При дВОРЕ

Управление императорским двором в XIX веке

В состав Министерства Императорского Двора (МИДв) входило 4 общих и 25 особенных установлений; к первым отно­сились: Канцелярия министра императорского двора и уделов, Кабинет Е.И.В., Контроль, Касса, Инспекция врачебной части, Общий архив МИДв; в составе особенных установлений находились: управление гофмаршальской части, экс­педиция церемониальных дел, придворное духовенство, Санкт-Петербургское и Московское дворцовые управления, рота дворцовых гренадер и др. Таким образом, в структуре МИДв просматривается его специфика и предмет деятельности, который был связан исключительно с царствовавшим Домом, двором как сложной организацией, обслуживавшей интересы монархии. Придвор­ное ведомство в широком смысле слова составляло все министерство, в узком — его особенные установления.

Во главе каждой из частей (установлений) стоял управляющий: например, гофмаршальская часть, ведавшая делами по довольствию двора, устройству приемов, организации путешествий “высочайших особ” и заведованию придворнослужителями подвижного состава, управлялась гофмаршалом; придвор­ная конюшенная часть во главе с управляющим заведовала экипажами, служи­телями части; протопресвитер придворных соборов императорского Зимнего дворца и московского Благовещенского собора возглавлял придворное духовен­ство, делами которого до 1883 г. ведало Петербургское епархиальное управление, а затем Канцелярия заведующего придворным духовенством.

Императорский двор имел внутренние и внешние задачи. К внутренним относились: хозяйственно-организаторская, административная, культурно-до­суговая; к внешним: представительная, ритуально-символическая, идеологи­ческая и др. Осуществление этих функций предполагало обеспечение связей между всеми структурными подразделениями придворного ведомства, согласование це­лей, интересов двора с интересами общества, осуществление стабильной деятель­ности министерства как одного из учреждений государственного управления. Эти задачи стояли перед министром двора и уделов — связующим звеном между импе­ратором, императорской фамилией и придворным ведомством. По 155 статье “Об­щего наказа министерствам” все действия министра согласовывались с верховной властью. В отличие от других министров министр двора отчитывался перед импера­тором, входил к нему с докладом о делах, требовавших “высочайшего’ разрешения, не отчитывался перед другими структурами власти по вверенным ему делам. Кроме того, только министр двора как начальник над всеми частями придворного ведом­ства руководил одновременно департаментом уделов, сохранившим своего рода автономию удельного ведомства в рамках двора, а также являлся канцлером императорских и царских орденов в соответствии со статьями 876 и 877 “Учреждения министерства императорского двора”. Таким образом, министр двора являйся руководителем трех подразделений: придворного, удельного ведомств и учрежде­ния, производившего пожалования орденами, медалями и знаками отличия. Власть министра по своему характеру была исполнительной, к его компетенции относи­лись вопросы комплектования штата, контроля за деятельностью аппарата и соблю­дением законов.

Как главноуправляющий своего ведомства министр возглавлял Совет — совещательный орган при министре; вся личная переписка и исполнение возлагаемых на министра поручений по административным вопросам, распоряжения по разно­го рода событиям в императорской семье и ее контактам с зарубежными прави­тельственными органами и особами проходили через Канцелярию министра. Пре­делы власти министра и характер его ответственности за свои распоряжения не устанавливались. По штату министерств 1802 г., сохранявшемуся до середины 50-х гг. XIX века, содержание министра составляло 12 тыс. рублей в год, не считая казенной квартиры, в действительности же сумма содержания колебалась до 20 и более тыс. рублей, так как некоторые министры имели жалованье из “кабинета”, аренду, “при­бавки” и пр.

Министр уделов Л.А. Перовский имел содержание до 23 тыс. рублей, а министр иностранных дел К.В. Нессельроде — около 17 тысяч. В XIX веке состав министров был следующим: князь Петр Михайлович Волконский (177691852) — первый министр двора, глава МИДв в 1826-1852 гг.; его сменил граф Лев Алексее­вич Перовский (1792-1856) в качестве главы удельного ведомства в 1852-1856гг. и граф Владимир Федорович Адлерберг (1790-1884) в качестве министра двора в 1852-1872 гг., который вновь соединил должности министра двора и уделов, В.Ф. Адлерберг известен еще как друг Николая I и отец графов Александра Владимировича (1818-1888), министра двора в 1872—1881 гг., сорат­ника Александра II, и Николая Владимировича Адлерберга. В 1881-1897 гг. министром двора был граф И.И. Воронцов-Дашков, отец второй жены П.П. Демидова, сына Авроры Карловны, а позже барон В.Б. Фредерикс.

Особое место МИДв в системе министерств определялось, главным образом, тем, что оно, с одной стороны, входило в группу министерств, с другой, было со­ставной частью двора как социального института. Деятельность МИДв в качестве придворного ведомства сосредотачивалась в области компетенции, например, Кан­целярии и Кабинета Е.И.В. Канцелярия министерства (1826-1917) являлась одним из важнейших общих установлений, решавших вопросы административного харак­тера по всем учреждениям МИДв, а Кабинет (1704-1917) занимался кадровыми вопросами, вел переписку с Сенатом, министрами, генерал-губернаторами, решая в административном, хозяйственном, земельно-заводском и камеральном отделах комплекс вопросов по делам, относящимся к личному составу всех установлений, о содержании служащих, обеспечении императора. Утверждаемый указом императора придворный штат включал придворных служителей (высших и низших) и чинов, выполнявших свои руководящие служебные функции в различных особен­ных установлениях.

К придворным чинам в середине XIX века относились первые чины: обер-камергер, обер-гофмейстер, обер-гофмаршал, обер-шенк, обер-шталмейстер, обер-егермейстер, обер-форшнейдер, которые приравнивались к гражданским чи­нам второго класса; вторые чины: гофмейстер, шталмейстер, егермейстер, обер-церемонийместер, гоф-маршал приравнивались к гражданским чинам третьего класса и т.д.

При Николае I была проведена реорганизация придворного штата, а придвор­ные рассматривались как государственные служащие, так что даже фрейлины, неся бремя “ремесла придворных”, ощущали себя частью некоего придворного мира, людьми, близко стоящими у престола, выполняющими свой гражданский долг.

По составу придворного штата на 1 января 1898 г. было не менее шестнадцати человек первых чинов двора, 147 — вторых, 453 — других чинов (в том числе 176 почетных камергеров, 252 камер-юнкера), в штате императрицы не менее 215 при­дворных дам всех рангов. По сведениям Н. Рубакина, почерпнутым из материалов переписи 1897 г., общее число чиновников империи составляло 435818 человек, из них 397736 мужчин и 38082 женщин, причем придворных чинов и в целом служащих при дворцах: мужчин — 4070, женщин — 420, всего 4490 человек.

Канцелярия рассматривала вопросы о вступлении в брак камергеров и камер- юнкеров, фрейлин, то есть семейно-брачные отношения придворных регламенти­ровались и согласовывались на уровне министра, как и вопросы о придворном мужском мундире и придворном платье дам, порядке придворного шествия и т. п.

Придворный быт определялся специальным этикетом, церемониалом, являв­шимся необходимым регламентирующим началом в жизни двора. Церемониал со­четал в себе как черты общепринятого в Европе придворного этикета, образцом которого с XVIII века служил французский, так и собственно российский, специфику которому придавало православие.

Наиболее ярким придворным торжеством, имев­шим общественно-политический характер, была коронация императора. Данную сферу деятельности двора курировала церемониальная часть МИДв. В 1722-1744 гг. во главе специального установления стоял обер-церемониймейстер, в 1744-1779 гг. церемониальные дела находились в ведении Коллегии иностранных дел, в 1779-1796 гг. действовал специальный церемониальный департамент. В 1796-1806 гг. эти функции вновь передавались Коллегии, а в 1806-1846 гг. был организован Департамент церемониальных дел; в 1846-1902 гг. действовала Экспедиция цере­мониальных дел. Отметим, что в 1744-1858 гг. церемониальная часть подчинялась МИД и лишь с 1858 г. МИДв.                                                                                        .

Учреждениями, ведавшими в узком смысле слова дворцовым хозяйством (по­стройкой и содержанием зданий, парков, придворного штата, продовольствия, орга­низации досуга при дворе и др.), являлись Придворная Е.И.В. контора (1730-1882), Гофинтендантская контора (1732-1851), Главное дворцовое правление и управле­ние (1882-1891), Санкт-Петербургское дворцовое управление (1891-1917), управ­ление гофмаршальской части (1891-1917) и др. Придворная Е.И.В, контора была старейшим хозяйственным подразделением МИДв занимавшимся, в частности, организацией приема иностранных владетельных особ, обеспечением двора про­довольствием и пр. Например, в организации свадебных торжеств по случаю бра­косочетания в 1839 г. великой княгини Марии Николаевны и Максимилиана, герцо­га Лейхтенбергского принимала участие и придворная контора, обеспечившая проведение торжественных обедов и балов в Зимнем дворце. Так, обеденный стол 2 июля 1839 г. был организован на 360 персон, а вечерний — на 850. Ведомость расходов конторы по случаю бракосо­четания императорской дочери свидетельствует о том, что было использовано “калледовских” свеч весом 28 пудов 25 фунтов 56 золотников, стеариновых — 51 пуд 22 фунта 93 золотника, белых восковых — 5 пудов 19 фунтов 54 золотника, а также сальных. Общая сумма в отчете о свадебных расходах составила 89583 руб. 14. коп. В организации свадебных торжеств императорской фамилии были задейство­ваны и другие особенные установления в соответствии с их назначением.

В состав расходов на содержание верховной власти входило содержание монарха, его семьи, двора в целом. Расходы сосредотачивались в ведении самого министерства двора, исчисля­лись по его смете, кроме того, часть расходов императорской фамилии проходила по смете военного министерства, так, например, императорская Главная квартира (1820-1917) ведала организацией путешествий императора, но относилась к воен­ному министерству. Все суммы расходов МИДв, проходивших по государственной росписи доходов и расходов министерства финансов проводились без подразделения их по статьям, что затрудняет точное определение сумм по каждой статье. Основным источником финансирования министерства являлось государственное казначейство. По сведениям А.А. Корни­лова, расходы составляли в 1803 г. — 8600 тыс. руб. (7800 тыс. руб. серебром), а в 1810 г. —14500 тыс. руб. (4200 тыс. руб. серебром), то есть сократились на 45%. В 1854 г. на нужды различных ведомств двора было израсходовано 8053 тыс. руб., сверх сметы—2513 тыс. руб., а в 1855 г. — 9136 тыс, руб., причем общая сумма государ­ственных расходов в первом случае—389312 тыс. руб., во втором — 544139 тыс. руб. Расходы МИДв в 1894 г. составили 11777065 руб. 96 коп, превысив расходы Госконтроля, Главного правления коннозаводства и МИД вместе взятых (11342318 руб.), но оказались меньше расходов министерства народного просвещения, со­ставлявших 21807064 руб. По сведениям Г.П. Жидкова, в конце XIX века МИДв было выделено 12 млн руб., а к 1906 г. — 16359595 руб. Другим источником ежегод­ных доходов МИДв являлись доходы от удельных земель, промыслов, фабрик, что составляло около 2,5 млн руб. в год, помимо этого источником были проценты от капиталов, хранившихся в банках Англии и Германии. Содержание особ императорской фамилии в соответствии с законом производилось из казны и удель­ных сумм, а норма ежегодного финансирования составляла 20 млн. руб. За исклю­чением уделов источником содержания учреждений МИДв (в том числе особен­ных установлений чиновников) являлись доходы от так называемого “кабинетско­го” хозяйства, находившегося в ведении Кабинета Е.И.В. Бюджет Кабинета в 1888 г. стал бюджетом МИДв, а его общий доход составил 21450 тыс. руб., в 1906 г. — 29377899 руб.

Особое предназначение МИДв состояло в управлении двором как организацией, а уделами — как типом хозяйства. Специфика МИДв состояла в том, что оно было подчинено через министра непосредственно императору; выполняло комп­лекс задач, направленных на обеспечение двора; находилось вне контроля Сената, Государственного Совета и других высших органов власти. Министр двора и уделов являлся главным распорядителем ассигнованных МИДв средств из казны, а также распоряжался доходами от уделов и Кабинета е. и. в. В отличие от других мини­стерств, МИДв обладало особой структурой, обусловленной функциями двора, некоторой самостоятельностью в финансовой, правовой и организационной сфе­рах.

В истории монархий XIX века имели место специализированные придворные учреждения: в Пруссии с 1819 г. существовало министерство королевского дома, в Австро-Венгрии МИД выполняло функции министерства двора: в Англии — три придворных управления (гофмаршала, камергера, шталмейстера), в Италии—три придворных должности (министр и префект двора, первый генерал-адьютант), однако лишь в России в 1826-1917 гг. деятельность двора была организована в рамках министерства, специально созданного в интересах династии Романовых.

Придворные чины и звания

Как отмечают исследователи придворных чинов и званий (Н.Е. Волков, Л.Е. Шепелев, И.И. Несмеянова и др.), придворный штат был организацией чинов, лиц со званиями камергеров и камер-юнкеров и наиболее многочисленной группы – служителей.

Ядро штата составляли «чины», то есть служебные разряды первых пяти классов по Табели о рангах. Так называемые первые чины двора приравнивались к гражданским чинам второго класса, а вторые – третьего класса. Кроме того, в число придворных входили специалисты, «состоявшие при особе» (воспитатели и наставники, учителя, лейб-медики и пр.), среди которых было немало известных деятелей культуры, науки. Придворные чины имели право на почетную форму обращения, полагавшуюся всем классным чинам и варьировавшуюся в зависимости от ранга.

Состав придворных чинов определялся Табелью о рангах, но не в основной части, а в особых дополнительных пунктах. Анализируя состав придворных чинов, включенных первоначально в Табель о рангах, дореволюционный историк Н.Е. Волков пришел к заключению, что «многие из них вовсе никогда не были жалованы, и даже определить, в чем состояли их обязанности, не представляется… возможным». Еще ранее появились чины придворных кавалеров – камергеров и камер-юнкеров, которые в петровское время были главными фигурами при дворе. После введения в действие Табели о рангах состоялись назначения в чины обер-гофмейстера, обер-шенка, обер-шталмейстера, обер-церемониймейстера, обер-маршала и гофмаршала, обер-камергера и гофмейстера (1727). 14 декабря 1727 г. Петр II утвердил первый придворный штат. В соответствии с ним назначались гофмейстер, восемь камергеров, семь камер-юнкеров, гофмаршал и шталмейстер. Анна Иоанновна утвердила инструкцию обер-гофмар-шалу и придворный штат в составе обер-камергера, обер-гофмейстера, обер-гофмаршала и обер-шталмейстера. В 1736 г. состоялось первое пожалование в чин обер-егермейстера (чин II класса). В 1743 г. были введены чины церемониймейстера и егермейстера.

В названии придворных чинов часто присутствуют немецкая частица «гоф» (нем. Hof – двор) и «обер» (нем. ober – старший).

Камергер (нем. Kammerherr букв. – комнатный господин) – первоначально придворный чин VI класса (до 1737 г.) и IV класса; после 1809 г. – старшее придворное звание для лиц, имевших чин IV–IX классов, а с 1850 г. – III и IV классов; обер-камергер – придворный чин II класса.

Гофмаршал – придворный чин III класса; обер-гофмаршал – придворный чин II класса.

Гофмейстер (нем. Gofmeister букв. – управляющий двором) – придворный чин III класса, обер-гофмейстер – придворный чин II класса.

Егермейстер (нем. Jagermeister – начальник охоты) – придворный чин III класса; обер-егермейстер – придворный чин II класса.

Церемониймейстер (нем. Zeremonienmeister букв. – начальник церемоний) – придворный чин V класса, наблюдавший за порядком дворцовых церемоний; обер-церемониймейстер – придворный чин сначала IV, потом III и II классов.

Хотя Павел Петрович решительно порвал со многими старыми традициями, он был последним императором, при дворе которого еще оставались шуты. О шуте Иванушке, который «был вовсе не глупым человеком», рассказывает князь П.П. Лопухин. Он жил сначала в доме Воина Васильевича Нащокина (сына мемуариста), затем у П.В. Лопухина, а после переезда последнего в Петербург перешел к императору. Он имел свободный вход в кабинет государя.

В придворном штате 1796 г. чинов II класса полагалось по одному каждого наименования, чинов гофмейстера, гофмаршала, шталмейстера и церемониймейстера – по два, чинов егермейстера и обер-церемониймейстера – по одному, а камергеров – двенадцать. Чин камер-юнкера штатом не предусматривался, но по штатам 18 декабря 1801 г. этот чин появляется вновь. Численность камер-юнкеров устанавливалась в двенадцать человек.

С конца XVIII века придворные чины II и III классов стали именоваться первыми чинами двора, в отличие от вторых чинов двора, к которым относились чины камергера, камер-юнкеров и церемониймейстера. После того как камергеры и камер-юнкеры стали считаться не чинами, а придворными званиями (с 1809 г.), вторыми чинами двора стали называть придворные чины III класса.

Таким образом, почти все придворные чины оказались в генеральских рангах (II–III классы), где право производства в чин зависело целиком от усмотрения императора. Из сказанного ясно, что дослужиться до придворного чина оказывалось возможным лишь по гражданской или военной службе. Впрочем, был и иной путь – пожалования его императором. Военные чины III класса и ниже считались старше гражданских (в том числе и придворных) одного с ними класса.

Придворные чины более других категорий сохранили связь с предшествующими должностями. Обер-гофмаршал приравнивался к дворецкому при дворе московских царей, обер-камергер – к постельничему, действительный камергер – к комнатному стольнику или спальнику, гофмейстер – к стряпчему, обер-шталмейстер (нем. Stallmeister) – к ясельничему, обер-егермейстер – к ловчему, обер-шенк – к кравчему, обер-мундшенк – к чашнику, мундшенк – к чарочнику, камер-юнкер – к комнатному дворянину.

Придворный штат в 1793 г., по сведениям И.Г. Георги, состоял из одного обер-камергера, 20 камергеров, 28 камер-юнкеров, обер-шенка (он подавал золотой кубок царю), обер-шталмейстера и шталмейстера, заведовавших конюшенной частью (шталмейстеры помогали садиться в карету, обер-шталмейстер следовал за ней верхом), обер-егермейстера (заведовавшего императорской охотой), обер-гофмаршала и гофмаршала (заведовавшего дворцовым хозяйством), обер-церемониймейстера и церемониймейстера, а также 8 генерал-адъютантов и 8 флигель-адъютантов.

Среди дам двора Ее Императорского Величества было: 9 статс-дам, камер-фрейлина, 18 придворных фрейлин и гофмейстерина над оными, 9 камер-юнгферов. Одновременно при Ее Императорском Высочестве (Марии Федоровне): 3 фрейлины, камер-фрау и камер-юнгфера. К придворному штату принадлежали также: духовник Ее Императорского Величества и 8 придворных священников, 3 лейб-медика, 5 придворных докторов, 2 лейб-хирурга, 11 гофхирургов и аптекарь. Сверх того 2 камер-фурьера, кофешенк (ответственный за подачу кофе и чая), камердинер, зильбервиартер (человек, ответственный за хранение придворного серебра), 3 надзирателя императорских садов, все в чине полковничьем, зильбердинер чина асессорского (человек, в обязанности которого входила чистка серебра), 11 комиссаров и 7 придворных садовников; также и пажеский корпус, состоящий из 60 юных дворян или около того. В придворной канцелярии или конторе присутствовали обер-гофмаршал и несколько членов.

