Лермонтов”.

В ответ появилась отповедь Бочарова и Глушаковой “Нет, это Лермонтов!”. “Сюртучное” несоответствие они объясняли “спецификой творчества художника-портретиста не разбиравшегося в тонкостях военной формы” и поэтому “изобразившего своих героев в мундирах кирасирских полков, особенно если один из таких мундиров, принадлежавших очередному заказчику, был в это время у него в мастерской на манекене”.

Данная версия является результатом очевидного непонимания важности феномена мундира в николаевской России. Насколько невероятна чехарда с сюртуками, показывает имевшая в то время широкое хождение история. Молодой конногвардейский офицер после пирушки на квартире своего друга кавалергарда по ошибке надел в темноте его сюртук – такой же, как его собственный, но с серебряными пуговицами и эполетами вместо золотых. В этом виде он попался на глаза Великому князю Михаилу Павловичу. После суровых разбирательств конногвардейца с потерей двух чинов перевели в армейский полк и отправили служить под пули горцев на Кавказ.

Видимо, понимая уязвимость аргументов о переодевании, И.Н. Бочаров и Ю.П. Глушакова передали фоторепродукцию во ВНИИ судебных экспертиз. Там провели сравнительный анализ внешности неизвестного корнета с другими изображениями Лермонтова и подтвердили “лермонтовскую” атрибуцию, хотя еще современник поэта И.П. Забелла свидетельствовал: “Сколько ни видел я потом его портретов, ни один не имел с ним ни малейшего сходства”. Не смутило исследователей даже то, что внешность офицеров при Николае I была достаточно стереотипной. Единообразная прическа и усы, а также молодость неизбежно сглаживали индивидуальные различия, особенно на портретах. Но желаемое у сторонников “лермонтовской” версии доминировало над действительным. К тому же участие криминалистов в атрибуции полотен XIX века является интересным, но чисто вспомогательным и отнюдь не решающим действием – ведь сравниваются даже не фотографии, а произведения живописи, при создании которых художники часто ошибались и столь же часто льстили моделям.

Оригинал произведения, о черно-белой фотокопии с которого идет речь, в настоящее время хранится в лондонской коллекции Джона Стюарта. На портрете, как и указывал В.М. Глинка, – два корнета кавалергардского полка. Детали их мундиров выписаны с большой точностью и мастерством. Судя по всему, позировали они высокому профессионалу, работавшему легко и споро, – вряд ли он устраивал в данном случае многочисленные долгие сеансы, так что никаких оснований предполагать позднейшие дорисовки или переделки нет. В свете этих объективных данных “лермонтовская” версия представляется ошибочной, основанной больше на эмоциях, чем на фактах. Как следствие, вывод об авторстве П.Е. Заболотского также нуждается в дополнительной аргументации.

Изображенные на “итальянской” акварели офицеры, конечно, похожи на М.Ю. Лермонтова и А.Н. Карамзина, но ничуть не менее – на Н.Н. Бахметева и Г.А. Щербатова. Оба молодых человека 3 марта 1841 г. были произведены в корнеты кавалергардского полка. Вполне возможно, что по этому случаю они и отправились в мастерскую художника, как сегодня сходили бы в фотоателье, чтобы заказать свой парный портрет.

Памятник Н.М. Карамзину в Симбирске

Он памятник себе воздвиг чудесный, вечный,

Достойный праведных похвал,

И краше, чем кумир иль столб каменосечный

И тверже, чем литой металл!

Тот славный памятник, отчизну украшая.

О нем потомству говорит

И будет говорить, покуда Русь святая

Самой себе не изменит!

Николай Языков. Стихи на объявление памятника историографу Н. М. Карамзину

13 июня 1833 г. симбирский губернатор А.М. Загряжский от имени 38 симбирских дворян подал прошение императору Николаю I о создании в Симбирске памятника Н.М. Карамзину с открытием общеимперской подписки по сбору средств на его сооружение. Вскоре согласие было получено, были собраны значительные средства, но решение, каким быть памятнику, затянулось.

Император Николай I, побывавший 22 августа 1836 г. в Симбирске, лично указал местонахождение памятника и повелел: «Заключить с профессором Академии художеств Гальбергом контракт на сделание в течение трех лет…. означенный памятник с барельефами, за выпрошенную им цену в 91 800 рублей…» 550 пудов меди, нужных на сооружение памятника, отпускалось от казны.

Лишь через два года профессор Гальберг приступил к работе, но 10 мая 1839 г., Самуил Иванович Гальберг скончался, успев разработать проект памятника. Завершили дело профессора его ученики — выпускники Академии художеств: Н.А. Ромазанов, А.А. Иванов, П.А. Ставассер и К.М. Климченко. Статую музы Клио, покровительницы истории, выполнили А. А. Иванов и П. А. Ставассер. Пьедестал красного гранита из Финляндии был изготовлен в Петербурге мастером С.Л. Анисимовым. Статуя Клио, бюст историографа и горельефы отливались в бронзе в литейной мастерской Академии художеств под руководством профессора барона П.К. Клодта. Все детали памятника были доставлены в Симбирск в навигацию 1844 г., а следующей весной и летом были проведены работы по подготовке места и установке пьедестала.