По придворному штату Павла I в 1796 г. в ведении обер-камергера находилось 12 камергеров, 12 камер-пажей (не камер-юнкеров), а также 48 пажей, не входивших в штат. Пажами могли быть дети и внуки сановников первых трех классов, обычно воспитывавшиеся в Пажеском корпусе. Они сопровождали членов императорской фамилии на церемониях (иногда несли шлейфы платьев дам). С производством в офицеры пажи теряли свои звания. Придворный штат 1796 г. включал следующие дамские звания, названные в нем чинами: обер-гофмейстерина, гофмейстерина, 12 статс-дам и 12 фрейлин. Камер-фрейлины и камер-юнкеры штатом не предусматривались. В конце 1796 г. были укомплектованы и штаты великокняжеских дворов, при этом гофмейстеры были назначены в гофмаршалы, камергеры – в гофмаршалы и шталмейстеры. Кавалеры при этих дворах были определены классом ниже по сравнению с Большим двором. В 1801 г. комплект камергеров и камер-юнкеров был установлен в 12 человек, но к 1809 г. фактически первых числилось 76, а вторых – 70 человек.

В обязанности камергеров и камер-юнкеров входило ежедневное (по очереди) дежурство при императрицах и присутствие в табельные (праздничные) дни. В начале XIX века наряду с придворными чинами появились придворные звания. За теми, кто имел придворные звания, утвердилось название придворных кавалеров. Указом от 3 апреля 1809 г. камергеры и камер-юнкеры перестали считаться чинами двора, отныне это было их придворное звание, которое не давало права на продвижение по служебной лестнице. Нововведение было встречено ропотом в аристократических кругах. В 1881 г. общее число камергеров и ка мер-юнкеров составляло 536, а в 1914 г. – 771 человек.

В 1826 г. Николай I установил комплект фрейлин в 36 человек. В 1834 г. снова появляется звание камер-фрейлин, которые имели более высокий ранг, приравниваясь к статс-дамам. Камер-фрейлинами и фрейлинами могли быть лишь незамужние дамы, после замужества они отчислялись от двора, но сохраняли право представления императрице и посещения больших балов с мужьями, независимо от чина последних.

В 1856 г., в связи с коронацией Александра II, был введен чин обер-форшнейдера (следовал за блюдами и разрезал кушанья для императорской четы), чин II и III классов. При коронации Николая I упоминается просто форшнейдер (нем. Vorschneider – разрезатель). До середины XIX в. лиц, имевших придворные чины, было несколько десятков, в 1881 г. – 84, в 1898 г. – 163, в 1914 г. – 213 человек. В начале XX в. ко II классу по Табели о рангах относились обер-камергер, обер-гофмейстер, обер-гофмаршал, обер-шенк, обер-шталмейстер и обер-егермейстер; к III классу – гофмейстер, гофмаршал, шталмейстер, егермейстер, обер-церемониймейстер, IV – камергер, V – церемониймейстер и камер-юнкер, VI – камер-фурьер, IX – гоф-фурьер. Важнейшим преимуществом придворных чинов, по мнению современников, была возможность личного общения с лицами императорской фамилии.

Придворные чины распадались на два разряда. В первый входило (в 1908 г.) 15 лиц, именовавшихся: обер-гофмейстер, обер-гофмаршал, обер-егермейстер, обер-шенк… Второй класс насчитывал 134 персоны, и, кроме того, было 86 лиц «в звании», два обер-церемониймейстера, обер-форшнейдер, егермейстеры, гофмаршалы, директор Императорских театров, директор Эрмитажа, церемониймейстер (14 штатских и 14 «в звании»).

Кроме того, были лица, носившие придворные звании при Их Величествах и членах императорской фамилии, отдельную группу составляли генерал-адъютанты, свитские генералы и флигель-адъютанты – около 150 человек). Всего, по данным начальника канцелярии Министерства Императорского двора А.А. Мосолова, включая 260 дам разных рангов и 66 дам, удостоенных ордена Святой Екатерины, 1543 персоны.

Придворные (придворные чины и кавалеры, а также женский штат – статс-дамы и фрейлины) представляли собой особую сословно-корпоративную и профессиональную общность. Пиетет перед придворными чинами и званиями был велик.

Действительно, учреждения двора обслуживались большим штатом чиновников и служителей. Многие из них проживали в непарадных помещениях дворцов. В середине XIX века только в Зимнем дворце ютилось более двух тысяч человек, главным образом прислуги. Руководство отдельными службами двора обычно возлагалось на лиц, имевших особые придворные чины. Финансами и убранством дворцовых интерьеров заведовал камер-цалмейстер, размещением придворных служителей в императорских дворцах и на обывательских квартирах занимался гоф-штаб-квартирмейстер, винными погребами заведовали келлермейстеры.

Сами же придворнослужители делились на две категории. Первую составляли высшие служители, включенные в систему чинопроизводства. К разряду высших служителей относились гоф-фурьеры, гардеробмейстеры, камердинеры, метрдотели и официанты: мундшенки (виночерпии), кофишенки (кофешенки), кондитеры, тафельдекеры (накрывающие стол) и прочие (обычно им присваивался чин XII класса).

Камердинеры были наиболее приближены к высочайшим особам. Они приглашали в комнату на прием. Сам термин был заимствован из немецкого языка в конце XVII века (нем. Kammerdiener, от Kammer – комната и Diener – слуга. Впервые фиксируется в «Письмах и бумагах Петра Великого» в 1706 г.). Мундшенки традиционно отвечали за своевременную подачу к столу разных напитков (вина, пива, кваса, питьевого меда, минеральной воды и других прохладительных напитков), а кофишенки (кофешенки) – чая, кофе и горячего шоколада. Мундшенки и кофешенки, так же как и тафельдекеры, должны были выполнять указания и гоф-фурьеров. Камер-фурьеры наблюдали за порядком во дворце и распоряжались дворцовой прислугой: камер-лакеями, лакеями, гайдуками, скороходами, камер-пажами…

При незначительности окладов партикулярные люди поступали на службу с целью приобрести известные права и преимущества, связанные со званием придворнослужителя, переходившие на их детей. Лица податных сословий при поступлении на придворную службу исключались из прежнего состояния. После отставки придворнослужители могли рассчитывать на пенсии и различные награды, иногда весьма существенные.

Вторую категорию составляли низшие придворные чины, специализировавшиеся в утилитарной сфере. Согласно указу 1794 г., они должны были набираться из детей придворнослужителей, что превращало их в замкнутое придворное сословие, своеобразную касту.

Среди женской прислуги были горничные разных рангов: камер-фрау, камер-юнгферы (от нем. Kammerjungferin – горничная), камер-медхины. Занимавшие эти низшие придворные должности женщины и девушки были горничными императрицы, великих княгинь и великих княжон. Камер-юнгферы занимались уборкой личных комнат, одеванием и раздеванием августейших хозяек, первые – покупкой и размещением тканей, женских туалетных и других принадлежностей; помогали иногда и камер-медхи-нам. В XVIII веке на эти должности назначались жены денщиков и лакеев или немки и финки, отличавшиеся чистоплотностью. Даже такая низшая категория служительниц, как камер-медхины, могли в исключительных случаях рассчитывать на протекцию или помощь членов императорской семьи. Так, в 1848 г. из средств Кабинета было выдано «бывшей камер-медхине блаженной памяти государыни императрицы Екатерины II Елизавете Воиновой на уплату долгов 1000 рублей» . На траурной церемонии похорон Николая I в 1855 г. камер-юнгферам предписывалось одеваться «против шестого класса».

Николай I обратил внимание на «высших служителей» сразу после вступления на престол. Возможности получения ими чинов (ранее до VI класса) были резко ограничены. Отличительной чертой российского придворного штата (в части обслуживающего персонала) было наличие династий чинов и служителей: члены одной семьи служили при дворе одновременно или на протяжении нескольких поколений, связав свою судьбу с судьбой династии Романовых.

Дочь А.О. Россет-Смирновой при публикации рассказов и заметок матери писала: «Придворная прислуга служила из поколения в поколение. Некие Матвеевы и Петровы служили со времени Елизаветы. Моя мать говорила: «Есть династии гоф-фурьеров, лакеев, даже истопников».

Некоторые из служителей были ветеранами придворной службы. Для престарелых служителей часто находили посильные должности, позволявшие им достойно встретить старость.

П.Н. ДЕМИДОВ – ЕГЕРМЕЙСТЕР

Павел Николаевич Демидов, первый муж Авроры Карловны, имел чин егермейстера.

Егерме́йстер (нем. Jagermeister, дословно — мастер-охотник), придворное звание и должность; в Российской империи по Табели о рангах придворный чин третьего класса. Должность появилась при императоре Петре III в 1743 г., заимствована из европейской придворной традиции. Егермейстер ведал императорской охотой, занимался ее организацией и проведением, начальствовал над егерями. Ранее, в 1736 г., была учреждена более высшая должность обер-егермейстера — по Табели о рангах придворный чин второго класса.

В 1744-1745 гг. была организована обер-егермейстерская канцелярия. В 1771 г. все чины обер-егермейстерского ведомства вместе со всеми дворцовыми служителями были освобождены от телесных наказаний. В 1773 г. обер-егермейстерская канцелярия была уравнена с коллегиями и стала во главе самостоятельного обер-егермейстерского корпуса. С 1796 г. она была преобразована в Егермейстерскую контору, с 1882 г. известна под названием «Императорская охота».

ПРАВИЛА ПРИЛИЧИЯ И СВЕТСКИЕ МАНЕРЫ ПРИ ДВОРЕ

Особенность российского этикета состоит в своеобразном соединении старых допетровских обычаев с европейскими традициями. Петр I и его ближайшее окружение были первыми создателями российского дворянского этикета. По настоянию Петра в России трижды была переиздана книга «Юности честное зерцало, или Показание к житейскому обхождению, собранное от разных авторов», содержавшая конкретные наставления дворянским отпрыскам, как вести себя в обществе. Долгое время книга была единственным печатным руководством по поведению.

Со второй половины XVIII века начинают активно печатать пособия по этикету. Огромную роль в развитии российского этикета сыграла Екатерина II. Вторая половина XVIII века является эпохой расцвета русско-французских культурных связей, чему немало способствовала деятельность императрицы, покровительствовавшей французским просветителям. С особым радушием принимаются в России бежавшие от революции французские эмигранты, значительная часть которых осела здесь, оставив заметный след в русской дворянской культуре.

Господствовавший в XVIII веке французский идеал модного поведения в свете культивировал, по словам Ф. Булгарина, «любезничество с дамами, утонченное волокитство, угодничество, легкомыслие, остроумие и острословие, и изысканную вежливость». Истинно «версальский» тон, уже не существовавший на его родине, в 1790-е гг. царил в кругах высшей российской аристократии.

В то же время этикет, насаждаемый Павлом I, становился ненавистен дворянству. «Ни один офицер, – вспоминает Н.А. Саблуков в «Записках о времени императора Павла и его кончине», – ни под каким предлогом не имел права являться куда бы то ни было иначе, как в мундире… офицерам вообще воспрещалось ездить в закрытых экипажах, а дозволяется только ездить верхом или в санях, или в дрожках. Кроме того, был издан ряд полицейских распоряжений, предписывавших всем обывателям носить пудру, косичку или гарбейтель и запрещавших ношение круглых шляп, сапог с отворотами, длинных панталон, а также завязок на башмаках и чулках, вместо которых предписывалось носить пряжки. Волосы должны были зачесываться назад, а отнюдь не на лоб; экипажам и пешеходам велено было останавливаться при встрече с высочайшими особами, и те, кто сидел в экипажах, должны были выходить из оных, дабы отдать поклон августейшим лицам».

Мужчины, встретив на улице императора, должны были сбрасывать на землю верхнее платье, снимать шляпу и, поклонившись, стоять, пока государь не пройдет. Дамы, не исключая и государыни, должны были выходить из экипажа и также, спуская верхнее платье, приседать на подножках.

«Император ежедневно объезжал город в санях или в коляске, в сопровождении флигель-адъютанта, – читаем в мемуарах А. Чарторижского. – Каждый повстречавшийся с императором экипаж должен был остановиться: кучер, форейтор, лакей были обязаны снять шапки, владельцы экипажа должны были немедленно выйти и сделать глубокий реверанс императору, наблюдавшему, достаточно ли почтительно был он выполнен. Можно было видеть женщин с детьми, похолодевшими от страха, выходящих на снег во время сильного мороза, или в грязь во время распутицы, и с дрожью приветствующих государя глубоким поклоном. Императору все казалось, что им пренебрегают, как в то время, когда он был великим князем. Он любил всегда и всюду видеть знаки подчинения и страха, и ему казалось, что никогда не удастся внушить этих чувств в достаточной степени. Поэтому, гуляя по улицам пешком или выезжая в экипаже, все очень заботились о том, чтобы избежать страшной встречи с государем. При его приближении или убегали в смежные улицы, или прятались за подворотни…

Выходы царские, к которым прежде относились с большим уважением, являлись теперь какими-то сборищами. Все должны были проходить для целования рук по два в ряд, в промежуток, на одной стороне которого находился государь с государыней, а на другой стояли обер-гофмаршал и церемониймейстер, которые последними исполняли обряд целования и были ответственны за шум и беспорядок, происходящий в толпе.

При дворе Екатерины II существовал абсолютно другой порядок представления царским особам: «..дамы, представляясь государыне, приседали (как то делается во Франции и Германии), а представляясь наследнику, кланялись по русскому обычаю, нагибая голову и не разгибая колен». Мужчины целовали императрице руку. «Когда Ее Величество благодарили за какую-нибудь милость, то можно было становиться и не становиться на колено, но я предпочел сделать первое. Когда камергер меня назвал, и государыня пожаловала мне руку, чтобы ее поцеловать, признаюсь, что я крепко прижал ее к моим губам». Причем, по словам А.С. Шишкова, «Екатерина всегда левою рукой брала и нюхала табак, а правую подавала для поцелуев». Павел I выражал сожаление, что «у него рука не пухнет, как у Екатерины, от многих и частых поцелуев».

Александр I пытался сгладить мрачное впечатление, произведенное недолгим правлением его отца, многими мероприятиями. В первую очередь он упростил придворный церемониал, отменил торжественные императорские выезды, предоставил дворянству большую свободу в выборе покроя одежды и форм головных уборов.

В «Исторических мемуарах об императоре Александре и его дворе» графиня Шаузель-Гуффье пишет: «Александр уничтожил при дворе чрезвычайные строгости этикета, введенные в предшествующее царствование, между прочим, обычай выходить из экипажа при встрече с экипажем императора».

Был введен другой «порядок представления» царским особам. «При представлениях особам царской фамилии перчатку оставляют только на левой руке, потому что правой рукою приходится касаться руки императрицы при поцелуе». Руку императрицы целовали как мужчины, так и дамы.

В эпоху Александра I обряд коленопреклонения и целования руки монарха сменился учтивым поклоном, а для «изъявления благодарности» подданные целовали императора в плечо. «Он (Александр I) испытывает чуть ли не ужас перед каждым внешним знаком почтения, выходящим за обычные формы, к примеру, целованием руки. Княгиня Белосельская однажды везла его в своей карете, и он держался за портьеру. Кормилица с ребенком княгини на руках поднесла дитя к карете поцеловать руку императора, которую государь чуть ли не с отвращением отдернул».

Манера светского поведения уже не насаждалась указами царя. Верховным судьей нравов стало общественное мнение. А личный пример Александра, который, по словам современника, «знанием приличий превосходил всех современных государей», служил эталоном светского поведения. «У него нет свиты, – сообщает в одном из “петербургских писем” граф Жозеф де Местр. – Если он встречает кого-либо на набережной, он не хочет, чтобы выходили из экипажа, и довольствуется поклоном».

Не менее лестные характеристики давали императору и наши соотечественники. А.Н. Голицын с восхищением говорил об Александре: «…доселе я знал аристократию рода, умел подмечать иногда аристократию ума и таланта, но вижу, что есть еще третья аристократия – сердца».

Многие мемуаристы отмечают рыцарское отношение императора к дамам. По словам графини Эдлинг, «Государь любил общество женщин, вообще он занимался ими и выражал им рыцарское почтение, исполненное изящества и милости».

Император Николаи I был не менее любезен в обращении с дамами. «Разговаривая с женщинами, он имел тот тон утонченной вежливости и учтивости, который был традиционным в хорошем обществе старой Франции и которому старалось подражать русское общество…». «Тон утонченной вежливости» не мешал, однако, Николаю I требовать от своих подданных строгого соблюдения правил придворного этикета.

«Следующий пример доказывает, как смотрит император на этикет вообще и в особенности там, где дело касается его дочери [Великая княжна Мария, дочь Николая I, в 1839 г. вступила в брак с герцогом Лейхтенбергским], – читаем в записках Гагерна “Россия и русский двор в 1839 году”. – На одном балу он разговаривал с австрийским посланником Фикельмон, как его прервал новый камергер великой княгини Марии и сказал графу Фикельмон: “Madame la duchesse de Leuchtenherg vous prie, Monsieur 1’ambassadeur, de lui faire l’honneur de danser la polonaise avec elle” [Госпожа герцогиня Лейхтенбергская просит Вас, господин посол, оказать ей честь танцевать с ней полонез (фр.)]. Император, выйдя из себя, запальчиво сказал ему: “dourac! – apprenez que je n’entends pas qu’on parle de M-me la duchesse de Leuchtenberg, mais bien de S. A. Imperiale Madame la Grande-duchesse Marie Nicolajewna; et quand Madame la Grande-duchesse Marie engage quelqu’un a danser avec elle, c’est une politesse quelle fait, et non honneur qu’elle demande” [Дурак! Знайте, что я не желаю, чтобы вы говорили госпожа герцогиня Лейхтенбергская, надо говорить Ее Высочество великая княгиня Мария Никалаевна, а когда великая княгиня приглашает кого-либо танцевать, это любезность, которую она оказывает, а не честь, которую просит ей оказать (фр.). Камергер был отставлен и удален, а обер-камергер Головкин получил выговор, что такого дурака представил в камергеры».

Некоторые указы Павла I были отменены Александром I. Многие же оставались в силе и в последующие царствования. Например, в театре «в присутствии государя придворный этикет запрещал аплодировать прежде него…».

«Нельзя государю отвечать отказом» – одно из главных правил придворного этикета, которому беспрекословно подчинялись как мужчины, так и женщины. Дама не смела отказать императору на балу, не могла отказаться от «императорского подношения». Француженка Полина Гебль, получив от Николая I «разрешение разделить ссылку ее гражданского супруга» декабриста И.А. Анненкова, отказалась от денег, предложенных ей императором «на дорогу» в Сибирь. «Князь Голицын объяснил мне, что нельзя государю отвечать отказом, на что я сказала, что в таком случае прошу все, что будет угодно государю, прислать мне».

Каждый мог обратиться к монарху с «всеподданнейшей просьбой». «В Петербурге в то время подойти к государю было немыслимо», чаще всего письма не приближенных к императору людей терялись в многочисленных канцеляриях. Прошения писались в строго определенной форме. Дамы обычно писали прошения к императору в более эмоциональных тонах, позволяя себе некоторые отступления от «учрежденной» формы и «уповая» на рыцарское отношение монарха к представительницам прекрасного пола. Вообще же просьбы подавались на русском языке, несмотря на то, что французским владели «беспримерно лучше». «Говорить должно на том языке, на котором заговорят высочайшие особы, причем по-французски и по-немецки к ним должно обращаться в третьем лице, а по-русски с прибавлением надлежащего титула, “Ваше Величество” или “Ваше Высочество”». И.А. Анненков рассказывал о допросе, учиненном Николаем I декабристам; «Я, вы ходя из комнаты государя, подошел к Муравьеву, чтобы сказать вполголоса: “Ступай, тебя зовет”… Он был очень молод, застенчив и немного заикался. Государь сделал те же вопросы, как и мне. Муравьев, вероятно, сконфузившись, начал отвечать по-французски. Но едва он произнес: “Sire”, как государь вышел из себя и резко ответил: “Когда ваш государь говорит с вами по-русски, вы не должны сметь говорить на другом языке”».