Памятник был торжественно открыт 22 августа 1845 г. (по старому стилю).

Памятник был создан по обычаям того времени, в стиле классицизма. На пьедестале стоит величественная статуя музы истории Клио. Правой рукой она возлагает на жертвенник бессмертия скрижали «Истории государства Российского» — главного труда Н.М. Карамзина, а в левой держит трубу-фанфару, с помощью которой намерена вещать о славных страницах жизни России.

В пьедестале памятника, в круглой нише, размещается бюст историка. Пьедестал украшен двумя горельефами. На северном К.М. Климченко изобразил Карамзина читающим отрывок из своей «Истории» Александру I в присутствии его сестры Екатерины Павловны, во время пребывания императора в Твери в 1811 г. На другом, скульптор Н.А Рамазанов, тоже в аллегорической форме, Николай Михайлович запечатлен на смертном одре в окружении своего семейства в тот момент, когда узнал о пожаловании ему Николаем I щедрого пенсиона. В соответствии с канонами классического стиля все фигуры памятника изображены в античных одеждах.

Надпись на пьедестале, выполненная накладными буквами, гласила: «Н.М. Карамзину историку Российского государства повелениемъ императора Николая I-го 1844 годъ.»

Первоначально памятник обнесли деревянной решеткой, а в 1855 г. Аврора Карловна Карамзина, вдова старшего сына историографа Андрея Николаевича, устроила богатую металлическую решетку с медными вызолоченными навершиями, отлитую на знаменитых Нижнетагильских заводах Демидовых. Это единственный архитектурный объект в Симбирске, славном кузнечными традициями, сделанный из легендарного демидовского железа. 

Осенью 1854 г. губернский предводитель симбирского дворянства Николай Тимофеевич Аксаков, троюродный брат Николая Михайловича Карамзина, отправился в Санкт-Петербург, чтобы выразить соболезнования вдове младшего сына историографа Андрея Карамзина, который геройски погиб в неравном бою с турками недалеко от балканского города Каракал. Соболезнования вдове Авроре Карловне выражали многие, преклоняясь перед героизмом покойного. В разговоре с Авророй Николай Тимофеевич вскользь упомянул о плачевном состоянии памятника великому тестю Авроры – Николаю Михайловичу – в Симбирске, который вот уже почти десятилетие огорожен убогой деревянной оградой. Аврора Карловна кивнула головой и совсем скоро за Урал, в Нижний Тагил отправился ее приказ на знаменитый сталелитейный завод Демидовых отлить для Симбирска решетку из лучшего демидовского железа…

В 1931 г. возникла опасность сноса памятника. К этому времени были сбиты верхние позолоченные медные окончания оград, сделано несколько выколов гранита, уничтожена надпись пьедестала и свинцовая расчеканка гранитных швов. Памятник удалось отстоять благодаря принципиальной позиции, занятой директором Естественно-исторического музея П.Я. Гречкиным и городским архитектором Ф.Е. Вольсовым.

В 1944 г. на пьедестал вернули заново отлитые на одном из местных заводов медные буквы текста надписи, а в 1967 г. памятник капитально отреставрировали. К сожалению, со времен реставрации окончание текста, «1844 годъ», было представлено как «1844 года». 

Н.М. Карамзин и И.А. Каподистрия

Н.М. Карамзин
И.А. Каподистрия

Особое место в жиз­ни историографа Карамзина, свекра Авроры Карловны, занимает петербургский период, когда значительно расширяется круг его общения с представителями чиновничьей сфе­ры, среди которых выделяется знакомство Н.М. Карамзина с графом Иваном Антоновичем (Иоаннисом) Каподистрией.

И.А. Каподистрия имел репутацию просвещенного и умного человека. В 1818 г. он был принят в члены Академии наук, покрови­тельствовал ученым, ранее его провозгласили почет­ным членом литературного общества «Арзамас», он был близко зна­ком с И.И. Дмитриевым, В.А. Жуковским, И.А. Тургеневым. Д.П. Северин и Д.В. Дашков служили в его ведомстве. Получить представление об общественной репутации И.А. Каподистрии поз­воляет письмо В.А. Жуковского к императрице Александре Федо­ровне. Автор письма, характеризуя человека, который может быть достоин руководить воспитанием великого князя, в качестве образца называет И.А. Каподистрию: «Наконец, я назову человека, который, по мнению моему, соответствует моему идеалу. Это граф Каподистриа <…> он был безупречен, как общественный деятель; он остался таковым и в частной жизни! <…> Он обладает обширною ученостью, замечательно разнообразною. Он опытен в людях, изу­ченных им во всех видах и во всех отношениях. Он хорошо знает свой век и все действительные потребности своего времени <.> Наружность его привлекательна и внушает доверие и сочувствие. Он <.> обладает даром выражать свои мысли ясно и правильно, что придает особую прелесть всему, что он говорит <.> желает добра, стремится единственно к добру и с прямотою высокой души соеди­няет в себе силу познаний и опытности».

Отдельной характеристики заслуживают общественно-полити­ческие взгляды И.А. Каподистрии. Исследователи указывают на то, что его государственная деятельность была во многом определена философией эпохи Просвещения, ссылаются на мнение современников, в соответствии с которым министр был в большей степени фи­лософом, чем государственным деятелем, отмечают убеждение И.А. Каподистрии в том, что потрясения, такие как революция во Франции, можно предотвратить, если сочетать законные монархиче­ские интересы с правами народов, придерживаться идеалов консти­туционной монархии. Еще одним фактом, отражающим характер мировоззрения дипломата, стал проект «всеобщего союза», который предполагал договор между евро­пейскими странами, предоставляющий каждой его участнице равные права, кроме того, «всеобщий союз» рассматривался им как инстру­мент, позволяющий остановить революционное движение в Европе, 55 идеология которого (в том числе и революционного движения в Греции) противоречила убеждениям И.А. Каподистрии.

Уже краткая справка об И.А. Каподистрии позволяет понять причины особого расположения к нему Н.М. Карамзина. Факт их знакомства и впечатление от него зафиксированы историографом в письме к жене от 14 февраля 1816 г.: «Из новых примечательных знакомств наименую тебе Капо д’Истриа; он в большой доверенно­сти и показался мне любезным, откровенным, так что князь А.Н. Голицын, познакомив нас, через 10 минут заметил с шуткою, что мы уже говорим как старые знакомцы. Может быть, я еще с ним увижусь и действительно короче познакомлюсь. Вообще, не обижая Москвы, нахожу здесь более умных, приятных людей, с которыми можно говорить о моих любимых материях». С этого момента устанавливается традиция продолжительных бесед между министром и историографом. Каподистрия, просиживая у Карамзина по три часа, успокаивая последнего, истомившегося в ожидании аудиенции у Александра I, «в утешение говорил <…> что Государь все это время еще никого не принимал у себя в кабинете». Меньше чем через месяц после первой встре­чи в письме от 10 марта 1816 г. Н.М. Карамзин опять будет расска­зывать жене о своем новом знакомом: «Прибавлю, что провел три часа у графа Капо д’Истриа: не знаю, в чем мы можем быть несо­гласны. Так, кажется, не обманывают. Это умный, достойный ми­нистр, и я искренно хвалю Государя за такой выбор». Отныне граф Каподистрия входит в ближайшее карам­зинское окружение, и он единственный человек в этом качестве из представителей высшего чиновничества, о чем Н.М. Карамзин напишет брату В.М. Карамзину в декабре 1818 г.: «Ни с кем из ближних людей государевых у меня нет ни малейшей связи. Один добрый, умный граф Каподистрия доказывал мне приязнь свою». По воспоминаниям А.С. Стурдзы, с кото­рым И.А. Каподистрия особенно сблизился еще с 1809 г., «между государственным человеком и государственным бытописателем воз­никла дружба, упрочилось взаимное доверие; они понимали дуг дру­га и находили для себя особенное услаждение в частых беседах, оживляемых высоким единомыслием. Карамзин <…> наравне с Каподистрией верил в будущее вселенское предопределение России. С этой стороны они сроднились совершенно, и остались друзьями до той самой роковой эпохи, которая сперва увлекла Каподистрию в произвольное затворничество к берегам Женевского озера, потом вызвала на новые подвиги в Грецию и на страдальческую кончину».

Общение министра и историографа продолжалось с 1816 г. до конца жизни последнего, до отъезда Каподистрии из России они ре­гулярно видятся, хотя в письмах Н.М. Карамзин периодически гово­рит о том, что это происходит достаточно редко: «Свидания мои с ним бывают редки, он посещает нас не часто: был только раза три в зиму; а я обедал у него однажды. Здешние занятые люди нелегки на прием, хотя я имею все причины быть доволен графом, умным, бла­городным человеком». Их встречи часто очень продолжительны, так, например, в письме к И.И. Дмитриеву Карам­зин рассказывает: «В последний раз он пробыл у нас часов пять с глазу на глаз». Их беседы носят философиче­ский характер: «Никто не балует меня здесь ласкою, кроме одного графа Каподистриа, с которым иногда философствуем». Именно Каподистрии (со слов Карамзина) принадлежит известная шутка о том, что Карамзины считают года новорожден­ными детьми и томами российской истории. Наверное, все же будет преувеличением относить графа Каподистрию к ближайшим друзьям Н.М. Карамзина, поскольку дистан­ция, связанная с государственным положением министра, очевидно, существовала, историограф периодически ходатайствует перед ним за своих знакомых и друзей, получает от Каподистрии официальные письма, отвечает на них «полуофициальными» письмами (см. пись­мо Н.М. Карамзина от марта 1818 г., однако это не мешает их по-настоящему теплым отношениям.