Светский этикет, однако, не позволял «выходить из себя». Порой Николаю I приходилось раскаиваться за свою необузданную вспыльчивость перед подданными. Однажды во время маневров в Красном Селе он незаслуженно обругал «на чем свет стоит, не стесняясь в выражениях» генерала Пенкержевского, сообщает в письме к сестре Иосиф Виельгорский: «На следующее утро государь приглашает к себе всех генералов и, выйдя к ним, говорит с присущим ему благородством: “Господа, вчера я совершенно забылся перед генералом П[енкержевским]. Когда я командую войсками, то ни как не могу сдерживаться и не выходить из себя. Мне уже сорок лет, а я до сих пор не преуспел в обуздании собственной вспыльчивости. Итак, господа, прошу вас впредь не принимать близко к сердцу мои слова, сказанные в гневе или раздражении. Ты же, Пенкержевский, прошу, прости меня; я не желал тебя оскорбить, будем друзьями”. И он сердечно обнял генерала. Пенкержевский рыдал как ребенок и не мог ему отвечать».

Случалось, даже обычно сдержанные императрицы теряли контроль над собой в присутствии своих подданных. Интересна характеристика Елизаветы Алексеевны, жены Александра I, которую дает ее фрейлина Роксандра Стурдза (Эдлинг): «.„императрице казалось, что ей на каждом шагу перечат. Она тревожилась, выходила из себя, нарушая тем свое достоинство и огорчая всех окружавших ее».

«Придворная жизнь по существу жизнь условная, и этикет необходим для того, чтобы поддержать ее престиж, – отмечает в своих воспоминаниях А.Ф. Тютчева. – Это не только преграда, отделяющая государя от его подданных, это в то же время защита подданных от произвола государя».

Иностранцев поражало рабское преклонение многих дворян перед монархом. Наши соотечественники также давали критическую оценку тем, кто «безотчетно во всем» подражал императору. «Так, когда однажды этот государь (Николай I), находясь в Петергофе же, на водосвятии в лагерной церкви кадетских корпусов, позабыл, войдя в церковь, снять перчатку с правой руки, то никто из присутствовавших военных, безотчетно во всем ему подражавших и следивших за каждым его движением, не посмел и подумать снять перчаток до тех пор, пока он, желая перекреститься, не снял свою с руки…».

Монарха воспринимали не только как символ государства, но и дворянской чести. Именно через связь с верховной властью каждый дворянин ощущал свою принадлежность к избранному сословию.

В мемуарах первой половины XIX века описание придворных церемоний занимает значительное место. Как свидетельствуют многие современники, после смерти императора Николая I их престиж стал падать.

Фрейлины императорского двора были посвящены во все тонкости придворного этикета. «В то время при представлении во дворце к их императорским величествам фрейлины соблюдали придворный этикет: следовало знать, сколько шагов надо было сделать, чтоб подойти к их императорским величествам, как держать при этом голову, глаза и руки, как низко сделать реверанс и как отойти от их императорских величеств; этому этикету прежде обучали балетмейстеры или танце вальные учители».

Несмотря на всю сложность и изощренность придворного этикета, он, по мнению многих современников, был крайне необходим. Важность придворного этикета осознавал и А.С. Пушкин. «Где нет этикета, – писал он в “Путешествии из Москвы в Петербург”, – там придворные в поминутном опасении сделать что-нибудь неприличное. Нехорошо прослыть невежею; неприятно казаться и подслужливым выскочкою».

ФРЕЙЛИНЫ ПРИ ДВОРЕ НИКОЛАЯ I

Ответить на вопрос о постоянном количестве фрейлин при дворе не так уж просто. Несмотря на составляемые списки придворных дам, некоторые из них еще числились на службе, а в силу возраста дежурных обязанностей практически не исполняли, для этого набирали более молодых девиц. Кроме того, были и те фрейлины, которые пробыв на новой должности всего несколько месяцев, стремительно выходили замуж, и неожиданно появлялось новое вакантное место.

Необходимо разграничить два понятия: «звание фрейлины» и «должность фрейлины». Положение, статус и род занятий фрейлин в официальном придворном штате значительно отличались от остальных. Звание фрейлины давалось относительно легко (особенно до начала правления императора Александра III), поскольку особых ограничений, разве что за исключением принадлежности к дворянскому сословию, не было. Звание, носившее почетный характер и обязывавшее даму присутствовать лишь на самых значимых придворных церемониях, подчеркивало и подтверждало особое положение в свете ее и/или ее семьи.

Получить штатное место фрейлины было на порядок труднее. В петровское время придворные чины как императорская милость испрашивались челобитными, поскольку ко двору влекла не только близость монарха, но и материальная выгода. Придворными становились и русские дворянки, и незнатные особы немецкой крови, и персоны, связанны с супругой государя прямым родством. Но со временем ситуация изменилась. Прежде всего, появилось несколько четких каналов, по которым девицы могли попасть во фрейлины. Кроме того, обозначился круг требований, и им необходимо было соответствовать, чтобы стать одной из приближенных семьи государя. Требовалось безупречное происхождение, учитывались заслуги и связи родителей, а также музыкальность самой кандидатки, владение иностранными языками, изящные манеры, особенности характера и, конечно, подходящая внешность.

Каким же образом фрейлины появлялись при дворе? Можно выделить четыре основных пути для определения в штатские фрейлины:

–           пожалование за заслуги родителей;

–           ходатайство родственников;

–           набор фрейлин среди «своих людей», из числа приближенных;

–           зачисление ко двору выпускниц институтов благородных девиц.

В некоторых случаях эти каналы проникновения в женский придворный штат пересекались и дополняли друг друга, способствуя разрешению вопроса о назначении в пользу кандидатки. В случае, когда статус штатной фрейлины жаловали за заслуги родителей или родственников, личные качества девицы несколько отходили на второй план.

Независимо от пути определения в женский придворный штат кандидатка во фрейлины должна была предварительно показаться членам императорской фамилии. Если потенциальные фрейлины, окончившие институт благородных девиц, уже на выпускной церемонии проходили своеобразный аналог собеседования, то для большинства процедура несколько отличалась. Для официального зачисления в женский придворный штат будущая фрейлина «по пожалованию» должна была представиться императрице.

Девушки, попадавшие в число свитских фрейлин, порой приобретали не только завидное положение в обществе, но и при благоприятных обстоятельствах возможность оказывать влияние на членов императорской фамилии.

Разумеется, самым очевидным последствием получения должности фрейлины была возможность приблизить ко двору своих родственников. Обретя при дворе достаточную уверенность, некоторые девушки начинали пристраивать на службу свою родню. Например, камер-фрейлина П.А. Бартенева со временем выхлопотала фрейлинское звание для всех своих сестер: Веры, Надежды, Марии и Наталии.

Разумеется, фрейлины могли похлопотать перед государем не только в своих или семейных интересах. Так, современники отмечали, что положение фрейлины А.Ф. Тютчевой при императрице было исключительным. Доподлинно известно, в том числе и из ее дневника, что она представляла императрице проекты славянофилов, чьи интересы разделяла.

Еще одним примером может быть одна из самых успешных фрейлин XIX века Роксандра Эдлинг (урожденная Стурдза). Вершиной ее деятельности стала организация посещения императорской четой, Александром I и Елизаветой Алексеевной, греческой церкви в Вене. Несомненно, это был символический жест: русский император таким образом демонстрировал поддержку православным единоверцам. По мнению исследователя А. Демкина, «при этом княжна Стурдза одержала маленькую победу над венским двором, пытавшимся помешать этому визиту, который наделал много шума».

Конечно, особое положение при дворе занимали фрейлины, ставшие фаворитками императоров. Современники считали возможным обращаться к этим придворным дамам с просьбами и ходатайствами. Тем большее уважение в ближнем круге придворных заслуживали те из них, кто своим статусом не пользовался. Например, фаворитка императора Николая I Варвара Аркадьевна Нелидова, несмотря на всеобщую любовь к государыне, была искренне почитаема и любима среди приближенных императорской фамилии. Во многом это обусловлено тем, что она не пользовалась своим положением ради честолюбия, тщеславия или продвижения чьих-то интересов.

Разумеется, сами фрейлины прекрасно понимали, что им нередко предписывают большую власть, чем они обладают на самом деле. Анна Тютчева отмечала, что, начиная с определенного момента, она вступила «в категорию царедворцев, которые проводят всю жизнь в воскурении фимиама государям для того, чтобы пользоваться их милостью, и у которых не хватает смелости даже в интересах этих же государей пойти на опасность произвести на них неблагоприятное впечатление».

Ни одна замужняя женщина не могла быть фрейлиной. Так же, как далеко не все фрейлины после замужества становились статс-дамами. Это зависело от близости к императорскому двору или от исключительных заслуг их мужей перед Отечеством.

Фрейлины были комплектные, то есть входившие в утвержденный штат, и сверх комплекта. После включения в штат фрейлины получали золотые с бриллиантами вензеля императрицы или великой княгини, называемые шифром.

Штатным фрейлинам полагался денежный оклад. Кроме жалованья фрейлины могли рассчитывать на подарки к праздникам. Так, на новый 1831 г. императрица Александра Федоровна подарила А.О. Смирновой «розовый трен (или трэн, от франц. traine – шлейф, тянущийся по полу), шитый серебром, а Александрине Эйлер – голубой с серебром». Иногда фрейлины получали и единовременные пособия, обычно в размере 1000 руб. В случае замужества комплектные фрейлины получали приданое от двора. Размер приданого составлял обычно 3 тыс. рублей ассигнациями (или менее 1000 руб. серебром). Иногда, по особым случаям, оказывалось вспомоществование, в том числе и бывшим фрейлинам. Предметы гардероба императриц (и великих княгинь) могли также завещаться любимым фрейлинам.

Постепенно ограничивая привилегии Марии Федоровны, Николай I не покушался на придворный штат и контроль ее за фрейлинами. Общее количество фрейлин при всех императрицах и великих княгинях в начале царствования Николая I достигло 36. Непосредственно у императрицы Александры Федоровны обычно было 12 штатных фрейлин. Эту цифру называет великая княжна Ольга Николаевна, вспоминая события 1832 г.: «В тот год у Мама было двенадцать фрейлин, включая тех, которых она получила от бабушки (императрицы Марии Федоровны)». Но к концу царствования Николая Павловича фрейлин снова стало больше. По мнению фрейлины А.Ф. Тютчевой, общее число фрейлин, состоявших при императрице Александре Федоровне, значительно превышало штаты. «Некоторых из них выбрала сама императрица, – замечает Тютчева, – других по своей доброте она позволила навязать себе, так что фрейлинский коридор походил на благотворительное учреждение для нуждающихся бедных и благородных девиц, родители которых переложили свое попечение о дочерях на императорский двор».

Где же находился фрейлинский коридор, это девичье общежитие в Зимнем дворце? По воспоминаниям А.Ф. Тютчевой, комнаты фрейлин в Зимнем дворце выходили во фрейлинский коридор, обращенный на Александровскую площадь, к которому вела Салтыковская лестница в 80 ступеней. Комнаты находились к востоку от Александровского зала (ныне залы № 314, 332 – экспозиция французского искусства второй половины XIX в.). Хоть это и был третий этаж, но по числу ступеней на лестнице он соответствовал пятому этажу. Фрейлины называли свои апартаменты «чердаком». Они имели право принимать гостей. О возможности всегда «сделать вечер у себя на “чердаке”» упоминала А.О. Россет-Смирнова.

Реальная жизнь фрейлин была безрадостной. Иронично и с долей горечи об этом пишет А.Ф. Тютчева: «Мы занимали на этой большой высоте очень скромное помещение: большая комната, разделенная на две части деревянной перегородкой, окрашенной в серый цвет, служила нам гостиной и спальней, в другой комнате, поменьше, рядом с первой, помещались с одной стороны наши горничные, а с другой – наш мужик, неизменный Меркурий всех фрейлин и довольно комическая принадлежность этих девических хозяйств, похожих на хозяйства старых холостяков. Он топил печку, ходил за водой, приносил обед и по десяти раз в день бегал заказывать карету, ибо истинное пребывание фрейлины, ее палатка, ее ковчег спасения – это карета. В дни дежурства эта карета была запряжена с утра, чтобы быть готовой на тот случай, если фрейлине придется сопровождать великую княгиню, случалось ездить с ней к кому-нибудь из великих княгинь или в Летний сад, и, если великий князь позднее присоединялся к ней, фрейлина освобождалась и возвращалась во дворец в собственной карете.

Но еще больше эта карета была в ходу в дни не дежурные, когда фрейлина могла располагать собой. С какой поспешностью бедные фрейлины бежали из своих одиноких комнат, которые никогда не могли быть для них Home’ом и создать им ни уюта домашнего очага, ни уединения кельи. Среди шумной и роскошной жизни, их окружавшей, они находили в этих комнатах лишь одиночество и тяжелое чувство заброшенности… Я нашла в своей комнате диван стиля empire, покрытый старым желтым штофом, и несколько мягких кресел, обитых ярко-зеленым ситцем, что составляло далеко не гармоничное целое. На окнах ни намека на занавески… Дворцовая прислуга теперь живет более просторно и лучше обставлена, чем в наше время жили статс-дамы, а между тем наш образ жизни казался роскошным тем, кто помнил нравы эпохи Александра I и Марии Федоровны». Фрейлинский коридор был восстановлен после пожара 1837 г. По отзыву Николая I, осмотревшего его 1 (14) октября 1838 г., он «обратился в прекраснейшую светлую широкую галерею».

Всегда были фрейлины, пользующиеся особым положением и почетом при дворе, что наглядно демонстрировалось подходом к «квартирному вопросу». А именно это выражалось в их проживании не на третьем, а на первом этаже Зимнего дворца.

В Царском Селе помещения фрейлин, по крайней мере сначала, находились в Большом Царскосельском дворце.

Обязанности фрейлины заключались прежде всего в дежурствах. «Дежурная фрейлина должна была в обеденное время быть у Мама, – вспоминала княжна Ольга Николаевна, – чтобы принять приказания на день». Возраст фрейлин был весьма различный, некоторые, если им не удалось, несмотря на возможности, предоставляемые для знакомств двором, выйти замуж, оставались старыми девами. Великая княжна Ольга Николаевна пишет: «В деревню нас сопровождали только молодые, старшие оставались в Зимнем дворце. Мы, дети, знали их хорошо». Фрейлины должны были сопровождать императрицу или великую княгиню во время выездов, но в этом случае гофмейстерина «смотрела заранее русские, французские и немецкие пьесы, чтобы судить, могут ли их смотреть молодые девушки, и сопровождала их в большую царскую ложу против сцены».

Наиболее приближенные фрейлины сопровождали императрицу в дальних поездках, как это было во время зарубежного вояжа Александры Федоровны в 1838 г. Тогда ее сопровождали фрейлины Е.Ф. Тизенгаузен и В.А. Нелидова.

Фрейлинами назначались уроженки Финляндии, Польши, Прибалтики. В конце апреля 1830 г., одновременно с оповещением о первом визите Николая I в Великое княжество Финляндское, в газетах появилось сообщение, что император 20 апреля даровал двум местным уроженкам звание фрейлин. Это были Эмилия Роткирх, дочь президента финского сейма, и Аврора Карловна Шернваль фон Вален, дочь первого выборгского губернатора. Она была представлена ко двору в конце июня 1832 г., и ее появление произвело триумф. Она сразу же была приглашена на Петергофский праздник 1 (13) июля. Великая княжна Ольга Николаевна писала о баронессе: «Я привязалась к Авроре Шернваль фон Вален, которая как раз была назначена фрейлиной. Дочь отца-шведа и матери-финляндки из Гельсингфорса, она была необычайной красоты, как физически, так и духовно, что сияло в ее красивых глазах». Великая княжна допустила неточность, так как Шернваль как по отцовской, так и по материнской линии принадлежала к известнейшим представителям шведского дворянства. Она снова возвращается в Петербург и с февраля 1836 г. приступает к исполнению обязанностей комплектной фрейлины, получив комнату в Зимнем дворце, лакея-ординарца, жалованье и карету с кучером. Ее подругой среди фрейлин стала Мария Сергеевна Муханова, двоюродная сестра Александра Муханова. Дочери Николая I (великим княжнам Марии, Ольге, Александре было тогда соответственно 16, 13 и 10 лет), особенно Ольга, привязались к новой фрейлине, но она недолго оставалась при дворце. 

ПРИДВОРНЫЕ ДАМЫ

Придворное платье статс-дамы или камер-фрейлины Бархат, атлас, золотные нити, металлические плашки, батист, вышивка, металлические пуговицы Санкт-Петербург, фирма «Г-жа Ольга́» Конец XIX - начало ХХ в. Коллекция Государственного Исторического музея

При российском дворе существовало несколько придворных почетных званий для дам и девиц. Собственно, в «Табели о рангах» говорилось не о званиях, а о чинах. Все они указаны не в основной части «Табели», а в одном из объяснительных к ней «пунктов».

Среди дамских званий старшим было звание обер-гофмейстерины. О ней говорилось, что она «имеет ранг над всеми дамами».

Следующим было звание гофмейстерины. Оба звания обычно принадлежали дамам, занимавшим одноименные должности, заведовавшим придворным дамским штатом и канцеляриями императриц и великих княгинь. С 1880 г. этих званий никто не имел. Гофмейстерины, статс-дамы и камер-фрейлины имели общий титул — ваше высокопревосходительство. Затем следовали действительные статс-дамы. Их ранг шел «за женами действительных тайных советников» (II класс). Действительные камер-девицы имели ранг, равный женам президентов коллегий (IV класс). Наконец, назывались гоф-дамы (приравнивались в ранге к женам бригадиров—V класс), гоф-девицы (приравнивались к женам полковников—VI класс) и камер-девицы.

Однако на практике уже во второй четверти XVIII в. получила применение несколько дополненная и измененная номенклатура дамских придворных званий: обер-гофмейстерина, гофмейстерина, статс-дама, камер-фрейлина и фрейлина. Первые четыре звания в течение XVIII века имели всего 82 лица. С 1730 г. стали присваиваться также звания камер-фрейлины (то есть камер-девицы), с 1744 г. — фрейлины, ас 1748 г.—гофмейстерины.

Придворный штат 1796 г. включал следующие дамские звания, которые снова названы чинами: обер-гофмейстерина, гофмейстерина, 12 статс-дам и 12 фрейлин. Камер-фрейлины (как и камер-юнкеры) штатом 1796 г. не предусматривались. Тем не менее, две фаворитки Павла I получили это звание. Это была фрейлина (с 1777 г.) Екатерина Ивановна Нелидова (1745-1839), пожалованная в камер-фрейлины в 1797 г., и княжна Анна Петровна Лопухина (1777-1805), пожалованная в камер-фрейлины в 1798 г. В законоположениях по придворному ведомству камер-фрейлины упоминаются лишь в 1834 г.

По штату Александра I 1801 г. общая численность статс-дам и фрейлин осталась прежней. В 1826 г. Николай I установил комплект фрейлин — 36 человек. Это были так называемые «комплектные» фрейлины, которые назначались «состоять» при императрицах, великих княгинях и великих княжнах. Они назывались также «свитными». Эти фрейлины постоянно находились при дворе, часто и проживали там. Фрейлины императриц считались старше фрейлин, состоящих при великих княгинях, а те, в свою очередь, старше фрейлин великих княжон. Несколько фрейлин (от двух до пяти) имели более высокий ранг — камер-фрейлин. В придворной иерархии они приравнивались к статс-дамам.

Статс-дамы составляли вторую по численности группу придворных дам. Как правило, это были супруги крупных гражданских или военных чинов. Большинство из них принадлежали к родовитым фамилиям и являлись «кавалерственными дамами», то есть имели знак дамского ордена Святой Екатерины и некоторые другие награды. Фрейлины «высочайшего двора», не входящие в комплект, не несли постоянных обязанностей. Многие из них подолгу находились в отпуске (иногда проживая вне столицы) и появлялись при дворе лишь изредка, в торжественных случаях.

Гофмейстерины, статс-дамы, камер-фрейлины носили на правой стороне груди броши с миниатюрными портретами императрицы, окаймленные бриллиантами. Считается, что первой на правой стороне груди стала носить портрет графиня А.А. Матюшкина (статс-дама с 22 сентября 1762 г.). Обладательницы портретов, как отмечает историк Л.Е. Шепелев, именовались в быту «портретными дамами».

Статс-дамы и камер-фрейлины имели платье зеленого бархата с золотым шитьем, одинаковым с шитьем парадных мундиров придворных чинов, а нижнее — из белой ткани, как правило из атласа. 

В качестве знака оценки императорским двором ее заслуг Аврора Карамзина была удостоена престижного ордена Святой Екатерины в ходе официального визита Александра III в великое княжество в 1883 г. Высокое звание статс-дамы было присвоено полковнице Карамзиной в годы правления Николая II.

Орден Святой великомученицы Екатерины

Бриллиантовая звезда Ордена Святой Великомученицы Екатерины

Петр I учредил орден Святой великомученицы Екатерины 5 декабря 1714 г., в день памяти Святой, который по старому стилю праздновался 24 ноября, а по правилам Русской Православной церкви празднуется в настоящее время 7 декабря по новому стилю. Орден стал высшей наградой для дам, а также для поощрения заслуг их мужей.

Орден имел две степени и знаки Большого и Малого креста. По указу Александра II кресты первой степени украшались бриллиантами, второй степени – алмазами.

На кресте ордена с лучами, украшенными драгоценными камнями, находится овальный медальон в золотой оправе, в центре изображалась сидящая святая Екатерина с большим крестом, в центре его маленький бриллиантовый крестик, и пальмовой ветвью в руках, над изображением – литеры СВЕ – Святая Великомученица Екатерина. В углах большого креста – латинские буквы DSFR – Господи, спаси царя. На обратной стороне финифтью была нарисована чета орлов, истребляющая змей, у подножия руин башни, на верху которой – гнездо с птенцами, и надпись на латинском языке: «Aquat munia comparis» – «Трудами сравнивается с супругом».

Единственной при жизни Петра обладательницей этого ордена стала его супруга Екатерина Алексеевна, получившая его в честь своего достойного поведения во время неудачного для Петра Прутского похода 1711 г. В трудную минуту Екатерина оказала мужу моральную поддержку и, пожертвовав своими драгоценностями, помогла откупиться от неприятеля. В результате дело закончилось перемирием.

Вступив на престол, Екатерина Алексеевна пожаловала знаками ордена своих дочерей – Анну и Елизавету. Всего во время ее царствования было выдано восемь наград.

При императоре Павле I класс ордена был разделен на две степени: первая — дама большого креста; вторая — дама меньшого креста или кавалерственная дама. В 1797 г. Павел I также законодательно закрепил обычай, по которому каждая родившаяся великая княжна получала орден Святой Екатерины, за счет этого количество награждений резко возросло.

В статуте не были указаны заслуги, за которые следует награждать, но основанием для награждений традиционно служило просветительство. При пожаловании орденом Святой Екатерины каждая кавалерственная дама вносила на богоугодные заведения 250 рублей. Каждая кавалерственная дама могла представить воспитанницу дворянского происхождения для приема в Училище ордена Святой Екатерины. А также она была обязана трудиться об обращении «добродетельными способами и увещаниями, но отнюдь не каким-либо угрожением или понуждениями» — нескольких неверных к православию и освободить хотя бы одного христианина из варварского плена.

Орден Святой Екатерины существовал в системе наград Российской империи более двух веков, он был упразднен декретом ВЦИК и СНК после Октябрьской революции 1917 г.

Всего за два столетия орденом были награждены 734 дамы, из них более 310 удостоились 1-й степени.

Известен также единичный случай награждения этим женским орденом мужчины: за свой слишком женственный нрав орденом Святой Екатерины 5 февраля 1727 г. был награжден сын А.Д. Меншикова – Александр. Он стал единственным мужчиной в истории ордена, ставший его кавалером. После падения отца, всесильного князя Меншикова, Меншиков – младший по указанию Петра II был лишен всех своих наград.

Орденом могли быть награждены только лица дворянского происхождения, в том числе иностранки.

В качестве знака оценки императорским двором ее заслуг, Аврора Карловна Карамзина была удостоена ордена Святой Екатерины (малый крест) по случаю коронации Александра III 15 мая 1883 г.

Новогодние традиции при императорском дворе в XIX веке

Первая русская праздничная елка, как свидетельствуют историки быта, была установлена в России в 1817 г. Ее устроила великая княгиня Александра Федоровна, жена будущего императора Николая I и дочь кайзера Фридриха Вильгельма III. Будущая императрица ввела этот праздник, памятуя о собственном детстве в Германии, где этот обычай существовал с незапамятных, еще языческих времен.

Но для царских особ праздники никогда не ограничивались лишь семейными рамками. Важнейшую роль в существовании института верховной власти всегда играли ритуалы. Церемонию новогодних поздравлений в 1837 г. описывает американский посланник при российском императорском дворе Джордж Даллас (будущий вице-президент, в честь которого назовут столицу Техаса): «Это было воистину великолепное зрелище. Для поздравления государя и его семейства во дворец съезжались все придворные, целый цветник фрейлин в богатых и великолепных национальных костюмах, камер-юнкеры в шитых золотом мундирах, белых лосинах, чулках и башмаках, богато разодетые сановники, важные гражданские чиновники. Хотя императрица Александра Федоровна не отличалась крепким здоровьем, она должна была отстоять всю церемонию от начала до конца». Беседуя с посланником, императрица заметила: «По утвердившемуся обычаю мне приходится поздороваться и поговорить почти с четырьмя тысячами человек».

Примеру коронованных особ спешили следовать многие, и обычай украшать елку под Рождество постепенно распространялся среди дворянства. Елки наряжали в общественных местах — в Дворянских собраниях, клубах и театрах.

Интересно, что детище императорской семьи — институты благородных девиц — очень рано восприняли этот чудесный обычай, вместе со всеми сопутствующими радостями: маскарадами, балами, самодельными подарками. В помещичьем обиходе елка утверждалась на протяжении всей второй половины XIX в. Распространению традиции способствовали дочери дворян, возвращавшиеся в свои семьи после институтов. Тема волшебного Рождества проникала в сознание и благодаря музыке, например, «Щелкунчику» Чайковского…

26 декабря 1854 г. Анна Федоровна Тютчева, фрейлина высочайшего двора, в своем дневнике записала: «Петербург. Вот уже два дня, как мы в городе. Как всегда, елка была устроена в Золотом зале. Только великий князь Алексей и великая княжна не могли присутствовать. Они оба нездоровы: даже опасались кори. У них была своя елка».

В тех же «Воспоминаниях» А.Ф. Тютчевой, в основе которых лежат ее дневниковые записи, рассказывается о событиях, происходивших при императорском Зимнем дворце через год, 24 декабря 1855 г.: «Сегодня, в сочельник, у императрицы была елка. Это происходило так же, как и в предыдущие годы, когда государь был еще великим князем, – в малых покоях. Не было никого приглашенных; по обыкновению, присутствовали Александра Долгорукая и я; мы получили очень красивые подарки. Была особая елка для императрицы, елка для императора, елка для каждого из детей императора и елка для каждого из детей великого князя Константина. Словом, целый лес елок. Весь большой Золотой зал был превращен в выставку игрушек и всевозможных прелестных вещиц. Императрица получила бесконечное количество браслетов, старый Saxe, образа, платья и т.д. Император получил от императрицы несколько дюжин рубашек и платков, мундир, картины и рисунки».

Таким образом, в императорской России в праздник Рождества было принято не только ставить дома пушистую зеленую елку и ее украшать, но и делать подарки членам своей семьи, родственникам, близким и знакомым.

Интересно, что в распространении моды на елку Россия даже была впереди всей Европы. Традиция шагнула из Германии в Англию только в 1848 г. вместе с немецким мужем королевы Виктории — принцем Альбертом. В том году гравюра, на которой была изображена королевская семья, собравшаяся вокруг рождественского дерева в Виндзорском замке, появилась в газете The Illustrated London News. И после этого англичане с радостью подхватили новый обычай.

Известный в 1850-х гг. петербургский фельетонист Иван Иванович Панаев констатировал: «…в Петербурге все помешаны на елках. Начиная с бедной комнаты чиновника до великолепного салона, везде в Петербурге горят, блестят, светятся и мерцают елки в рождественские вечера. Без елки теперь существовать нельзя. Последнюю копейку ребром, чтобы только засветить и украсить елку».

В 1880-х гг. у Гостиного двора на Невском проспекте и ряде «торговых улиц» Санкт-Петербурга перед праздником Рождества было особенно многолюдно: «Как известно, рождественский праздник называют детским праздником: хоть раз в году дети становятся героями дня; около них сосредоточиваются все заботы, – писал один петербуржец в 1880-х гг. – Производятся деятельные приготовления «на елку». Лесники потирают руки… Книгопродавцы и издатели выпускают «на елку» тысячи разных книг с затейливыми переплетами. Игрушечные магазины с утра до вечера переполнены прекрасными покупательницами, выбирающими замысловатые детские игрушки на елку. Чухны вырубают последние сосновые рощи на финских болотах и везут в Петербург. Елки свозятся к Гостиному двору и на Сенной рынок. Прибыв в Гостиный двор, по большей частью ночи, елки тотчас же устанавливаются правильными рядами, так что за ночь, точно по мановению волшебного жезла, возникает перед Гостиным двором целый сосновый лес. Между маленькими елками, разукрашенными искусственными цветами, гордо возвышаются и елки-великаны во всей своей естественной красе. Тут же стоит и «елка-крошка», никогда не видавшая леса и вышедшая на свет из рук мастера. Яркая зелень, подобно румянам, сразу изобличает ее искусственную красоту. Возле каждой зеленной лавки устанавливаются еловые рощи. В окнах магазинов выставлен пресловутый «старик с елкою» – эмблема зимы: из гипса отлита согбенная фигура деда с седою бородою, с красным от мороза лицом, одетого в шубе и в лаптях. Во время предпраздничной сутолоки пульс столичной жизни бьет сильнее. Обездоленные судьбою сильнее чувствуют свое бедственное положение, и потому никогда в Петербурге не высыпает на улицу столько разных бродячих темных элементов, как накануне Рождества и Пасхи».

ТЕАТР В ЖИЗНИ ИМПЕРАТОРСКОЙ СЕМЬИ

Со времен московского царя Алексея Михайловича в придворный быт входит практика театрализованных действ. Общепризнанным является то, что придворный театр времен царя Алексея Михайловича стал одной из важных ступеней становления русского профессионального театра. В XVIII веке театр занял свое прочное место в дворянской культуре.

Члены императорской семьи регулярно посещали главные театральные сцены столицы. С посещением связывалось множество нюансов. Во-первых, к XIX веку отслеживание новинок театрального сезона стало прочной традицией в аристократической среде. Во-вторых, многие великие князья оказывали неформальное покровительство молодым актрисам и балеринам, что также стало неофициальной традицией. В-третьих, два петербургских театра получили имена императриц – Александры Федоровны и Марии Александровны, превратившись в императорские Александринский и Мариинский театры. Было создано специальное подразделение – Дирекция императорских театров в структуре Министерства Императорского двора.

Когда семья императора выезжала в пригородные резиденции, то театральный сезон продолжался и там, только на различных летних площадках императорских резиденций. Так, во время пребывания в Царском Селе при Дворе постоянно два раза в неделю играли спектакли, состоявшие из одной русской и одной французской пьесы. Граф С.Д. Шереметев упоминает, что в сезон 1863 г. «в Китайском театре давались спектакли, в Эрмитаже был прелестный бал… За ужином блюда подавались на машине, как в прошлом столетии». В Царском Селе кроме Китайского театра активно использовалась сцена в Большой зале Царскосельского дворца. Там дважды в неделю на сцене, устроенной еще при Николае I, давали спектакли артисты императорской русской и французской трупп. После спектакля все следовали на ужин.

Российские императоры хорошо знали и ценили своих артистов. Ценили в том смысле, что во время юбилейных бенефисов считали своим долгом прислать юбиляру дорогой подарок и по возможности почтить юбилейный спектакль своим присутствием. Кроме этого, артисты императорских театров получали достаточно высокое жалованье и могли при достаточной выслуге лет рассчитывать на достойную пенсию.

В дворянском кругу выступления профессиональных трупп на «домашних площадках» – дело обычное. Так было и в императорской семье. Иногда и монархи выходили на сцену во время профессиональных постановок. Конечно, это рассматривалось как вполне безобидная прихоть монарха. Даже Николай I позволял себе такие экспромты. Один из ведущих актеров Николаевской эпохи П.А. Каратыгин, описывая в своих «Записках» представление водевиля «Ложи первого яруса» в Гатчинском дворце, писал: «Спектакль, говорят, прошел на славу, хотя был бесконечный, но к довершению эффекта государь, который во время второго акта сел нарочно сбоку, незаметно ушел за кулисы, накинул на себя серую шинель и явился на сцену квартальным надзирателем».

Один из многолетних соратников Николая I барон Модест Корф упоминает в мемуарах, что в Гатчинском дворце приглашенные актеры играли две пьесы: «Ложа первого яруса» Каратыгина и французскую комедию. В последней император играл роль немца, которого сбил с ног русский купец. Корф подчеркивает, что пьесу с участием Николая I смотрели «в самом тесном кругу» зрителей – семья и пятеро ближайших сановников. Русскую пьесу играли для более широкого круга зрителей, но царь в ней не участвовал.

Надо заметить, что петербургская аристократия с пренебрежением относилась к русскому драматическому театру, предпочитая Михайловский «французский» театр. Эту моду задавала царская семья. Александринский театр был весьма посещаем, однако совершенно другой, разночинной публикой: «Фи, Александринский театр – для простых», «Туда никогда не ходят».

Ни императрица Мария Александровна, ни император Александр II не были страстными любителями музыки. Поэтому посещение итальянской оперы являлось, по большей части, данью традиции и соблюдением привычных форм досуга членов Императорской фамилии. В 1865 г. Александр II писал жене: «Ты, не правда ли, удивишься, что я поехал в «Отелло»? Но главная тому причина та, что я хотел видеть детей и пить с ними чай, и, в конце концов, я действительно насладился музыкой».

Детей Александра II с ранних лет приобщали к итальянской опере, которую они со временем оценили и полюбили. После посещения очередного оперного спектакля мальчики с удовольствием пели наизусть затверженные оперные мотивы. Например, вечером 27 декабря 1861 г. великие князя Александр (16 лет) и Владимир (14 лет) в сопровождении своего главного воспитателя графа Б.А. Перовского отправились в театр смотреть «Севильского цирюльника».

Юношей регулярно вывозили в театры. В дневнике их воспитателя встречается множество упоминаний о таких поездках: «В семь часов великие князья пошли к императрице и скоро вернулись оттуда, чтобы ехать в театр. В ложе была императрица, великий князь Константин Николаевич и фрейлина Тютчева» (29 декабря 1861 г.).

Регулярное посещение театра – важная часть создания публичного образа монарха. Вместе с тем в театр монархи ходили прежде всего для того, чтобы получать удовольствие и отдыхать. Существовали некоторые светские условности, жестко соблюдаемые. Так, в императорских театрах были царские ложи. Аналогичные ложи существовали и в других театрах, которые часто посещались членами императорской семьи. Вместе с тем для мужской половины императорской семьи было совсем необязательно находиться именно в царской ложе. Так, М.Ф. Кшесинская упоминает, что на спектакле в январе 1892 г. «государь и наследник сидели в первом ряду, а императрица и великие княгини – в царской ложе».

Торжественная и помпезная царская ложа занималась хозяевами в обязательном порядке во время официальных мероприятий. Но в повседневной жизни царственные зрители занимали те места, с которых им было удобнее наблюдать за разворачивающимся на сцене зрелищем. Фрейлина А.Ф. Тютчева, впервые сопровождавшая в театр цесаревну Марию Александровну в январе 1853 г., искренне удивилась тому, что ее «ввели в маленькую литерную ложу у самой сцены, в одном ряду с ложами бенуара». Видимо, для цесаревны Марии Александровны в первую очередь было важно сидеть в ложе «у самой сцены». Поэтому статусная и помпезная ложа часто пустовала, хотя в театре и присутствовали особы императорской фамилии.

Примечательно, что молодых великих князей, которых в обязательном порядке сопровождали их воспитатели, как правило, не сажали в царскую ложу. Для них резервировалась вполне достойная ложа, но несколько в стороне от их царственных родителей и свиты. Подобная практика восходила к традициям XVIII века, когда родители и дети держались достаточно далеко друг от друга, да и родителей только с трудом можно назвать родителями в современном понимании этого слова. Один из воспитателей упоминает: «Мы сидели в верхней ложе, в нижней ложе был государь и другие члены царской фамилии».

Также следует отметить, что к балетным спектаклям великих князей Александра и Владимира начали приобщать, начиная с 1862 г., когда Александру исполнилось 17 лет. Однако воспитатели великих князей считали, что балетные спектакли мальчикам смотреть еще рано («великим князьям еще рано ездить по балетам»), поскольку именно в эти годы балерины начали прочно занимать места дам полусвета не только в гвардейско-аристократической среде, но и привлекать пристальное внимание старшего поколения великих князей.

Александр III на всю жизнь сохранил любовь к театру и сумел передать ее своим детям. Примечательно, что с возрастом театральные пристрастия Александра III претерпели изменения. В отличие от своих родителей, Александр III особенно любил «русскую сцену и следил за нею». Следует подчеркнуть, что именно в период правления Александра III появляются негосударственные театры и формируются традиции русской реалистической театральной школы.

В последней четверти XIX века российская балетная школа окончательно формируется. Этому в немалой степени способствовало то, что именно балет становиться «главным из искусств», как для членов Императорской фамилии, так и для петербургского высшего света. Преимущественно его мужской части. К этому времени балерины прочно входят в личную жизнь членов Императорской фамилии и это, отчасти, становиться традицией.

На период правления Александра III пришлись главные балетные премьеры П.И. Чайковского. Примечательно, что члены семьи Александра III посещали даже репетиции и генеральные прогоны новых балетных постановок на музыку П.И. Чайковского.

Способствовало подъему статуса балетной сцены и внимание Александра III к Императорскому балетному училищу. При этом императорская семья практически перестала посещать Смольный институт, что так любил делать Александр II. Именно во время выпускного концерта в 1890 г. за стол Александра III была приглашена одна из самых талантливых выпускниц балетного училища 17-летняя Матильда Феликсовна Кшесинская, чья судьба окажется тесно связанной с императорской семьей. Именно тогда юную балерину представили цесаревичу Николаю Александровичу.

Как правило, в императорских резиденциях по торжественным дням устраивалась то, что сейчас называют концертом. Конечно, составители концерта учитывали личные вкусы монархов и повод, по которому и устраивался концерт. Например, 14 ноября 1896 г. в Аничковом дворце состоялся один из таких концертов, посвященных дню рождения вдовствующей императрицы Марии Федоровны. Согласно сведениям, почерпнутым из камер-фурьерского журнала, репертуар был составлен из произведений для струнного оркестра: «Арагонская охота» (Глинка), народная песня из «Скандинавской сюиты» (Гамерик), вальс цветов из балета «Щелкунчик» (Чайковский), пролог из оперы «Паяцы» (Леонковалло), марш «Привет Копенгагену» (Фарбах).

Примечательно, что, несмотря на театральность императорской семьи, обер-прокурору Священного синода К.П. Победоносцеву, имевшему большое влияние на Александра III, удалось добиться полной отмены спектаклей в императорских театрах на период Великого поста.