Сближает Карамзина и Каподистрию и их стремление помочь тем, кто обращается к ним за этой помощью. Историограф просит за А.Ф. Малиновского и получает поддержку. Также подтверждено активное участие Каподистрии в деле А.С. Пушкина, Ф.Ф. Вигель в своих записках свидетельствует: «Трудно было заставить Александра отменить приговор; к счастью, два мужа, твердых, благородных, им уважаемых, Каподистрия и Ка­рамзин, дерзнули доказать ему всю жестокость наказания и умолить о смягчении его.

Н.М. Карамзин часто называет Каподистрию умным и добрым министром, своим благоприятелем. В письмах к И.И. Дмитриеву встречаются и более развернутые характеристики, которые историо­граф дает Каподистрии. В письме от 12 сентября 1816 г. по поводу знакомства своего друга с графом он замечает: «Ты познакомился с Графом Капо д’Истриа: вот умнейший человек нынешнего Двора; кажется искренним, однакож не без тонкости. Государь, Императри­ца любят хвалить его, и я без лести могу им вторить». Свидетельствами близких взаимоотношений Н.М. Карамзина и И.А. Каподистрии являются их письма друг к другу. Так, в письме к историографу в марте 1818 г. граф говорит о том, насколько важно для него дружеское расположение Карамзина и его супруги: «Вне семейных привязанностей, лучшее в мире, это есть искренняя дружба. Такая дружба, какою удостоивают меня Карамзины, более чем искренняя: она сердечна; я дорожу ею, и прошу вас сохранить мне ее навсегда». Также нужно сказать, что письма И.А. Каподистрии, философические по своей природе, содержат в себе свидетельства его мировоззренческой близости Карамзину в части восприятия своего долга, в пушкинской терминологии фило­софии «самостоянья», в котором заключено человеческое величие, не случайно автор письма включает в свои рассуждения слова исто­риографа: «… в нравственном порядке все держится в связи. Но ко­гда внутренно убежден, что этот порядок <…> имеет свои законы, и, следовательно, своего Верховного Законодателя, то повторяешь за вами нынче более чем когда-нибудь, что моя религия есть моя по­литика. И остаешься в мире с самим собою, и с своими ближними! Этот внутренний мир есть предвозвестник вечной жизни, составляя лучшую часть моего существования, и я им счастлив. Труд, который увеличивает круг наслаждений, имеет для меня всегда новую при­влекательность. И время, шествуя с быстротою мысли, не дозволяет мне смотреть в настоящее иначе, как глазами потомства». Переписка между Карамзиным и Каподистрией продол­жается и после окончательного отъезда последнего из России. В письме от 1824 г. историограф в меланхолической манере, особенно характерной для его поздних писем, пишет о вечном единении душ его и его друга, вторя своему адресату: «Милое Отечество ни в чем не упрекнет меня; я всегда готов служить ему, сохраняя достоинство своего характера, за который ему же обязан ответствовать».

Закончим разговор о Н.М. Карамзине и И.А. Каподистрии сло­вами о графе самого историографа из его письма к А.Ф. Малинов­скому, которые, как кажется, емко характеризуют его отношение к министру и его собственное самоощущение: «Он душою высок пе­ред другими. Государь справедливо отличает его. Впрочем, как с ним, так и с другими не имею тесной связи. Живу особняком с же­ною, с детьми и с типографиями». При всем том, что внутреннее одиночество определяет последнее десятилетие жизни историографа, в его окружении присутствуют люди, особенно близкие Н.М. Карамзину по духу, и к ним, безусловно, относится И.А. Каподистрия, блестящий дипломат, патриот Греции, министр иностранных дел Российской империи.

Чахотка в XIX веке

Вид Mycobacterium tuberculosis выделился примерно три миллиона лет назад — он ровесник ранних гоминидов. Туберкулез позвоночника (болезнь Потта) найден у древнеегипетских мумий, описания легочной формы содержатся в книгах Второзакония и Левит. В средневековых захоронениях немало останков со следами костного туберкулеза и туберкулезного шейного лимфаденита. Тогда эта болезнь называлась золотухой. Причиной распространенности средневековой золотухи было сырое коровье молоко, зараженное туберкулезом крупного рогатого скота (Mycobacterium tuberculosis t. bovinus). В книге «Короли-чудотворцы» французский историк Марк Блок описывает чудесное лечение золотухи наложением рук, которое практиковали средневековые властелины, начиная с франкского короля Хлодвига.