Поскольку в императорской семье сформировались прочные театральные традиции, то цесаревич Николай Александрович, а затем и император Николай II, стал заядлым театралом, чего нельзя сказать об императрице Александре Федоровне. Сохранились записки Николая II к императрице-матери, написанные в 1896 г., в которых речь идет о театре: «Милая Мама! Извини, пожалуйста, за наше дерзкое бегство в театр. Но в 1/2 восьмого дают Ревизора. Сандро и Сергей очень звали туда. Я два раза старался попасть в него, но ни разу не удавалось»; «Милая Мама, мне очень хочется поехать сегодня в балет Чайковского «Лебединое озеро», поэтому извини нас, если не придем к тебе к обеду. Не думаешь ли ты тоже поехать в театр?».

Дневник Николая II позволяет в деталях определить место театра в повседневной жизни императора на протяжении длительного времени, понять его театральные предпочтения и то, что оставляло его равнодушным. В дневниковых записях за 1896 г., в первый год правления молодого императора, когда он еще не в полной мере ощутил груз, свалившийся на него после ранней смерти отца, «театральные» записи довольно часты. В январе 1896 г. он ходил в театр буквально через день, посетив 16 театральных постановок.

Анализ этого списка показывает, что 26-летний молодожен предпочитал оперу (6 посещений), которую с удовольствием слушал в императорских театрах. Об опере Массне «Вертер» он отозвался: «Очень красиво, но трудно ознакомиться с первого разу». Об опере Направника «Дубровский» Николай II отозвался как о красивой вещи с отличной оркестровкой и чудными хорами. Слушая «Отелло» Верди, он отметил, что итальянские певцы Батистини и Таманьо пели великолепно. Оценивая оперу Вагнера «Тангейзер», ее он слушал в первый раз, император записал только одно слово: «Прелестно!». Через несколько дней Николай II впервые слушал «Аиду» Верди, но, видимо, впечатление оказалось не таким сильным, поскольку он ограничился только записью: «Очень хорошо». Зато оперу П.И. Чайковского «Евгений Онегин» он слушал не единожды. Ее царь оценил очень высоко: «Пел старый настоящий состав – великолепно! Ничего не знаю лучше этой музыки». Примечательно, что молодая жена не всегда его сопровождала, но любимого «Евгения Онегина» они слушали вместе. Вторую позицию по предпочтениям занимали легкие водевили во Французском театре (5 посещений), о них царь только упоминал, что «отличная веселая пьеса» или «давали уморительную пьесу». Причем некоторые вещи ему нравились настолько, что он иногда смотрел один и тот же спектакль дважды.

Третью позицию в шкале предпочтений занимал балет (4 посещения). Судя по отзывам, балетные постановки нравились ему далеко не все. Так, балет П.И. Чайковского «Лебединое озеро» он назвал «красивым, но скучным». Вместе с тем «Спящую красавицу» оценил очень высоко: «Как всегда, в нем наслаждался музыкой». Высоко отозвался о балете «Конек-Горбунок», его он смотрел впервые: «Постановка отличная, музыка старая и простая». Однако с бенефиса признанного мастера балета Петипа император ушел до окончания спектакля.

В феврале 1896 г. император посетил различные театры 12 раз. В этом месяце он отдал предпочтение Французскому театру, посетив его 5 раз. В этом театре практиковалась последовательная постановка двух коротких веселых спектаклей. Причем спектакль «Conseil judiciaire» Николай II смотрел ранее в январе, но счел возможным посетить его еще раз и «хорошо посмеяться». Любопытно, что уже тогда у молодоженов выявились различные вкусовые пристрастия. Так, 28 февраля 1896 г. Николай II отвез жену в Немецкий театр, а сам предпочел с великими князьями Георгием и Владимиром Александровичами отправиться во Французский театр. Там они от души повеселились: «хохотали ужасно!» В этом месяце царь прослушал 4 оперы. Еще раз послушал любимую «Спящую красавицу» и очень высоко оценил «Паяцев». Видимо, по просьбе жены Николай II дважды посетил Немецкий театр, но, судя по всему, ему больше нравился искрометный юмор французских пьес, которым он отдавал явное предпочтение. В феврале царь единственный раз без особых эмоций посетил Императорский Александринский театр.

Примечательно, что балет император смотрел только до Великого поста. Видимо, смотреть на балерин во время поста считалось грехом. 4 февраля 1896 г. он записал в дневнике: «Давали сборный спектакль, где все лучшие балерины, в последний раз перед постом, отличались со свойственным им умением».

После выматывающей коронации Николай II и Александра Федоровна полтора месяца прожили в селе Ильинском, подмосковном имении великого князя Сергея Александровича и великой княгини Елизаветы Федоровны. Естественно, московская знать делала все, чтобы досуг императорской четы оказался насыщенным и разнообразным. Так, 1 июня императорская чета отправилась в Архангельское к князю Юсупову в его домашний театр. Для них приготовили постановку легендарной оперы «Лалла-Рук» с итальянкой-певицей Арнольдсон. После оперы смотрели фейерверк и ужинали. 6 июня вновь у Юсуповых слушали два акта «Севильского цирюльника» и 4-й акт из «Риголетто».

В июле-августе 1896 г. в Красном Селе проходили традиционные учения Гвардейского корпуса, и центр театральной жизни переместился туда. В офицерской среде Красносельских лагерей большим успехом пользовались легкие французские водевили.

В последующие годы театральная жизнь императорской четы стала значительно скромнее. Императрица Александра Федоровна практически перестала посещать театры. Это связано как с рождением пятерых детей, так и с особенностями характера императрицы. Николай II по-прежнему старался выбраться в театры, однако дела и политическая ситуация в стране диктовали такой график, что театр постепенно ушел из жизни царя.

ЖИЛАЯ ПОЛОВИНА ИМПЕРАТОРСКОЙ СЕМЬИ В ЗИМНЕМ ДВОРЦЕ ПРИ НИКОЛАЕ I

Императорские дворцы представляли собой огромные жилые комплексы, населенные тысячами людей, которые жили в императорских резиденциях по-разному: одни в подвалах дворцов в комнатах-общежитиях, другие занимали десятки роскошных комнат.

Говоря о роскошных интерьерах императорских резиденций, следует иметь в виду, что для Романовых пышный дворцовый антураж был естественной частью повседневной жизни. В их представление о самодержавии органично входила мысль о необходимости поддержания богатства и пышности Императорского двора, как лица власти. Поэтому роскошные дворцовые интерьеры, среди которых проходила жизнь императорских семей, являлись для них обыденным жилым и рабочим интерьером, и на нем взгляд не фиксировался.

Императорские резиденции традиционно делились на зоны, каждая из которых выполняла свои функции. Безусловно, «сердцем» дворца была та часть, где жила императорская семья. Семью монарха обслуживали сотни людей, сосредоточенных в хозяйственных и служебных помещениях дворцов. Личные, жилые комнаты, императорской семьи являлись своеобразными квартирами, которые назывались «половины». Половины включали в себя несколько групп помещений, выполнявших различные функции: парадные апартаменты, личные и служебные помещения. При этом парадные покои несли представительскую функцию в состав половин входили не всегда.

Таким образом, дворцовые половины — это комплексы жилых помещений, связанных топографическим единством, общим назначением или владельцем, с единым архитектурно-декоративным решением. Это были личные покои императорской семьи, в целом отделенные от парадных залов. Им присуща своеобразная среда обитания первых лиц империи, со своими традициями и порядками, сознательно культивируемыми и передаваемыми из поколения в поколение. Уклад жизни первых лиц на их дворцовой половине также служил сознательному формированию определенного образа владельцев. При смене владельца границы половины, как правило, сохранялись. Но это не мешало новым владельцам половины производить ее полный ремонт с заменой декоративного убранства.

В Зимнем дворце дворцовые половины сформировались еще в XVIII веке. В первой четверти XIX века, естественно, происходили некоторые изменения и в их топографии, и архитектурном убранстве. Однако самые серьезные изменения в конфигурации дворцовых половин были осуществлены во второй четверти XIX века в период правления Николая I.

Пожар Зимнего дворца в декабре 1837 г. оставил после себя относительно уцелевший первый этаж и выгоревшие второй и третий этажи. Сам Николай I оценивал произошедшее следующим образом (запись от 3 января 1838 г.): «Надо благодарить Бога, что пожар случился не ночью… Эрмитаж мы отстояли и спасли почти все из горевшего дворца. Жаль старика, хорош был… надеюсь к будущему году его возобновить не хуже прошедшего, и надеюсь без больших издержек… Одно здешнее дворянство на другой же день хотело мне представить 12 миллионов, также купечество и даже бедные люди. Эти чувства для меня дороже Зимнего дворца; разумеется, однако, что я ничего не принял и не приму: у русского царя довольно и своего».

Дворец восстанавливали авральными темпами, работали круглосуточно, и к апрелю (к Пасхе) 1839 г. работы по возрождению Зимнего дворца в целом закончились. Семья Николая I переехала в Зимний дворец в ноябре 1839 г.

В процессе восстановления дворцовые половины подверглись не только значительному обновлению, но и была произведена их некоторая перепланировка.

Традиционным «районом» размещения личных покоев императорской семьи оставались три этажа северо-западного ризалита Зимнего дворца. На втором этаже размещались покои императрицы Александры Федоровны. На третьем этаже жилые покои появились впервые в 1826–1827 гг., когда здесь устроили половину Николая I, с его знаменитым кабинетом. Его планировка сохранилась и после пожара.

Первый этаж северо-западного ризалита отвели под покои великих княжон Ольги и Александры. Ольга Николаевна упоминает в воспоминаниях, что «помещения для нас, детей, были в нижнем этаже, под апартаментами родителей». Такая планировка, в сочетании с созданием здесь вертикальной, сквозной коммуникации от первого до третьего этажа – лестницы с подъемной машиной – наметила существенную для жизни царствующей фамилии во дворце тенденцию к локализации ризалита, которая развивалась до 1880-х гг.

Терминологически все три этажа северо-западного ризалита в литературе называют единой половиной, в которой жила императорская семья. Вместе с тем ее деление на детские покои (первый этаж), покои императрицы (второй этаж) и комнаты Николая I (третий этаж) позволяет также называть их самостоятельными половинами, поскольку они имели свое особое функциональное назначение, четкую топографию и специфическое декоративное убранство, отвечавшее личным вкусам их владельцев.

В период правления Николая I в семейной жизни императорской семьи наметились противоречивые тенденции. С одной стороны, полностью сохранялась традиция публичности в приватной жизни императорской семьи. Примеров тому множество. Например, во время пребывания в Петергофской Александрии императорская семья сознательно и привычно выставляла идиллию своей семейной жизни на всеобщее обозрение. Окна в Коттедже не закрывались и не занавешивались. Кадетам, периодически приглашаемым в Александрийский парк, позволялось заглядывать в окна и наблюдать за повседневной жизнью императорской семьи. Вероятно, психологически это было тяжело. Но сам император и его жена воспринимали публичность как неизбежную и очень важную часть своей «работы», к которой они очень ответственно относились.

С другой стороны, с 30-х гг. XIX века в императорской семье постепенно начинают вызревать иные поведенческие стереотипы, связанные с соотношением публичности и закрытости своей жизни, развивавшаяся в социально-поведенческой сфере тенденция осознания потребности разделения быта императорской семьи и ритуала официальных и светских приемов, что было связано с изменением самого понятия частной жизни императорской семьи, привела к его новому содержанию.

Покои императрицы Александры Федоровны на втором парадном этаже Зимнего дворца служили продолжением парадной анфилады Невской линии. Парадная часть апартаментов императрицы Александры Федоровны включала в себя три гостиные: Малахитовую (ныне зал № 189), Розовую (№ 187) и Малиновую (№ 186). Там же располагались две столовые: Арапская (№ 155) и Помпейская (№ 188). Наряду с парадными, представительскими залами, половина императрицы включала в себя и личную часть апартаментов. К ним относился Кабинет3 (№ 185), Синяя спальная (№ 184), Розовая уборная (№ 183) и Будуар (№ 182). Все эти личные помещения были перепрофилированы в ходе ремонта 1895–1896 гг., и ни одно из них не сохранилось до настоящего времени. Третьей частью жилых помещений на половине императрицы Александры Федоровны были служебные помещения. К ним относилась Проходная комната (№ 180), Большая столовая (ныне залы № 178, 179), Бриллиантовая (№ 176) и Ванная комнаты (№ 670). Вместе с тем необходимо отметить, что деление половины на парадные, личные и служебные помещения весьма относительно. Примером тому служит Ванная комната императрицы. Она была отделана архитектором А. Брюлловым с пышной мавританской роскошью. Мемуаристы упоминают, что Ванная комната Александры Федоровны служила для приемов близких ко Двору людей.

Набор помещений, размещенных на половинах, свидетельствовал о совершенно определенном «домашнем» статусе каждого члена семьи. На этаже императрицы Александры Федоровны располагались три парадные гостиные. На этаже Николая I – две, а у великих княжон на первом этаже – одна парадная гостиная на двоих. На остальных половинах гостиных не было. У наследника Александра Николаевича своя гостиная появилась только после женитьбы в 1841 г. Аналогично обстояло дело и со столовыми. На этаже императрицы – три столовых, на остальных этажах императорской половины столовых не было вообще. Столовые императрицы служили местом сбора большой семьи императора Николая Павловича.

Из перепланировок императорской половины можно упомянуть о появлении второго кабинета императора Николая Павловича, который оборудовали на первом этаже северо-западного ризалита Зимнего дворца.

Говоря о жилых половинах императорской семьи, следует упомянуть об одной устойчивой традиции, соблюдавшейся, по крайней мере, почти 200 лет в императорском Петербурге. После переезда в пригородные резиденции или после возвращения в Зимний дворец в обязательном порядке проводился обряд освящения жилых комнат. Сначала придворное духовенство отслуживало молебствие, после которого священник кропил все жилые комнаты. Видимо, этот обряд восходил к традициям борьбы со «сглазом».

ВЗАИМООТНОШЕНИЯ ФРЕЙЛИН И ЧЛЕНОВ ИМПЕРАТОРСКОЙ ФАМИЛИИ

Как правило, жесткие нормы этикета не позволяли устанавливать неслужебные отношения между императрицами и их фрейлинами. Однако жизнь есть жизнь, и вопреки нормам этикета между царской семьей и фрейлиной могли возникнуть и теплые человеческие отношения. Это бывало нечасто, но периодически случалось. В этих случаях, многодетные императрицы включали фрейлину в круг близких им людей, о которых они всегда помнили и заботились. Иногда возникали форс-мажорные обстоятельства, которые и раскрывали особенности взаимоотношений фрейлин и их высочайших «шефов». Например, когда в мае 1837 г. фрейлина О.О. Калиновская, или как ее называл Николай I Бедная Осиповна, захворала, «во время ужина с ней сделался столь сильный обморок, что я на руках ее положил на кушетку в прихожей внизу у Мама, и до часу с ней провозились».

Следует отметить, что степень близости фрейлин к императорской семье проявлялась и «топографически». То есть наиболее близкие к императорской семье фрейлины жили вне Фрейлинского коридора с его традиционными склоками и скандалами. Например, в начале 1850-х гг. на нижнем этаже Зимнего дворца жили следующие фрейлины: графиня Тизенгаузен (камер-фрау императрицы Александры Федоровны) со своей племянницей, графиня Ю. Баранова (воспитательница детей и внуков Николая I, подруга его детства), две сестры Бартеневы, Элиза Раух (любимые фрейлины императрицы Александры Федоровны) и В.А. Нелидова (любовница Николая I). Другие же фрейлины должны были по многу раз в день подниматься и спускаться по лестнице в 80 ступенек с третьего этажа Зимнего дворца, где находился Фрейлинский коридор.

Во второй половине 1850-х гг. фрейлины, которые, как правило, ранее были только обслуживающим персоналом и в лучшем случае собеседницами императриц, начинают играть совершенно новую роль. Постепенно фрейлины императрицы Марии Александровны формируют вокруг нее салонный политический, славянофильский кружок. Блистали в кружке две незаурядные фрейлины: Анна Тютчева и Антонина Блудова. На вторых ролях к ним примыкала фрейлина Анна Карловна Пиллар. Отличительной чертой этих новых фрейлин была «прикосновенность к политическим течениям».

Лидировала в придворном «триумвирате» фрейлина Анна Федоровна Тютчева. Граф С.Д. Шереметев вспоминал: «Я помню ее худенькою, с узкою талиею, с кисловатым лицом; она играла роль, изрекала, критиковала, направляла, и всего больше надоедала всем и каждому. Ее поверстали в воспитательницы великой княжне Марии Александровне. В этом звании она еще более расходилась. Недоброжелатели называли ее Ave Tutcheff (святая Тютчева)».

Примерно в том же ключе писал известный публицист К.Д. Кавелин о фрейлине А.Ф. Тютчевой: «Меня встретила маленькая особа, с голосом искусственно тихим, с тою привычкою внешней сдержанности, за которою придворная жизнь скрывает все – и хорошее, и худое. Я извинился. Мне убийственно-спокойно дали извиниться до конца… После первых вопросов, довольно равнодушных и незначительных… разговор начал принимать понемногу более и более откровенный характер, так что наконец он сделался необыкновенно интересным…».

Серьезную «роль» при императрице играла и камер-фрейлина графиня Антонина Дмитриевна Блудова. Она получила прекрасное домашнее образование, и у нее рано проснулся интерес к литературе. По воспоминаниям графа С.Д. Шереметева: «Она водворилась в Зимнем дворце по смерти своего отца и жила у Салтыковского подъезда… образованная и умная она отличалась и деятельностью. Разговор ее был содержательный и разнообразный. Она прекрасно писала, и писала по-русски». У Блудовой была репутация «докладчицы» императрицы по патриотическим и православным делам.

К «новым» фрейлинам принадлежала и Елизавета Дмитриевна Милютина, дочь всесильного военного министра Дмитрия Алексеевича. Судя по воспоминаниям, она была «из молодых, да ранних… она была дурна, но бойка и сметлива. Худая, бледная, востроносая, она не прочь была пококетничать и имела влюбчивое сердце. Предметом ее (чувств) был С.П. Боткин».

Но политикой при императрице Марии Александровне фрейлины занимались недолго. По мере того как императрица погружалась в семейные, очень непростые дела, по мере того, как ухудшалось ее здоровье, при ней появились новые наперсницы, мало интересовавшиеся политикой. Кроме этого цесаревич Александр Александрович мало сочувствовал политическим игрищам при своей матери. По словам мемуариста, «Тютчеву он не выносил, как и Блудову …Он слишком русский человек, чтобы быть славянофилом».

ПАРАДНЫЙ КОСТЮМ ПРИДВОРНЫХ ДАМ

Страницы из «Описания дамских нарядов для приезда в торжественные дни к высочайшему двору», выпущенного в 1834 г. и регламентирующего придворный стиль

Первые упоминания о каких-то «русских платьях» относятся еще ко времени Екатерины II. При Павле I была восстановлена старая мода. Графиня В. Н. Головина сообщает, что во время коронации Павла I весной 1797 г. «все были в полном параде: в первый раз по­явились придворные платья». Имеются в виду робы, то есть кри­нолины, которые, казалось, давно сделала немодными Французская революция. В «Объявлении экспедиции церемониальных дел», от­носящемся, по-видимому, к декабрю 1796 г., предписывалось дамам иметь во время коронационных торжеств робы из черного бархата с таким же шлейфом и юбкой. Однако на больших балах, как прави­ло, надевали «русское платье». Относительно бала в Кавалергардской зале Гатчинского дворца 30 августа 1797 г. предписывалось: «по учиненным накануне повесткам, дамы в русском платье, кавалеры в праз­дничных кафтанах, а штаб и обер-офицеры в мундирах и башмаках». На маленьких балах, а также во время «вечерних собраний» в Ка­валергардской или Кавалерской комнатах допускались отступления от этикета. Тогда дамы были в обыкновенных, а не русских платьях.