Вся история туберкулеза делится на два периода: до и после 24 марта 1882 г., когда Роберт Кох объявил об открытии туберкулезной палочки Mycobacterium tuberculosis и это открытие было усвоено практикующими врачами. Впервые же гипотезу о том, что чахотку вызывают мельчайшие живые существа, за 160 лет до Коха выдвинул английский врач Бенджамин Мартин, но тогда научное сообщество эту мысль не поддержало. В 1897 г. врач из Бостона Фрэнсис Уильямс обнаружил, что зараза в легких заметна в рентгеновских лучах — так были заложены основы рентгенографии и флюорографии. Все это стимулировало поиск специфических методов лечения: препаратами и реагентами, действующими на конкретный вид — туберкулезную палочку. До Коха в распоряжении врачей были лишь лекарственный и гигиенический методы.

Термин «чахотка» появился в русском медицинском обиходе в XVIII веке как калька с древнегреческого слова phthisis — «увядание, иссушение»: под этим именем туберкулез описывали Гиппократ и Гален. Чахотка, скорбь чахоточная — это болезнь, от которой чахнут. Также использовались термины «бугорчатка» — из-за покрывающих легкие бугорков (tuberculum); «жемчужница», или «жемчужная болезнь», — из-за перламутрового цвета гноя и бугорков в запущенной стадии, и со второй половины XIX века «туберкулез».

Однако чахотка XIX века и современный туберкулез легких — не совсем одно и то же. В добактериологической медицине границы многих болезней определялись иначе, порой более широко и расплывчато, чем сейчас. Врачи не знали о существовании туберкулезной палочки — и считали, что катар (бронхит), золотуха (туберкулезный лимфаденит), инфлюэнца (грипп), спинная сухотка (нейросифилис), перипневмония (воспаление легких), плеврит и английская чахотка / хлороз / бледная немочь (малокровие) связаны между собой.

Чахотку могли считать обострением горячки или нервной лихорадки (Febris nervosa lenta), которая давала о себе знать припадками — резкой переменой температуры тела, учащением пульса, приливами и потливостью. Неслучайно в письмах и дневниках больных виден страх, что простуда или пневмония перейдут в чахотку. Подобно горячке диагноз «чахотка» подразумевал большой и разнообразный букет симптомов, который с трудом поддавался однозначной интерпретации.

Врачи XVIII — первой половины XIX века видели причину чахотки и других неэпидемических болезней в неумеренности и сильных страстях. В медицине тогда господствовала теория гуморов, которая объясняла здоровье и болезнь балансом четырех телесных жидкостей — крови, флегмы (лимфы), желчи и черной желчи, влиявших на телосложение, темперамент и склонность к тем или иным занятиям. Умеренность в еде и питье, разумное чередование сна и бодрствования, труда и отдыха, физического и умственного напряжения, душевный покой, свежий воздух и благоприятный климат помогали обеспечить равновесие соков и доброе здравие. В свою очередь, любые излишества и эксцессы нарушали равновесие и приводили к «худосочию»: волновали кровь, мешали пищеварению и затуманивали рассудок, ослабляя организм и делая его уязвимым для всяческих болезней. Считалось, что чахотку, нервную горячку и малокровие способны вызывать слишком тяжелая пища, избыток соли и пряностей, тепловатые напитки — кофе и чай, горячительные напитки — вина и крепкий алкоголь, ненужные кровопускания и «крепкие проносные» — то есть слабительные, которые щедро прописывались докторами во избежание запоров. Также чахотку влекли за собой сидячий образ жизни и «глубокомысленные упражнения ума»: «Беспрестанное прилежание в немногие месяцы часто разрушало наилучшее телосложение… Чахотка, столь часто у них [ученых] случающаяся, происходит от согбенного и беспрестанно сидячего положения тела». Неестественные позы способствовали развитию чахотки и у ремесленников. В 1869 г., рассуждая о причинах болезней, автор «Архива судебной медицины и общественной гигиены» писал: «Сапожники постоянно сгибают спину, сжимают печень, стесняют грудь и ведут сидячую жизнь; отсюда страдания грудных и брюшных органов, отсюда множество чахоточных. Отсюда мечтательность и мудрствование». Кроме того, в группе риска были напрягающие легкие певцы и игроки на духовых инструментах.

Страсти — скорбь, печаль, стыд, гнев и несчастная любовь — были повинны в разрушении душевного равновесия. Наконец, спровоцировать чахотку могли другие болезни, в особенности истерия и ипохондрия. Наиболее подверженными чахотке считались женщины из высшего общества, хрупкие, изнеженные, склонные к страстям и запертые в душных гостиных с пяльцами и вязаньем.

Несмотря на длительную полемику между теми, кто верил, что болезни могут передаваться через прикосновение, и теми, кто возлагал ответственность на атмосферу, климат и поведение человека, в России чахотка долго не считалась заразной болезнью. Окровавленный платок был символом индивидуального страдания, а не воплощением опасной для окружающих инфекции. Тем не менее бытовало мнение, что чахотка передается по наследству — с молоком матери или семенем отца. Специальные руководства описывали приметы, по которым можно распознать детей, втайне несущих в себе чахоточное начало: «Они растут быстро, глаза и зубы у них прекрасны, шея длинна, плечи узки и поданы несколько вперед, грудь узка и плоска, верхние части рук тонки, бедра длинны, пальцы также, ногти довольно остры; кожа по большей части нежна и бела, а щеки румяны. Психические способности обыкновенно пресчастливые, но при этом показывается сильная раздражительность и страстность, упрямство и чувственность».

Во второй половине XIX века с ростом урбанизации и развитием статистики выяснилось, что большинство жертв чахотки — не изнеженные молодые люди из аристократических семей, а заключенные и фабричные рабочие. «Чахотка — болезнь преимущественно промышленного населения», — писали российские врачи-гигиенисты, начавшие крестовый поход против антисанитарии, скученности и городских миазмов. В 1880–90-х гг. в России каждый десятый горожанин умирал от легочного туберкулеза; в Петербурге смертность от чахотки в пять раз превосходила смертность от тифов и в три раза — от азиатской холеры. Мужчины при этом страдали чаще, чем женщины, которых в большинстве своем не брали на фабрики. Это дало повод говорить о том, что «социальные условия вынуждают мужчину вести более тревожное и более тяжелое существование, нежели какое ведет женщина». В эту эпоху главными причинами чахотки считали спертый воздух и пыль всякого рода.

Чаще всего болезнь поражала стригалей овец, трепальщиков шерсти, полировщиков, граверов, парикмахеров и ткачей. И если более обеспеченные слои мало-помалу начинали устанавливать в квартирах вентиляторы, кипятить воду и молоко и мыть руки несколько раз в день, то в дешевых «меблирашках», углах, трущобах, на фабриках и в мастерских эти гигиенические практики оставались неизвестными до самого конца XIX века.

Из-за сходства начальных симптомов чахотки с признаками горячек, лихорадок и катаров диагностика заболевания часто запаздывала на несколько месяцев. Большинство пациентов переходило в категорию чахоточных, когда вылечить их было уже невозможно.

Еще Гален рекомендовал лечить чахотку прогулками на свежем воздухе, молоком и морскими путешествиями. Те же методы использовались врачами Нового времени и во второй трети XIX века породили моду на воды, морские курорты и горные санатории.

Но существовали и лекарственные протоколы для разных стадий чахотки, призванные снять или облегчить симптомы. В 1800-е гг. кашель пытались утишить кровопусканием, разжижить мокроту — пилюлями из смеси кардамона, морского лука и аммониака (эта растительная смола и сейчас входит в состав отхаркивающих средств) и улучшить пищеварение с помощью кислых сиропов и горьких отваров. В запущенной чахотке боролись с «гнилостью внутренних соков» с помощью хины и вяжущих средств — мирры и камфоры, а бессонницу и боль снимали настоями наперстянки, цикуты, белладонны и опия. Умирающим прописывались банки, препараты ртути и свинцовый сахар: больной отправлялся на тот свет раньше, чем чувствовал отравление.

В популярных медицинских руководствах советовали, как лечить чахотку подручными средствами. Больному давали исландский мох, сваренный в молоке с сахаром, — по полчашки каждые два-три часа; семя водяного укропа — три-четыре раза в день в порошках с сахаром; раствор извести, разбавленный молоком; настой дегтя; морковный или свекольный сок пополам с конопляным маслом — восемь раз в день по большой рюмке.

Иногда врачи решались и на более серьезные меры. Причиной кровохарканья считался нарыв в легких, который нужно было прорвать и очистить. Для этого на грудь или спину ставили нарывный пластырь или делали между ребрами искусственную язву с нагноением. Оговаривалось, что слишком малые язвы не приносят пользы и вообще «средства, причиняющие наименьшую боль, наименее и полезны». Те, кто боялся вмешательства, могли пойти другим путем: кричать, смеяться, нюхать уксус или же проехаться в телеге по колдобинам, чтобы внутренний нарыв вскрылся от механического сотрясения легких.

Одни лекарства не могли обеспечить выздоровления: их следовало сочетать с диетой, моционом и размеренным образом жизни. Во-первых, больной должен был не думать о болезни и «изыскать приличные занятия для тела и души». Что это были за занятия, каждый из докторов понимал по-своему. Одни предлагали чтение смешных сочинений, другие запрещали всякое чтение как волнующее ум и ратовали за «скучные занятия, не раздражающие фантазию», — составление смет и чистую математику, третьи разрешали собирать цветы и переписывать ноты. Тело укрепляли верховая езда, утренние и послеобеденные прогулки в тысячу шагов, обтирания холодной водой.