При Александре I «русское платье» было восстановлено в пра­вах. Сопровождавшая прусскую королевскую чету в Санкт-Петер­бург придворная прусская статс-дама Фосс записала в дневнике от 9 января 1809 г.: «Утром пришла графиня Ливен с портным Ея Ве­личества императрицы-матери. Он снял с меня мерку для Русского платья, которое государь желает мне подарить». В два часа дня во время обеда прусской королевы на ней уже был «синий русский сарафан». 13-го января в 11 часов в дворцовой церкви во время об­ручения великой княжны Екатерины Павловны с принцем Ольден­бургским все прусские дамы «были в русских придворных платьях, подаренным нам самим царем».

К 1810-м гг. относится портрет великой княжны Александры Павловны, написанный неизвестным художником. Судя по кокош­нику, в русском платье была и великая княгиня Александра Федо­ровна в Александро-Невской лавре во время богослужения в 1818 г. Описывая свое болезненное состояние, она, между прочим, заметила, что была «вовсе не интересна в… розовом глазетовом платье, с ко­кошником, шитым серебром, на голове».

В первых записях камер-фурьерских журналов за 1826 г. также неоднократно упоминается «белое русское платье» или «белое круг­лое платье». В таком платье дамы должны были быть 1 января и 18 апреля на Пасху, также, как и во время торжественного въезда в Москву 25 июля.

Писатель Ф. Ансело, находившийся в составе французской деле­гации на коронации Николая I, сообщает о предписании императора относительно костюма на маскараде: «Женщинам полагалось явиться в национальном костюме, и лишь немногие ослушались этого пред­писания. Национальный наряд, кокетливо видоизмененный и рос­кошно украшенный, сообщал дамским костюмам пикантное свое­образие. Женские головные уборы, род диадемы из шелка, расшитый золотом и серебром, блистали брильянтами. Корсаж, украшенный сапфирами и изумрудами, заключал грудь в сверкающие латы, а из под короткой юбки видны были ножки в шелковых чулках и вышитых туфлях. На плечи девушек спадали длинные косы с большими бан­тами на концах».

В дневнике А.С. Пушкина от 6 декабря 1833 г. (день именин Ни­колая I) сообщается о некоторых новых назначениях и далее следует фраза: «Дамы представлялись в русском платье». В тот год «рус­ское платье» окончательно приобрело свой официальный статус. В николаевском указе от 27 февраля 1834 г. «Описание дамских на­рядов для приезда в торжественные дни к высочайшему двору» «русское платье» было детально регламентировано. Парадный дам­ский наряд состоял из бархатного вечернего платья, имевшего раз­рез спереди к низу от талии, который открывал юбку из белой ма­терии, «какой кто пожелает». По «хвосту и борту» платья, также «вокруг и на переди юбки» предписывалось иметь золотое шитье, «одинаковое с шитьем парадных мундиров придворных чинов». Пла­тье гофмейстерины должно было быть малинового цвета, платья статс-дам и камер-фрейлин — пунцового, наставниц великих кня­жон синего с золотым шитьем.

Именно таким был наряд у камер-фрейлины и наставницы вели­кой княжны Ольги Николаевны. В конце 1836 г. у великой княжны Ольги Николаевны появилась новая воспитательница — Анна Алек­сеевна Окулова (1794-1861), старшая из пяти сестер Окуловых, вы­пускница Екатерининского института, которая заменила предыду­щую гувернантку шведку Дункер. Выбор был сделан самим Нико­лаем I. Об Анне Алексеевне с благодарностью вспоминает Ольга Николаевна: «Ее сделали фрейлиной, по рангу она следовала за статс-дамами и получила, как Жюли Баранова (Ю.Ф. Баранова, урож­денная Адлерберг), русское платье синего цвета с золотом, собственный выезд и ложу в театре. …Она мне предложила вести дневник».

У фрейлин великих княгинь, как и у фрейлин царицы, платья были с серебряным шитьем, у фрейлин великих княжон светло-си­него бархата. Замужние придворные дамы должны были «иметь по­войник или кокошник», а девицы «повязку» произвольного цвета, с белой вуалью. Описанный наряд также получил название «рус­ского платья». Фасон платья приглашенных ко двору дам также дол­жен был соответствовать этому образцу, они могли быть «различ­ных цветов, с различным шитьем, но нельзя было повторять узор, назначенный для придворных дам». «Русское платье» гофмейстерины, статс-дам и камер-фрелин можно увидеть на иллюстрациях упомянутой книги Л.Е. Шепелева, а также на картине А.И. Ладюрнера «Гербовый зал Зимнего дворца» (1834 г.), где слева худож­ник изобразил группу придворных дам в предписанных костюмах.

В дальнейшем во время всех торжественных церемоний, как на­пример во время обручения Марии Николаевны и герцога Макси­милиана Лейхтенберского, следует стандартное объявление: «дамам быть в Русском платье, а Кавалерам в парадных мундирах». Отклонения от регламентированного фасона не допускались. Когда на одном из балов в 1840-х гг. некоторые дамы появились в ко­кошниках из цветов, это вызвало гнев императора, хотя возмож­ность использовать в дамском костюме украшения и драгоценные камни оставалась.

Как уже отмечалось, придворные дамы имели также особые знаки отличия. Гофмейстерины, статс-дамы, камер-фрейлины носи­ли на правой стороне груди броши с миниатюрными портретами императрицы, окаймленные бриллиантами. Считается, что первой на правой стороне груди стала носить портрет графиня А.А. Ма­тюшкина (статс-дама с 22 сентября 1762 г.). Обладательницы порт­ретов, как отмечает историк Л.Е. Шепелев, именовались в быту «портретными дамами». Фрейлины носили золотые с бриллиантами вензеля («шифры») императрицы или великой княгини. Увенчан­ные короной они прикреплялись на Андреевской голубой ленте на ле­вой стороне корсажа.

Несовершеннолетние великие княжны также следовали общему стилю, но с некоторыми поправками. Ольга Николаевна вспоминает, что в 1834 г., когда ей исполнилось одиннадцать лет, она «получила русское придворное платье из розового бархата, вышитого лебедями, без трена. На некоторых приемах, а также на большом балу в день Ангела Папа, 6 декабря, мне было разрешено появляться в нем, в Белом зале».

Можно представить, как приятно было девочкам почувствовать себя взрослыми, ведь для несовершеннолетних княжон Николай I считал излишними не только трен (шлейф), но и платья с декольте, а также Аннинские ленты через плечо. Та же Ольга Николаевна вспоминает о крестинах родившегося 9 сентября 1827 г. великого князя Константина Николаевича (за пять дет до указа 1834 г.): «К кре­стинам нам завили локоны, надели платья-декольте, белые туфли и Екатерининские ленты через плечо. Мы находили себя очень эффек­тными и внушающими уважение. Но — о разочарование! — когда Папа увидел нас издали, он воскликнул: “Что за обезьяны! Сейчас же снять ленты и прочие украшения!” мы были очень опечалены. По просьбе Мама нам оставили только нитки жемчуга… Уже тогда я поняла его желание, чтобы нас воспитывали в простоте и строго­сти, и это я ему обязана свои вкусом и привычками на всю жизнь».

Кокошники фрейлин бросились в глаза и маркизу де Кюстину в 1839 г. Впрочем, не отличавшийся влечением к женскому полу маркиз и в этом случае полон сарказма: «Национальный наряд рус­ских придворных дам величественен и дышит стариной. Голову их венчает убор, похожий на своего рода крепостную стену из бо­гато разукрашенной ткани или на невысокую мужскую шляпу без дна. Этот венец высотой в несколько дюймов, расшитый, как пра­вило, драгоценными камнями, приятно обрамляет лицо, оставляя лоб открытым; самобытный и благородный, он очень к лицу краса­вицам, но безнадежно вредит женщинам некрасивым. Увы, при рус­ском дворе их немало: старики и старухи так дорожат своими при­дворными должностями, что ездят ко двору до самой смерти!».

К свадьбе Марии Николаевны в 1839 г. ее приданое по обычаю было выставлено в Зимнем дворце. По свидетельству ее сестры вели­кой княжны Ольги Николаевны, «в третьем зале — русские костюмы в числе двенадцати, и между ними—подвенечное платье, воскрес­ный туалет, так же, как и парадные платья со всеми к ним полага­ющимися драгоценностями, которые были выставлены в стеклянных шкафах: ожерелья из сапфиров и изумрудов, драгоценности из би­рюзы и рубинов».

Во время торжественного въезда в Санкт-Петербург невесты на­следника цесаревича принцессы Марии Дармштадтской 8 сентября 1840 г. она впервые надела, переодевшись в трактире «У трех рук», парадное русское платье и бриллианты. В то время камер-медхина А.И. Утермер, в замужестве Яковлева, впоследствии вспоминала об этом «русском платье»: «После приема принцесса вернулась в свои покои, где мне пришлось снимать с ее головы и шеи драгоценней­шие бриллиантовые уборы, какие я видела первый раз в жизни. На принцессе был голубого цвета шлейф, весь вышитый серебром и белый шелковый сарафан, перед которого тоже был вышит сереб­ром, а вместо пуговиц нашиты были бриллианты с рубинами; по­вязка темно-малинового бархата, обшитая бриллиантами; с головы спадала вышитая серебром вуаль». Парадные шлейфы и сарафаны были приготовлены среди прочего приданого невесты за счет рус­ского казначейства.

В «русском платье» придворные дамы появлялись на всех офици­альных церемониях николаевского царствования. Фрейлина А.Ф. Тют­чева, описывая события 1854 г., заметила: «В дни больших празд­ников и особых торжеств богослужение отправлялось в Большой церкви Зимнего дворца: в таких случаях мужчины были в парадной форме, при орденах, а дамы в придворных костюмах, т е. повойни­ках и сарафанах с треном, расшитых золотом, производивших очень величественное впечатление».

С небольшими видоизменениями русский наряд при Дворе про­существовал до начала XX века.

Российский императорский двор по мемуарам А.Ф. Тютчевой

Мемуары фрейлины А.Ф. Тют­чевой «При дворе двух императоров» представляют собой основанное на личном опыте автора и зафиксиро­ванное в дневниках и воспоминаниях повествование о прошлом император­ского двора в России середины 50-60-х гг. XIX века. Наряду с опубли­кованными мемуарами фрейлин А.О. Смирновой – Россет, А.Д. Блудовой, М.С. Мухановой, М.П. Фредерикс, М.А. Паткуль, А.А. Толстой и других они являются бесценным историче­ским источником личного происхож­дения, посвященным не только собст­венному жизнеописанию, но и харак­теристике окружения императорской фамилии в частной и официальной обстановке столичной жизни той эпо­хи.

Аксакова (Тютчева) Анна Фе­доровна (1829-1889) – старшая дочь тайного советника, камергера, пред­седателя Комитета иностранной цен­зуры, поэта Ф.И. Тютчева (1803-1873) от первого брака с баварской графи­ней Элеонорой Петерсон (урожденной Ботмер) (1800-1838).

При дворе А.Ф. Тютчева находи­лась в общей сложности 13 лет: в 1853-1855 гг. в качестве фрейлины цесаревны, впоследствии императри­цы Марии Александровны, в 1858­1865 гг. – в качестве наставницы младших детей Александра II – вели­кой княжны Марии (1853-1920), великих князей Сергея (1857-1905) и Павла (1860-1919).

Фрейлина рассматривала свою службу при дворе как необходимую «деталь» какого-то «великого порядка вещей», как «почитаемое за честь служение высшей власти в России», как возможность проявить себя как личность в “исторической рамке им­перии. Современники под­черкивали особое привилегированное положение фрейлины А.Ф. Тютчевой при дворе. Так, она была любимицей императрицы Марии Александровны, император Александр II прощал ее резкие высказывания, великая княги­ня Елена Павловна рекомендовала сторонникам крестьянской реформы взаимодействовать с фрейлиной, которая имела влияние на императрицу, вообще, ее осыпали милостям. По от­зывам П.В. Долгорукова, С.Д. Шере­метева, Б.Н. Чичерина, Д.С. Арсенье­ва, И.С. Тургенева, она являлась авто­ритетным человеком в вопросах про­свещения и славянофильства при дво­ре.

Мемуары А.Ф. Тютчевой печа­тались в «Русском архиве» в 1905 г. в виде фрагментов, впервые полностью были опубликованы в двух частях (в переводе Е.В. Герье) в 1928-29 гг. в издательстве М. и С. Сабашниковых под заголовком «При дворе двух им­ператоров». Мемуары «При дворе двух им­ператоров» А.Ф. Тютчевой включают в себя воспоминания первого периода ее дворцовой жизни (1853-1855 гг.) и обширный дневник, охватывающий события жизни 1853-1882 гг.

По своему характеру мемуары А.Ф. Тютчевой включают историче­ские портреты августейших, придвор­ных и иных особ из числа элиты, род­ственников и единомышленников; характеристики дворцовых сообществ (салона императрицы, «фрейлинского коридора», детской и пр.); зарисовки явлений повседневной и праздничной дворцовой жизни, быта; важнейшие исторические события в России и за границей, собственные оценки соци­ально-политических структур, тече­ний общественно-политической мыс­ли. Ценность мемуаров А.Ф. Тютчевой обусловлена в первую очередь осве­домленностью фрейлины о людях, событиях, явлениях придворного ми­ра на протяжении двух царствований, но ее мемуары не являются хроникой придворной жизни как, например, мемуары М.П. Фре­дерикс. Ей удалось в большей мере вглядеться в то, свидетелем чему она была, кроме того, ее интересовали не столько поступки людей, сколько мо­тивы, скрытые пружины, характеры; она размышляла над тем, что именно ее волновало в потоке дворцовой по­вседневности.

Будучи документами личного происхождения, дневник и воспоми­нания А.Ф. Тютчевой содержат ряд недостоверных сведений, ошибок. Например, является неточной дата смерти хозяйки литературного салона Е.А. Карамзиной, дата бракосочета­ния наследника цесаревича Александ­ра Николаевича и Марии Александ­ровны. К фактическим ошибкам относится описание обстоя­тельств смерти Павла I и датировка военных действий периода Крымской войны в дневнике. В це­лом, информация анализируемых вос­поминаний и дневников фрейлины достоверна и сопоставима с фактами из других мемуарных источников (М.С. Мухановой, М.П. Фредерикс, А.А. Толстой, А.И. Яковлевой и др.), а по отдельным аспектам исто­рии двора – уникальна.

Двор предстает перед взором читателей мемуаров живым социаль­ным организмом Санкт-Петербурга, сердцем которого являлась импера­торская фамилия. Августей­шим особам (более 30 человек) по­священо немало блестящих характе­ристик, портретных зарисовок, сю­жетных линий.

Основное внимание мемуарист­ки сосредоточено на личности импе­раторов Николая I и Александра II, императриц Александры Федоровны и Марии Александровны, их внутрисемейных взаимоотношениях, свиде­телем которых невольно становились придворные лица.

Так, в восприятии А.Ф. Тютче­вой император Николай I (1796-1855) представал «самым полным, самым ярким воплощением самодержавной власти со всем ее обаянием и всеми ее недостатками». Престиж двора был всецело обусловлен лично­стью Николая Павловича, по мнению фрейлины, просто созданного как ни­кто другой для роли самодержца, царствование которого было «самодер­жавием милостию божией». Оценивая императора как «зловредного Дон Кихота самодержа­вия», «тирана» и «деспота», фрейлина тем не менее отмечала его «возвы­шенный» и «просвещенный» ум, «го­рячее и нежное» сердце, благородный характер и великодушие, на­божность, трудолюбие, дисциплини­рованность, аскетизм в частной жиз­ни, а также прекрасное владение рус­ским, французским и немецким язы­ками.

Императрица Александра Фе­доровна (1798-1860), которая от брака с Николаем I имела 7 детей, запомни­лась фрейлине существом «хрупким», «изящным», «поэтичным», окруженным роскошью и всеобщей любовью. Император создал в семье культ своей супруги, что не мешало ему, однако, держать эту, как писала фрейлина, «прелестную птичку» в «золотой клетке». Фрей­лина деликатно описала взаимоотно­шения императора с фаворитками, в частности, с В.А. Нелидовой, отметив умение Николая Павловича соблюдать приличия, а придворной – сохра­нять достоинство.

Менее ярко за­печатлен образ Александра II (1818-­1881). Мемуаристка отмечала, что он мало был создан для того «мрачного трона», к которому был призван, хотя и претендовал на звание первого «дворянина своей империи и на роль представителя аристократического принципа», обладал «инстинктом прогресса, которого его мысль боя­лась», он хотел «быть тем, чем не был».

Представляют интерес отдель­ные высказывания мемуаристки о ве­ликих князьях (Константине Николае­виче, Михаиле Николаевиче, Николае Николаевиче) и великих княгинях (Марии Николаевне и супруге велико­го князя Константина Николаевича – Александре Иосифовне), с которыми фрейлина часто встречалась в повсе­дневном дворцовом быту.

Заметим, что из множества оце­ночных высказываний об августей­ших особах характеристики Алексан­дра II и Марии Александровны чрез­мерно восторженны: «Я их люблю, как будто они совсем не государи». Наиболее положительно в воспоминаниях окрашен образ цеса­ревны, впоследствии императрицы Марии Александровны (1824-1880), к которой А.Ф. Тютчева испытывала огромную симпатию с их первой встречи. Цесаревна была высокой, стройной, хрупкой, «необычайно изящной» женщиной, имела правиль­ные черты лиц, но «профиль ее не был красив», на протяжении десятилетий она молодо выглядела. Фрейлина вспоминала, что Мария Александровна обладала обаянием женщины и престижем государыни, была любима мужем и детьми, отли­чалась добросовестностью и крайней осторожностью. Ан­на Федоровны, будучи гувернанткой младших детей императорской четы, с особой теплотой подчеркивала педа­гогические приемы Марии Александ­ровны в отношении детей, ее умение через доверие и убеждение достигать взаимопонимания и конкретного ре­зультата в учебе.

Фрейлина и императрица были дружны, однако император Александр II все чаще высказывался против А.Ф. Тютчевой, имевшей при дворе прозвище «Ерша», которая через его супругу слишком настойчи­во передавала ему от своих соратни­ков-славянофилов записки по вопро­сам внешней политики и отмены кре­постного права. Назначение фрейлины гувернанткой (наставни­цей) к младшей дочери, обожаемой ею императрицы, еще более отдалило ме­муаристку от Марии Александровны, отношения с которой становились все более прохладными, а в 1863 г. насту­пил «кризис», лишь привязанность к воспитанникам, особенно к импера­торской дочери, удерживала А.Ф. Тютчеву от увольнения.

А.Ф. Тютчева посвятила немало страниц описанию царских детей. Великая княги­ня Мария Александровна, впоследст­вии герцогиня Эдинбургская, с 1874 г. супруга Альфреда Эрнста Альберта Эдинбургского, родилась в год при­хода на дворцовую службу ее буду­щей наставницы. В дневнике от 5 ок­тября 1853 г. фрейлина А.Ф. Тютчева записала: «Родилась маленькая вели­кая княжна». Девочка – «…большая радость в императорской семье, ее очень ждали и желали…», так как после смерти великой княжны Александры (1842-1849) в семье це­саревны рождались только сыновья. Ребенка хотели назвать редким в До­ме Романовых именем Вера, но по просьбе княгини Горчаковой, предсказавшей ее рождение, назвали Марией. В день ее крещения – 25 октября фрейлине А.Ф. Тютчевой подарили «брошку из жемчуга с бриллиантами». Наставница – мемуаристка в своих записках называла воспитанницу «моя маленькая великая княжна», «малютка», «зяблик», «цветок яблони», «маленькая императрица». Мемуаристка подробно описала разнообразные занятия с девочкой в детской, на прогулке, ее поведение, привычки; фиксировала свои педагогические успехи и неудачи, огорчения. Впоследствии наставницей великой княжны стала опытная воспитательница августейших девочек, старейшая среди прочих обитательниц «фрейлинского коридора», камер-фрейлина (с 1891 г.) двоюродная тетка Л.Н. Толстого, его корреспондентка и друг, мемуаристка А.А. Толстая (1817-1904). Ей довелось служить при дворе четырех императоров: Николая I, Александра II, Александра III и Николая II.