Следовало отказаться от спиртного и любой еды с выраженным вкусом и запахом. Рацион составляли бульоны из цыплят и дичи, отварное сорочинское пшено (то есть рис), печеные несладкие плоды и парное молоко, в идеале — ослиное, кобылье или козье, иногда с добавлением варенья или порошка из раковых клешней. Некоторые авторы сокрушались о технической невозможности лечить женским молоком как наиболее полезным для человека продуктом. Одна диета подразумевала употребление пустого молочного супа три раза в день в течение полугода (в качестве баловства разрешался хлеб со сливочным маслом). В середине XIX века в России, с повальной модой на кумыс, туберкулез пытались победить кумысолечением. Показаны были также минеральные воды, белый хлеб и нежирная рыба.

Одним из решающих условий выздоровления был хороший воздух. Оздоровить воздух в комнате больного можно было проветриванием и парами дегтярной воды или креозота. Большую пользу видели в «атмосфере, напитанной вонючими испражнениями животных», которые по представлениям врачей выталкивали из организма заразное начало. Поэтому чахоточных клали спать в коровниках и водили гулять на унавоженные поля. Один из врачей замечал, что чахотка — редкость среди мясников и мыловаров и что сами врачи, заболев чахоткой, мигом излечиваются после занятий в анатомическом театре.

Поскольку причиной болезни мог быть и дурной климат, по возможности чахоточные старались уезжать в рекомендованные им «полуденные страны» — Италию, Испанию, южную Францию. По качествам атмосферы деревня считалась лучше города, юг — лучше севера, высокая хорошо проветриваемая местность лучше низин (за исключением приморских курортов).

Первый в Европе туберкулезный санаторий открылся в деревне Герберсдорф в прусской Силезии в 1854 г. Санатории открывали у моря или в горах, где воздух постоянно обновлялся, а созерцание пейзажа успокаивало нервы. К 1890-м гг. в Западной Европе заработали сотни санаториев (в частности, с горных санаториев начался весь швейцарский туризм). В России же их было всего два, оба — неподалеку от Петербурга. Санаторий «Халила» (ныне — «Сосновый Бор») был создан на средства Александра III, но из 102 мест лишь 20 были доступны разночинной публике (не военным и чиновникам) за немалую тогда плату — от 40 до 75 рублей в месяц. Второй — народный санаторий Русского общества врачей в Тайцах — был бесплатным, но лечиться там могли всего 20 человек. Так что обычно состоятельные люди уезжали лечиться за границу, а рабочие и ремесленники ни о каких санаториях не помышляли.

Поскольку чахотка считалась в целом незаразной, никаких особых мер предосторожности при уходе за больными не было. В моменты облегчения чахоточные посещали светские салоны, театры и рестораны. Изолировать их от окружающих начали очень поздно, в последние десятилетия XIX века. Тогда же в губернских и земских больницах стали создаваться специальные отделения для чахоточных, где предоставлялся минимальный уход и, по сути, пациенты лишь «подгоняли друг друга к могиле».

В первой половине XIX века профилактика чахотки подразумевала здоровый режим дня, сбалансированное питание и улучшение окружающей среды. Врачи советовали ежедневно проветривать комнаты, избегать сырости, дурных запахов, нечистот, осушать болота и бороться с пылью. Не следовало слишком волноваться, а также предаваться напряженным занятиям без перерыва: этот совет столетие спустя ляжет в основу гигиены и охраны труда.

К 1870-м гг., когда болезненность объясняли миазмами и скученностью, во главу угла встала проблема чистоты воздуха. «Нужно старательно избегать всех мест, где воздух отравлен испарением нечистоплотной или бедной толпы, например трактиров, ресторанов, тесных почтовых и торговых контор, магазинов, театров, разных общественных зал», — писали врачи в брошюрах, посвященных чахотке. Были разработаны специальные гимнастики, укрепляющие легкие; спортивные общества предлагали тренировать дыхательный аппарат греблей и плаванием.

После публикации Коха российские доктора потребовали внести изменения во Врачебный устав, которые могли бы защитить здоровых. Список предложенных мер включал обязательную регистрацию чахоточных и дезинфекцию их квартир, повсеместное введение плевательниц, лабораторную проверку рыночного мяса и молока, уведомление о смертях от чахотки в гостиницах, пансионах и тюрьмах и запрет чахоточным работать сиделками, няньками, акушерами, официантами и продавцами съестного (в сущности, этот список мало отличается от требований нынешней санитарной книжки). Были и радикальные идеи — запрещать больным жениться и вступать в брак (некоторые смягчались и предлагали ограничиться запретом поцелуев и рукопожатий).

Сильные чувства и меланхолия, в которых видели одну из причин чахотки, способствовали ее возвышенной репутации в первой трети XIX века. Считаясь болезнью людей утонченных и порывистых, одержимых страстью к науке или творчеству, способных глубоко переживать реальные и воображаемые события, чахотка превратилась в романтический диагноз. Медицинские описания больных туберкулезом перекликаются с тогдашними литературными портретами, и, наоборот, персонажи Лермонтова, Герцена, молодого Тургенева будто сошли со страниц медицинских справочников. От чахотки, обещавшей пылающий взор и интересную бледность, мечтал умереть Байрон и умер Шопен. Чахотка воспринималась как борьба между духом и телом, борьба, в которой тело истаивало на глазах у всех, высвобождая человеческую личность во всей ее сложности. 

ГЕОРГИЙ МАСЛОВ. ПОЭМА "АВРОРА"

Георгий Владимирович Маслов родился в 1895 г. в Симбирске, в дворянской семье. После окончания гимназии он поступил на историко-филологическое отделение Петербургского университета, а в 1913 г. стал слушателем знаменитого Пушкинского семинария, и это обстоятельство определило круг его интересов на многие годы. Георгий Маслов занимал одно из ведущих мест в группе молодых пушкинистов, публиковал статьи о Пушкине, читал доклады. Поэт Всеволод Рождественский в своих мемуарах вспоминал: “Мы слушаем поэта Георгия Маслова… Он стоит у стены, несколько сутулый, с насмешливым заостренным лицом, прямые, закинутые назад волосы придают ему подлинно поэтический вид”. Но Маслов был подлинным поэтом не только по облику. О его стихах, опубликованных в сборнике “Арион”, одобрительно отзывался Николай Гумилев.

Октябрьскую революцию Георгий Маслов не принял. Весной 1918 г. он примкнул к Белому движению и вскоре оказался в Омске, где служил рядовым в охране адмирала Колчака. К концу 1918 г. Омск стал культурной столицей Белой России. Это время было периодом наивысшего расцвета таланта Георгия Маслова. Его стихи появляются в газетах и журналах, он издает пьесу “Дон Жуан”, работает над поэмой “Аврора”.

В декабре 1919 г. войска Колчака оставили Омск. Во время долгого отступления на восток, в вагоне поезда, Георгий Маслов написал цикл трагических стихов “Путь во мраке”. Тогда же он заболел сыпным тифом и был снят с поезда в Красноярске.

14 марта 1920 г. поэт Георгий Маслов умер в возрасте двадцати шести лет. Смерть избавила его от неизбежных репрессий. В посмертной рецензии на его стихи в журнале “Сибирские огни” было сказано: “Георгий Маслов стоял спиной к будущему, к революции. Его взгляд был прикован к Пушкинской эпохе, в которой он жил наперекор действительности”.

В 1919 г. в обреченной Белой столице он воспевал знаменитую красавицу пушкинской поры Аврору Шернваль«Отчетливая (до линий историко-литературного реферата) композиция; традиционные, богатые архаическим весом эпитеты; сжатость поэтических формул и переходов; тонкая эротика, воскрешающая полухолодную эротику Баратынского, — черты эти довольно точно возобновляют красивую традицию», — рекомендовал Тынянов в предисловии к этой изысканно-утонченной поэме. Ее опубликовали уже после смерти Маслова — в Петрограде, в 1922 г.

Источники информации:

  1. Людмила Третьякова. Приговоренный к бессмертию: бриллиант «Санси». http://izbrannoe.com/news/eto-interesno/prigovoryennyy-k-bessmertiyu-brilliant-sansi/.
  2. М.Рыжова. Газета «Тагильский рабочий» от 05.10.1991 г. http://historyntagil.ru/1_75.htm
  3. Николаев Н.Н. Реликвии правителей мира. https://history.wikireading.ru/233942.
  4. Санси (бриллиант). Статья из Википедии. https://ru.wikipedia.org/wiki/Санси.
  5. Роковой бриллиант. Блог об украшениях. https://broshka.net/history/?ELEMENT_ID=3126.
  6. Диакониссы. https://hrwiki.ru/wiki/Deaconess.
  7. Кто такие диакониссы, и почему они утратили право священнодействовать в христианской церкви. https://kulturologia.ru/blogs/260620/46818/.
  8. Кто такая диакониса? https://pravlife.org/ru/content/kto-takaya-diakonisa.
  9. ОБЩЕСТВО ПОСЕЩЕНИЯ БЕДНЫХ. http://www.encspb.ru/object/2809081830?lc=ru.
  10. Северюхин, Д. Я. Общество посещения бедныхhttp://encblago.lfond.spb.ru/start.do.
  11. Кибовский А. Еще раз о “Портрете М. Ю. Лермонтова и А. Н. Карамзина”. https://ruskline.ru/monitoring_smi/2003/12/01/ewe_raz_o_portrete_m_yu_lermontova_i_a_n_karamzina.
  12. Медиацентр УлГУ. Гении “старого соболя”. http://vremenaru.com/demidov.
  13. Пираговская М. Чахотка в XIX веке. https://arzamas.academy/materials/670.
  14. Фрик Т.Б. «Он душою высок перед другими»: Н.М. Карамзин и И.А. Каподистрия.

Факты не существуют — есть только интерпретации.

- Фридрих Вильгельм Ницше