Автор анализируемых дневни­ков и воспоминаний рисует картины официальной и частной жизни авгу­стейших особ, создавая коллективный семейный портрет: во время корона­ции, пасхальной службы в церкви, крещения младенцев, игр в детской, рождественских праздников во двор­це, бесед в гостиной в ожидании вес­тей с фронта (Крымская война 1853­1856 гг.), у постели умирающего Николая I, во время спиритических сеансов Юма и пр. Неоднократно ме­муаристка отмечала особую теплоту взаимоотношений в императорской семье, восхищалась «простотой» и «прямотой мысли», чувством долга и привязанностью, доброжелательно­стью в повседневной жизни.

Фрейлина наблюдала придвор­ную жизнь изнутри, ее видение лю­дей, событий было достаточно субъ­ективным, порой излишне избира­тельным. Многое из жизни представителей царствовавшей династии ос­талось вне поля зрения и в силу цен­зурных соображений, о которых были прекрасно осведомлены дворцовые мемуаристы.

В целом мемуаристке удалось в литературном ключе отразить роль императорской фамилии в столичной жизни, ее главное место в структуре двора как особого элитного сообще­ства, описать ряд семейных традиций, а также династических обычаев, об­рядов и ритуалов в системе дворцо­вых церемониалов, характер взаимоотноше­ний российских царственных особ с представителями других европейских монархических домов, отечественны­ми государственными деятелями, придворными чинами и служителями, фаворитами и фаворитками.

Среди традиций двора мемуа­ристка выделила празднование так называемых Царских дней – высоко­торжественных дней восшествия на престол и коронования императора, а также рождения и тезоименитства императора и императрицы, наслед­ника цесаревича и его супруги, тор­жественных дней рождения и тезоименитств прочих особ царствующего дома. Наиболее подробно из списка Царских дней в мемуарах описывает­ся коронация Александра II и корона­ционные торжества в Москве, обра­щается внимание на функции двора в узком смысле слова в этом главном династическом торжестве, в первую очередь, лиц штата.

Другой составной частью рос­сийского двора являлось придворное общество. Представляется, что при­дворное общество объединяло лиц придворного штата (чинов и служите­лей, высших и низших), обслуживав­ших особ императорской фамилии в повседневности и праздники, а также гостей – приближенных к августей­шим особам лиц из числа граждан­ского, военного и морского чиновни­чества высших классов по «Табели о рангах», а также лиц, имевших право приезда ко двору; представителей ди­пломатического корпуса и иностран­ных дворов (августейших родствен­ников и их приближенных). Внимание мемуаристки было приковано к раз­личным представителям придворной элиты. Например, ей удалось разгля­деть в толпе гостей «фанатиков» дво­ра, а также «вольнодумцев и скепти­ков».

Находившиеся в ведении Мини­стерства императорского двора и уде­лов представители придворного штата (чины, почетные звания камергера, камер-юнкера и служители), к которым относилась и сама мемуаристка, и ее сестры, и отец-камергер, названы ею «дворцовой прислугой». Кто были эти люди? Автор упоминает не менее одиннадцати имен придвор­ных чинов, некоторым давая оценку, более девятнадцати имен разного рода иных служителей (лейб-медики, вос­питатели, духовники, приписанные по контракту учителя, художники, по­эты, музыканты и пр.), в тесном кон­такте с которыми были члены императорской фамилии. Среди лиц дан­ной категории были названы, в част­ности, В.А. Жуковский, Я.К. Грот, М.А. Зичи и др.

К середине XIX века придворный штат включал до двухсот женских придворных должностных лиц. В 1826 г. комплект «фрей­лин Их Величеств государынь импе­ратриц» (царствующей и вдовствую­щей) состоял из 36 человек, которые имели право на жалованье и приданое в случае замужества (с последующим увольнением от двора). Это были так называемые «свитские» (штатные) фрейлины, остальные, внекомплектные – почетные. В 50-70- гг. XIX века штатных фрейлин было около 15 че­ловек.

В мемуарах А.Ф. Тютчевой на­звано не менее 28 имен фрейлин и камер-фрейлин, двух статс-дам, опи­саны 13 дам «фрейлинского коридо­ра». «Фрейлин­ский коридор» – это место компактно­го проживания фрейлин. К 1917 г. имелось 64 жилых и служебных ком­наты, двери которых выходили в ко­ридор третьего этажа Зимнего дворца. Для сравнения, в воспоминаниях другой известной фрейлины – мемуаристки этого же периода в ис­тории двора – М.П. Фредерикс упоми­наются всего 15 придворных дам, из которых 13 – фрейлины, в том числе и А.Ф. Тютчева. А.Ф. Тютчева сравнивала «фрейлин­ский коридор» с благотворительным учреждением «нуждающихся бедных и благородных девиц, родители кото­рых переложили свое попечение о дочерях на императорский двор».

При этом фрейлина отмечала, что «ремесло придворных вовсе не так легко, как думают, и, чтобы его» хорошо выполнять, необходимо уме­ние «играть роль друга и холопа, выслушивать самые интимные поверенности владыки» и носить за ним его «пальто и галоши», причем делать все это «с достоинством и доброй во­лей». Оценивая при­дворную карьеру, фрейлина М.П. Фредерикс называла свои обязанности «единственной службой», которую нужно было нести, даже если что-то в ней и не нравилось. Сре­ди критических замечаний фрейлины А.Ф. Тютчевой о дворцовой жизни следующие: отсутствие человеческих привязанностей, наличие праздности, корыстолюбия придворных; пустота и скука.

Российский императорский двор с точки зрения его структуры включал «большой» или «высочай­ший» («е.и.в. государя императора») двор, великокняжеские дворы («двор е.и.в. великого князя…») и двор наследника цесаревича («малый» двор). Фрейлине А.Ф. Тютчевой дове­лось служить и при “малом” дворе цесаревича, состоя при особе цеса­ревны Марии Александровны, и при «большом дворе» в качестве фрейли­ны при названной особе, уже императрицы. Кроме того, она наблюдала жизнь «большого» двора Николая I и Александры Федоровны, а впоследст­вии и «малого» двора вдовствующей императрицы Александры Федоров­ны. Мемуаристка зафиксировала мас­су подробностей быта как при малом, так и при большом дворе. Автор ме­муаров описал официальную и част­ную жизнь императорской семьи и приближенных в обеих столицах и загородных резиденциях. Фрейлина отметила особенности отдыха членов семьи Николая I в Гатчине, Александра II в Царском Селе, повседневные развлечения и занятия представителей двора в узком кругу.

Главной функцией двора тради­ционно считалась представительская, связанная с регламентацией всех сто­рон жизни императорской фамилии и приближенных лиц штата, а также соблюдением этикета (праздничного и повседневного), особых церемониа­лов, ритуалов и пр. Дворцовые цере­мониалы служили средством поддер­жания престижа династии Романовых. Значительное место в дворцовой жиз­ни, по мнению А.Ф. Тютчевой, отво­дилось этикету как необходимому «атрибуту монархии», «своего рода «пьедесталу». Однако чрез­мерная регламентация придворной жизни делала, по ее мнению, госуда­рей «рабами своих привычек», лиша­ла их непосредственности, навсегда вычеркивала из их жизни все непре­дусмотренное, т.е. они были замкнуты «в собственном существовании», как «в футляре». Мемуаристка вы­сказала мнение о том, что при дворе Николая I этикету отводилась боль­шая роль, чем при дворе Александра II. Вообще двор Николая I мемуаристка оценивала как «самый пышный, светский» из всех европейских дворов именно благодаря личности императора.

Таким образом, комплекс про­изведений «дворцовой мемуаристи­ки», видное место в котором занима­ют воспоминания и дневник А.Ф. Тютчевой, предоставляют иссле­дователю богатейший фактический материал, при сопоставлении которо­го с другими видами документов воз­можно воссоздание облика импера­торской фамилии и придворных, вы­явление специфики придворной службы и своеобразия императорско­го двора Дома Романовых середины XIX века.

ОБЩИНА СЕСТЕР МИЛОСЕРДИЯ ВЕЛИКОЙ КНЯГИНИ ЕЛЕНЫ ПАВЛОВНЫ

Сестры Крестовоздвиженской общины попечения о раненых. Севастополь.1855 г. (литография Г.В. Тимма)

5 ноября 1854 г. в Санкт-Петербурге в разгар Крымской войны (1853-1856) со­стоялось открытие самой известной из первых общин сестер милосердия — Крестовоздвиженской. На торжественной церемонии после молебна в храме архан­гела Михаила Михайловского дворца в сестры милосердия были посвящены 30 человек, после чего их отправили на театр военных действий. Идея учреж­дения общины принадлежала великой княгине Елене Павловне (урожденной Фредерике-Шарлотте-Марии, принцессе Вюртембергской), супруге великого князя Михаила Павловича.

Одной из первых свою помощь по воплощению в жизнь идеи «организации женской помощи больным и раненым на поле битвы» предложила Эдита Фе­доровна Раден. 4 апреля 1854 г. Эдита Федоровна подготовила записку на фран­цузском языке о распределении назначений среди сестер будущей Крестовоздвиженской общины, об их обязанностях, о моральных обязательствах каждой сестры, а также предложила привлечь известного врача Н.И. Пирогова к руко­водству общиной.

Профессор Медико-хирургической академии Санкт-Петербурга Николай Иванович Пирогов, ожидавший назначения на театр военных действий, был приглашен на аудиенцию к Елене Павловне в сентябре 1854 г. В личном раз­говоре с великой княгиней он согласился взять на себя руководство учреждае­мой общиной и подготовить медицинский персонал. В письме к Э.Ф. Раден от 27 февраля 1876 г. Н.И. Пирогов следующим образом описал реакцию Елены Павловны: «И зачем Вы ранее не обратились ко мне! Давно бы уж ваше желание быть полезным на поле битвы было бы исполнено! И мой план тогда также давно бы уже состоялся…».

Полное содержание сестер, отправление их в Крым и возвращение в Петер­бург производились за счет сумм Елены Павловны. Для них была предусмо­трена форма одежды, месячное жалованье и суточные дорожные деньги. Для сестры было разработано «Клятвенное обещание», в котором она торжественно обещала отдать все силы «на богоугодное служение больным братьям», а также утреннее и вечернее правило. Корпус молитв для общины был составлен духов­ником Елены Павловны, епископом Чигиринским, викарием Киевской епар­хии Порфирием (Успенским).

Сестрам, которые проявят особое попечение о раненых и больных и это бу­дет засвидетельствовано врачами и начальницею общины, было предусмотрено особое вознаграждение от великой княгини Елены Павловны.

27 октября великая княгиня сообщила Николаю Ивановичу, что его про­шение удовлетворено и она приглашает его к себе для окончательной доработки плана предпринятого дела. Пирогов по просьбе Елены Павловны подготовил черновой вариант проекта устава (на русском и французском языках) вновь об­разующейся общины. Согласно этому проекту основную цель общины он видел в «безвозмездной службе страждущим», а для достижения этой цели в общину принималось неограниченное число сестер всех сословий от 18 до 40 лет, гра­мотных, имеющих при себе письменное разрешение от родителей или попечи­телей, рекомендацию от духовника и метрическое свидетельство. Управление общиной, согласно проекту, осуществлялось настоятельницей и членами Ко­митета, избираемыми Еленой Павловной. Сестры делились на испытуемых, младших и старших. Каждая испытуемая «обучалась служить» больным не ме­нее трех месяцев, а после Комитет избирал ее в младшие сестры. Через год девушка, если она того пожелает, должна была принести обет служения сроком на один год. Если она желала остаться в общине и Комитет не видел в этом препятствий, обет служения продлевался. Все сестры подчинялись старшей сестре, которая избиралась Комитетом на три года. Она же заведовала хозяй­ственными вопросами в общине и отвечала за работу сестер в госпиталях. При общине в обязательном порядке находился священник, в обязанности которого входило нравственное наставление сестрам, и врач, который занимался обуче­нием и лечением сестер.

Интересно отметить, что вместе с основными документами по учреждению общины хранится «Статут конгрегации сестер доброй помощи». Конгрегация была основана в Париже в 1824 г. епископом Гиацинт-Луи де Келеном. В статуте прописывается, что конгрегация является религиозным орденом, который под­чиняется парижскому архиепископу. В конгрегацию принимались девушки от 20 до 30 лет, здоровые, состоящие в законном браке, набожные и т. п. Девушки шесть месяцев проходили обучение, два года состояли в общине в статусе по­слушниц, а затем избирались на три года в сестры милосердия, и по желанию их служение могло быть продлено еще на два года. Тексты проекта устава Крестовоздвиженской общины и устава конгрегации по своему содержанию схожи не только идеей служения ближним, но и видением внутренней организации жиз­ни сестер.

Согласно проекту устава общины, основной функцией являлось обеспече­ние военных и гражданских больниц г. Санкт-Петербурга достаточным числом сестер милосердия, отправление сестер в частные дома для ухода за больными и обеспечение ими госпиталей вблизи действующей армии во время войны. В случае эпидемии предполагалось отправлять сестер в те госпитали, где воз­никнет очаг болезни.

Согласно уставу, директор, смотритель и письмоводитель общины считались находящимися на государственной службе. Интересен тот факт, что в число членов общины приветствовалось избрание лиц из купеческого сословия «для содействия развитию круга благотворительной деятельности сестер попечения о больных». В присутствии попечительницы, директора, начальницы и свя­щенника сестра давала клятвенное обещание исполнять свои обязанности с полной самоотверженностью и получала золотой крест на голубой ленте для ношения на груди.

После Крымской войны перед великой княгиней Еленой Павловной встал вопрос о дальнейшем развитии общины. 7 октября 1856 г. она обратилась к им­ператору Александру II c просьбой разрешить Крестовоздвиженской общине стать постоянным учреждением, но вопрос о характере и направлениях дея­тельности общины оставался открытым. Великая княгиня искала сотрудников, способных разрешить ее сомнения. Одним из таких конфидентов стал прото­пресвитер Иоанн Леонтьевич Янышев, которому было поручено изучить устрой­ство и деятельность католических и протестантских общин сестер милосердия. С 1851 г. Иоанн Янышев служил священником в православном храме в Висбадене, а с 1864 г. преподавал в Копенгагене Закон Божий невесте наслед­ника русского престола принцессе Дагмаре. По воспоминаниям Ивана Ивановича Базарова (духовника вюртембергской королевы Ольги Николаевны, дочери Николая I), отец Иоанн Янышев съездил во «Францию, в которой мона­шеские ордена давно довели эту часть христианской деятельности до возмож­ного совершенства, а также на Рейн в Кайзерсверт, где находился знаменитый рассадник протестантских сестер милосердия». На основе своих наблюдений отец Иоанн составил записку, в которую в Штутгарте вносил правку Иоанн Базаров, и предоставил ее на рассмотрение Елене Павловне и митрополиту Фи­ларету (Дроздову) 24 августа 1858 г. Интересно, что подобное знакомство с работой орденов милосердия в 1866 г. осуществит и Аврора Карловна Карамзина, когда будет искать форму для организации института благотворительности в Хельсинки.

В записке протопресвитер Иоанн Янышев дает подробную характеристику общинам в Европе, как католическим, так и протестантским, но особое внимание обратил на то, что «это есть святое общество избранных христианок, ради любви ко Христу Спасителю и ради своего спасения добровольно оставивших все в мире, чтобы служить Господу в лице его меньшей братии: больных, сирот, детей, стран­ников и странниц». В России, по мнению отца Иоанна, такое общество можно создать только в том случае, если в Православной Церкви обнаружится оскуде­ние любви и частной благотворительности, а в сознании общественности будет неоспорим тот факт, что женщины способны посвятить себя этому служению. Должны появиться люди, которые на собственном примере покажут это служение ближним и Христу, но пока в Церкви нет нужды в создании такого общества и нет людей, которые могут на это пойти. Поэтому любые попытки учреждения общи­ны, заботы о ее материальной оставляющей, создание проектов устава и правил будут оставаться бесплодными.

Записка получила отклик митрополита Филарета (Дроздова), который заметил, что рассуждения отца Иоанна основательны и справедливы. Великую княгиню Елену Павловну, по всей видимости, такой ответ Иоанна Янышева не удовлетворил. По воспоминаниям Е.М. Бакуниной, после окончания Крымской войны у Елены Павловны и ее ближайшего окружения начался долгий период изучения различных уставов и записок об общинах, как католических, так и протестантских. Елена Павловна сама лично ездила в Берлин и изучала об­щины диаконисс. Туда же она пригласила Е.М. Бакунину, чтобы она самостоя­тельно ознакомилась с особенностями этих учреждений. Они посетили «Вифанию» — дом диаконисс, учрежденный в 1858 г. будущей германской императрицей и польской королевой Августой (Августа Мария Луиза Катерина Саксен-Веймар- Эйзенахская), супругой Вильгельма I, и католическую общину сестер святой Гедвиги в Нанси (Париж), которая, по утверждению Бакуниной, напоминала мона­стырь, где сестры после 10-дневного молчания, постоянной молитвы и причастия Святых Христовых Тайн произносили вечные обеты служения. Посетив большое количество католических и протестантских общин, Екатерина Михайловна во всех увидела минусы. По ее мнению, Крестовоздвиженская община — «произведение патриотического чувства», совершенно не похожее на то, что существует в Европе. Вопрос, какой должна быть учреждаемая в России община, для Бакуниной окон­чательно не был решен. Ее сомнения подтверждал и Николай Иванович Пирогов: «Я что-то сомневаюсь, чтобы у нас в наше время можно было с успехом сделать из общины религиозный орден. Во-первых, наше Православие как-то худо клеится с орденскими учреждениями; оно не довольно самостоятельно для этого; во-вторых, вообще в наше время нельзя учредить хорошо того, что так хорошо учреждалось в средние века или за три-четыре столетия до нас. Впрочем, если бы уже пошло на то, чтобы дать общине орденский характер, то, мне кажется, удобнее бы было определить для этой цели один из женских монастырей».

По всей видимости, увиденное в западноевропейских общинах Еленой Павловной было воспринято иначе. Как писала Бакунина, после ее возвраще­ния стали возникать трудности в общении и недопонимание между Екатериной Михайловной и Еленой Павловной, с одной стороны, и Эдитой Федоровной Ра­ден — с другой. В результате последняя была вынуждена оставить общину.

В свою очередь, по утверждению настоятеля посольской церкви в Берлине протоиерея В.П. Полисадова, в 1859 г. Елена Павловна «выписала из Франции католических сестер милосердия для устройства своей общины». Здесь интере­сен тот факт, что, будучи протестанткой по вероисповеданию, Елена Павловна приглашает не протестантских диаконисс, а католических сестер милосердия. По воспоминаниям протоиерея И.И. Базарова, присутствуя на похоронах своей дочери Елизаветы Михайловны в Висбадене в 1845 г., великая княгиня Елена Павловна уже тогда нелестно отзывалась об обрядах Протестантской Церкви. «По окончании панихиды, — вспоминал протоирей Иоанн, — великая княгиня об­ратилась ко мне со словами: “Как я довольна, что тело моей дочери находится теперь в католической церкви, а не у протестантов, которые не понимают и не признают наших молитв за умерших!”». Позже великая княгиня пожертвова­ла крупную сумму не на протестантскую, а на католическую церковь. Можно было бы предположить, что великая княгиня Елена Павловна симпатизировала Католической Церкви и католическим орденам, но последующие ее действия это опровергают. В 1861-1863 гг. по поручению великой княгини Елены Пав­ловны в Западную Европу был отправлен преподаватель Калужской духовной семинарии Николай Лазаревич Зайцев для изучения устройства аналогичных общин в Англии (где уже начал применяться опыт Флоренс Найтингейл), Фран­ции, Германии и Италии. По возвращении он представил отчет, текст которого до сих пор неизвестен, но в этот же период Елена Павловна попросила свя­щенника Крестовоздвиженской общины Александра Васильевича Гумилевско­го разработать устав «Крестовоздвиженской общины православных диаконисс». По всей видимости, Елена Павловна хотела придать общине характер духовного учреждения и подчинить ее Святейшему Синоду, предполагая даже преобразо­вать ее в общину диаконисс, но перед глазами современников в Европе на тот момент был только пример диаконисс лютеранских. Проект отца Александра не был осуществлен, а сам он по неизвестным причинам был отстранен от участия в делах общины.

Окончательный устав был утвержден только в марте 1870 г., спустя 16 лет после ее создания. Согласно ему, община находилась под покровительством и непосредственным руководством великой княгини Елены Павловны, в ведении которой были вопросы по назначению и увольнению всех лиц, связанных с руко­водством общиной, а также распределению их обязанностей, она же с разреше­ния императрицы обладала правом назначить на свое место преемника. Делами общины ведал комитет, который она формировала. Цель общины заключалась не только в медицинском уходе, но и в безвозмездном служении бедным, не­имущим, сиротам, заключенным, в обучении бедных детей и в различных делах христианского милосердия. По сути, окончательный проект устава соединил в себе отчасти те идеи, которые были предложены в первые годы существования общины, — христианское служение и профессиональная медицинская помощь.

После смерти великой княгини Елены Павловны в 1873 г. община перешла в ведение Совета управления учреждениями великой княгини Елены Павловны, а непосредственное руководство было вверено ее дочери, великой княгине Ека­терине Михайловне. В 1894 г. община вошла в введение Российского общества Красного Креста (РОКК), в связи с чем ее функции претерпели существенные изменения: руководство общиной сосредоточилось на обучении сестер и ока­зании помощи раненым и больным, что послужило разработке и утверждению нового устава общины.

Императрица Мария Александровна и Российское Общество Красного Креста

Мария Александровна благословляет сестер милосердия. Источник: wikipedia.org

Начало и середина XIX столетия вошли в историю как эпоха масштабных вооруженных конфликтов. Его первые десятилетия ознаменовались чередой Наполеоновских войн, которые не без оснований можно в совокупности рассматривать как первый конфликт мирового масштаба. На 1850-е годы пришлись Крымская война (1853-1856 гг.) и австро-итало-французская (1859 г.), вскоре последовали австро-прусская (1866 г.) и франко-прусская войны (1870-1871 гг.). Совершенствование вооружений приводило к огромным потерям воюющих сторон.

Развитие военных медико-санитарных служб в этот период намного отставало от других составляющих вооруженных сил. В результате во время крупных сражений медицинские подразделения не справлялись с потоком раненых, многие из которых погибали, лишенные врачебной помощи.

Не меньшую опасность для солдат той эпохи представляли эпидемии — неизбежный результат скученности людей в военных казармах и гарнизонах. В частности, в научной литературе приводятся такие данные: за первые 25 лет царствования Николая I, то есть еще до Крымской войны, российская армия, не ведя масштабных боевых действий, потеряла умершими от болезней 1028650 человек.

К середине XIX века медицинская наука шагнула далеко вперед: появились новые передовые методы лечения раненых и больных. Достаточно вспомнить, что благодаря выдающемся русскому хирургу Н.И. Пирогову в мировую практику было внедрено проведение операций под наркозом в военно-полевых условиях, что позволяло спасти жизнь многим тяжелораненым. Однако организация медицинских служб в армиях всех государств по-прежнему не соответствовала потребностям времени в первую очередь из-за их малочисленности, что со всей трагической наглядностью проявилось в ходе Крымской войны: раненые подолгу оставались без медицинской помощи, а смертность от болезней во всех воюющих армиях измерялась десятками тысяч. Организационные меры — например, разработанная Пироговым научная система сортировки и эвакуации раненых и больных — повышали эффективность работы санитарной службы, но не могли компенсировать острую нехватку персонала.

Середина XIX века во всей Европе стала временем общественного подъема, и в том числе «пробуждения женщин». Возросло влияние средств массовой информации: несмотря на цензурные ограничения, в английскую, французскую, русскую прессу проникали сведения о бедственном положении раненых и больных солдат. И общественность не замедлила прийти им на помощь. Масштабная благотворительная помощь позволяла не только улучшить систему военно-медицинского снабжения, но порой полностью заменяла коррумпированные интендантские службы. В зону боевых действий устремились женщины-добровольцы, готовые облегчить участь пострадавших воинов. Весь мир знает имя англичанки Флоренс Найтингейл, отправившейся с группой сестер милосердия в тыловые госпитали британской армии для помощи раненым и больным. Менее известен другой факт: примерно в это же время (октябрь 1854 г.) в России по инициативе великой княгини Елены Павловны была создана Крестовоздвиженская община сестер милосердия, направившая в осажденный Севастополь несколько отрядов сестер, общим числом до 200 человек. Многим из них эта самоотверженная работа стоила жизни: 17 сестер милосердия скончались от болезней при исполнении долга. Работали в Крыму и французские сестры милосердия.

Идея о том, что уход за ранеными воинами нельзя полностью передавать государству и необходим если не контроль, то хотя бы участие общественности, стала чрезвычайно актуальной. Уже через несколько лет движение переросло рамки национальных границ и вышло на международный уровень. У истоков движения стоял швейцарский предприниматель Анри Дюнан, невольный очевидец генерального сражения австро-итало-французской войны — битвы при Сольферино. Своими глазами увидев страдания десятков тысяч раненых, которым не могли помочь медицинские службы, он задумал создать международную общественную организацию для помощи пострадавшим в военных действиях и их защиты и активно пропагандировал эту идею. Благодаря его усилиям в 1864 г. в Женеве была проведена Международная конференция с участием представителей из 16 стран, принявшая знаменитую Женевскую конвенцию, согласно которой все раненые, больные и лица врачебно-санитарного персонала в зонах боевых действий объявлялись состоящими под защитой Международного комитета помощи раненым (с 1880 г. — Международный Комитет Красного Креста). Эмблемой новой организации был избран «перевернутый» флаг Швейцарии — красный крест на белом поле. 22 августа Конвенцию подписали 12 государств и ратифицировали 10. С этого момента по всей Европе стали создаваться общества помощи раненым и больным воинам.

России среди стран-участниц конференции не было, и к Конвенции она не присоединилась. Вероятно, это было связано с позицией военного ведомства, не желавшего, чтобы ему диктовала условия общественная организация, тем более международная. Очевидно, информация о предстоящей конференции была соответствующим образом подана императору Александру II, и 27 марта 1864 г. он распорядился «не давать хода этому делу и не допускать иностранного вмешательства в дело устройства в нашей армии санитарной части».

Ситуация изменилась осенью 1866 г. накануне приезда в Россию невесты цесаревича принцессы Дагмар. В придворных кругах хотели отметить это событие чем-то необычным, и поскольку традиционной сферой деятельности «женской половины» императорского дома была благотворительность, лейб-медик Ф.Я. Карель и лейб-хирург П.А. Наронович предложили устроить в Петербурге поликлинику, оснащенную по последнему слову медицинской техники. Этой идеей он поделился с двумя незаурядными женщинами из ближайшего окружения императрицы Марии Александровны: фрейлиной Марией Петровной Фредерикс и Марфой Степановной Сабининой, преподававшей музыку детям императорской четы. В ходе обсуждения родился альтернативный план — создать в России общество Красного Креста.

Деятельные дамы быстро провели подготовительную работу, выписав из-за границы уставы зарубежных обществ, другие документы, справочную литературу и изучив их. 14 декабря на квартире М.П. Фредерикс состоялось совещание организаторов общества, в котором, помимо четырех инициаторов, принял участие и инспектор Петербургского окружного военно-медицинского управления Х.Б. Риттер. На заседании были определены цель будущего общества — «облегчение участи раненых и больных воинов на поле сражения» и обязанность — «заготовлять мирным временем весь тот материал, о котором не время уже будет думать во время войны». Предусматривалась, что Общество будет открыто для всех, включая женщин.

В самодержавном государстве для реализации масштабной инициативы необходим был мощный «административный ресурс», то есть санкция, а лучше поддержка на «самом верху» — в императорской семье. Сабинина и Фредерикс, хорошо знавшие свою августейшую патронессу-императрицу, предложили обратиться за помощью именно к ней и на следующий день доложили о своем проекте Марии Александровне, и просили ее взять Общество под свое высочайшее покровительство. Вот как описывает эту встречу Н.И. Алмазова в работе, посвященной 25-летию Общества, на основе личных архивов участников: «Государыня сейчас заметила необычное выражение их лиц и милостиво спросила: “Отчего это вы так празднично настроены?” Они рассказали свои планы и просили разрешения на учреждение Общества вспомоществования раненым. Очевидно, Государыня лелеяла в душе своей ту же самую мысль, так как она с радостью откликнулась на нее, взялась исходатайствовать разрешение у Государя Императора, согласилась взять общество под свое покровительство и, прощаясь с ними, благословила их на это новое милосердное дело». Императрица выбрала и девиз для общества: «Сила не в силе, а сила в любви».

Таким образом, в лице Марии Александровны организаторы Общества приобрели ценного сторонника и покровителя, и результат не замедлил сказаться: 16 декабря Карель доложил Александру II проект, и тот, уже предупрежденный супругой, дал свое согласие и приказал писать Устав. Благодаря личному участию императрицы, решение о создании Общества было принято в кратчайшие сроки — всего за два дня.

Наступил черед организационной работы: подготовки Устава и привлечения в Общество учредителей (как сейчас сказали бы — спонсоров). Формулировки Устава имели важное значение, тем более, что инициаторы, предвидя упреки в «низкопоклонстве перед Западом», подчеркивали: заимствование «чужой идеи» делает необходимым «облечь ее в свою самобытную, к местным данным приноровленную форму». Поэтому было подготовлено несколько его проектов, всесторонне обсуждавшихся и проходивших юридическую экспертизу. На этом же этапе было сформулировано название новой организации: Русское общество попечения о раненых и больных воинах (с 1879 г. — Российское общество Красного Креста (РОКК)). Определены были источники финансирования (ежегодные членские взносы и частные пожертвования) и структура Общества: Центральный и местные комитеты.

Не менее важной задачей было привлечение учредителей, от которых зависело финансовое состояние будущей организации. Кроме того, участие в обществе известных и влиятельных людей подавало пример другим: поначалу проект пользовался популярностью далеко не во всех аристократических кругах. В этом процессе императрица приняла самое деятельное участие. Сохранилась, в частности, ее записка относительно кандидатуры А.К. Карамзиной, позволяющая судить о принципах выбора: «Мне кажется, что Аврора Карловна была бы прекрасным приобретением для вашего комитета. Русское имя, богата и очень благотворительна. Я уже говорила ей об Обществе мимоходом». Естественно, если предложение о вступлении в общество исходило от самой императрицы, от него было трудно отказаться. Сознавая большую роль религии в жизни России, Мария Александровна настаивала на привлечении в Общество влиятельных представителей духовенства. Во многом благодаря ее усилиям, состав учредителей за считанные месяцы (к концу апреля 1867 г.) увеличился до 218 человек в Петербурге и Москве.

Приходилось ей задействовать свое влияние и после попыток отдельных ведомств, прежде всего Военного министерства, взять формирующуюся организацию под свой контроль. Эту «атаку» инициаторам удалось успешно отразить, но в марте 1867 г. возникло новое затруднение: влиятельнейший митрополит Московский и Коломенский Филарет категорически возразил против совместной работы мужчин и женщин в местных учреждениях Общества, настаивая на создании отдельных Дамских комитетов и грозя в противном случае выйти из его состава, и отказаться от написания воззвания в его поддержку. Такое требование вызвало негодование инициаторов Общества — М.П. Фредерикс и М.С. Сабининой (обе дамы были сторонницами равноправия женщин), и они попытались через императрицу повлиять на митрополита, передав ему, что она выражает «сожаление» в связи с его позицией. Однако даже недовольство государыни не помогло; Мария Александровна проявила свойственную ей гибкость: понимая, что влияние Филарета необходимо новому Обществу, она убедила возмущенных дам не настаивать на своем. В результате Фредерикс сообщила министру государственных имуществ генерал-адъютанту А.А. Зеленому, которого императрица прочила в руководители Общества: «Вопроса о дамах Ея Величество не берет на себя решить, а поручает это комиссии». Таким образом, Мария Александровна уступила митрополиту, не выражая при этом согласия с его позицией. Забегая вперед, заметим, что императрица в этом вопросе продемонстрировала дальновидность, предоставив ходу событий расставить все по местам. Ее расчет оправдался: через несколько лет участники Общества «дозрели» до идеи равноправия женщин, и разделение комитетов на мужские и женские было ликвидировано, что было официально закреплено в новой редакции его Устава.

Конфликт и другие разногласия негативно сказывались на подготовительной работе. Между организаторами случались раздоры, возникали взаимные подозрения, и принятие Устава затягивалось. Дело вновь потребовало личного вмешательства императрицы: она вызвала к себе А.А. Зеленого и потребовала, чтобы ко дню рождения императора — 17 апреля 1867 г. — «все было кончено». 13 апреля Устав был единогласно принят учредителями, а 28 апреля — без всяких поправок одобрен Государственным советом. Остался последний штрих — выбор эмблемы Общества. Здесь свое слово вновь сказала Мария Александровна. В своей записке М.П. Фредерикс она написала: «Полагаю, что Красный Крест, как в Женеве, потому что мы примкнули к Конвенции» (Россия подписала Женевскую конвенцию 10 мая 1867 г.). 3 мая 1867 г. Устав утвердил император.

Таким образом, всего за полгода Российский Красный Крест из гуманного проекта превратился в реальную структуру — что вряд ли было бы возможно без энергичного содействия императрицы. Наступило время практической деятельности и структурного расширения. Новое Общество развивалось динамично: к 1875 г. количество его членов возросло до 10000, а местных учреждений — до 170. Следует отметить, что Мария Александровна не ограничивалась формальным покровительством, она по-прежнему вникала в дела организации и направляла ее работу.

Через три года после создания Общества Европу потряс очередной масштабный конфликт: началась непродолжительная, но кровопролитная франко-прусская война (1870-1871 гг.). Российское общество, откликнувшись на призыв Международного комитета Красного Креста, организовало сбор пожертвований на нужды пострадавших. Императрица попросила своих давних сподвижниц — М.П. Фредерикс и М.С. Сабинину, к тому времени оставивших придворную службу и занимавшихся благотворительной деятельностью на местах, — выехать в зону боевых действий для сбора информации и изучения опыта деятельности Красного Креста в условиях боевых действий. Обо всем увиденном они направляли государыне подробные отчеты. Кроме того, в качестве уполномоченного Общества и куратора отряда русских врачей из 30 человек на фронт был командирован вызванный из сельского уединения Н.И. Пирогов, которого перед отъездом лично приняла императорская чета.

Уже первые годы деятельности Красного Креста показали, что его гуманитарная миссия не должна ограничиваться рамками уставной задачи — помощью раненым и больным военнослужащим. Осознав эту, как выразилась В.А. Соколова, «логику жизни», высочайшая покровительница де-факто расширила полномочия Общества, санкционировав помощь районам страны, охваченным голодом, неурожаями или эпидемиями, а также пострадавшим при стихийных бедствиях (землетрясение в Шемахе в 1872 г.)  .

Другим важным направлением работы Общества стала помощь «гражданским» больным. И в этом деле Мария Александровна сыграла важную роль. В 1871 г. заведующий Рождественской больницей в Петербурге И.В. Бертенсон, ознакомившись с системой «барачных лазаретов» в Европе, обобщил полученный опыт в монографии «Барачные лазареты в военное и мирное время», посвятив его императрице. Мария Александровна ознакомилась с этим трудом и поручила устроить при Рождественской больнице новые для России барачные лазареты. Закладка первого состоялась в апреле 1871 г. в присутствии императорской четы. Слово «барачный» в данном случае не должно вводить в заблуждение: такие лазареты в то время считались передовым достижением европейской медицины, бараками назывались небольшие, отдельно стоящие (чтобы избежать скученности пациентов и, соответственно, эпидемий) больничные корпуса, спроектированные и оснащенные по последнему слову медицинской науки. От «капитальных» больничных зданий их отличали только размеры, одноэтажность и отсутствие подвальных помещений.

За первым «бараком» были в кратчайшие сроки построены еще четыре, приспособленные для размещения больных в условиях русской зимы. Для управления ими при Обществе был создан Петербургский дамский лазаретный комитет. Следующим этапом стало устройство при больнице по поручению Марии Александровны поликлиники и школы для женского санитарного персонала, готовивших для Красного Креста сестер милосердия. Императрица, всегда уделявшая женскому образованию первостепенное внимание, по случаю открытия училища отправила из Ливадии приветственную телеграмму: «Душевно радуюсь открытию школы и желаю от всего сердца успеха сему учреждению». Позднее она распорядилась расширить программу обучения и практической подготовки учениц за счет преподавания акушерства, навыков лечения женских и детских заболеваний. В этих целях при больнице были возведены пятый, гинекологический барак и шестой — построенный на собственные средства императрицы, предназначенный для рожениц.

Серьезнейшим испытанием для молодого общества стала Русско-турецкая война 1877-1878 гг. Масштабные боевые действия с большим количеством раненых и больных потребовали от Красного Креста мобилизации всех имеющихся ресурсов (его расходы в этот период составили астрономическую по тем временам сумму — почти 17 млн. рублей). Работа велась сразу по целому ряду направлений: был создан парк санитарных поездов для эвакуации раненых, развернута по всей стране целая сеть госпиталей, где работали до 430 врачей и более 1500 медсестер и санитарок, на фронт отправлялись летучие санитарные отряды общин сестер милосердия, оказывавшие самоотверженную помощь раненым и больным воинам.

После окончания войны военный министр Д.А. Милютин выразил руководству и членам Общества благодарность за ценное содействие воюющей армии. Императрица, уже тяжело больная, также обратилась к ним: «Почитаю себя счастливою, что Промысел Божий судил мне стоять, в великую для России годину брани, послужившего столь достойно и с таким успехом к облегчению бедствий войны для храбрых воинов».

Императрица скончалась в 1880 г., но у Российского общества Красного Креста, для создания и становления которого она так много сделала, впереди была большая и славная история.

ИСТОЧНИКИ ИНФОРМАЦИИ:

  1. Зимние праздники в доме Романовых. https://www.culture.ru/materials/75429/zimnie-prazdniki-v-dome-romanovykh.
  2. ФСО России. Приложение “Кремль-9”. http://fso.gov.ru/.
  3. Выскочков Л.: Будни и праздники императорского двора. Издательство Питер, 2012 г. 
  4. Несмеянова И.И. Управление императорским двором в XIX веке.
  5. Володько А.В. Императрица Мария Александровна: У истоков создания и развития Российского Общества Красного Креста. Researcher ID: AAV-7281-2020.
  6. Выскочков Л.В. «Быть дамам в русском платье»: парадный костюм придворных дам в первой половине XIX века».
  7. Несмеянова И.И. Российский императорский двор середины XIX в. (по мемуарам А.Ф. Тютчевой, фрейлины двора императрицы Марии Александровны и наставницы ее младших детей).
  8. Селиванова А.П. Путь во фрейлинский коридор Зимнего дворца: женщины династии Воронцовых. DOI: 10.25688/2076-9105.2019.35.3.03.
  9. Ефимушкина Е.В., ОБЩИНА СЕСТЕР МИЛОСЕРДИЯ В РОССИИ В ПРЕДСТАВЛЕНИЯХ ОКРУЖЕНИЯ ВЕЛИКОЙ КНЯГИНИ ЕЛЕНЫ ПАВЛОВНЫ.

Господин — это лодка, а слуги — вода: вода лодку на себе держит, а может и опрокинуть.

- Японская пословица