Архитектура Санкт-Петербурга XIX века

Первая половина XIX века – время расцвета русской художественной культуры, получившей мировое признание.

Считается, что в александровскую эпоху русская архитектура достигла своей вершины. В отличие от “екатерининского классицизма”, главным в стиле “александровского классицизма” стало стремление к монументальности, предельной простоте форм, даже аскетизму, созвучным дорическому ордеру Древней Греции. В царствование Александра I в Петербурге была построена значительная часть выдающихся архитектурных сооружений, ставших памятниками архитектуры русского классицизма. Такими сооружениями являются Казанский собор и Горный институт, ансамбль Стрелки Васильевского острова со зданием Биржи и ростральными колоннами, а также Адмиралтейство.

Характерным для “александровского классицизма” было сильное французское влияние, и война с Наполеоном ничуть не изменила художественных пристрастий императора. В дальнейшем стиль “александровского классицизма” в русской архитектуре стал перерастать в ампир. Ампир (“стиль империи”) зародился во Франции и ориентировался на формы искусства императорского Рима.

В России этот стиль после победы России в Отечественной войне 1812 г. отражал новые претензии имперского города, “мировой столицы”. В то же время в России присущие ампиру регламентированность, симметрия, статичность сочетались со смелостью пространственных решений и градостроительным размахом. Декоративные элементы петербургского ампира составлялись в основном из элементов древнеримского военного снаряжения: легионерских знаков с орлами, связок копий, щитов, топоров, пучков стрел. Особая, “державная” мифология, сложная имперская символика составляли, пожалуй, главное в изобразительном искусстве Петербурга.

Главным выразителем идей русского ампира был архитектор Карл Росси (1775-1849), построивший тринадцать площадей и двенадцать улиц в центре Петербурга. Только “россиевскому ампиру” удалось сделать то, что задумал Петр Великий, – создать образ имперского города. Именно трудом архитекторов К.И. Росси, В.П. Стасова, О. Монферрана сложился тот величественный ансамбль центральных площадей Петербурга, который несет в себе черты мировой столицы.

Стиль, который можно назвать “николаевский ампир”, стал последней фазой развития классицизма в русской архитектуре, а середина XIX века – это уже время кризиса классицистической эстетики. Наглядное представление о переломе, происшедшем в стиле русской архитектуры середины XIX века, дают здания, вошедшие в застройку Исаакиевской площади в Петербурге, главное место среди которых занимал, бесспорно, Исаакиевский собор, возведенный по проекту Огюста Монферрана (1786-1858).

Александровская колонна

30 августа 1832 г. посмотреть торжественный подъем Александровской колонны на Дворцовой площади собрались массы народа: они заняли всю площадь, окна и крыша Здания Главного штаба также были заняты зрителями. На поднятие колонны пришел государь и вся императорская семья.

В 1829 г. Николай I объявил открытый конкурс эскизов монумента в память об Александре I. Огюст Монферран — его проект Александровской колонны впоследствии был реализован — сначала предложил установить на площади гранитный обелиск высотой 25 метров. При этом Монферран разработал сразу несколько проектов пьедестала памятника. На одном из эскизов он предлагал украсить пьедестал барельефами Федора Толстого, которые иллюстрировали события Отечественной войны 1812 г., и фигурой всадника, впереди которого летит двуглавый орел, а позади — богиня победы. На другом эскизе он изобразил фигуры слонов, поддерживающих обелиск.

Однако ни один проект обелиска принят не был. Монферрану предложили создать что-то вроде Вандомской колонны в Париже или колонны Траяна в Риме. Как писал архитектор: «Предо мной предстала колонна Траяна как прообраз самого прекрасного, что только способен создать человек в этом роде. Я должен был стараться подойти как можно ближе к этому величественному образцу античности, как это было сделано в Риме для колонны Антонина, в Париже — для колонны Наполеона». У колонны Монферрана тоже было несколько вариантов оформления: кроме эскиза с фигурой ангела архитектор предлагал увенчать обелиск крестом, обвитым змеей, или установить наверху фигуру Александра Невского.

Материал для своего памятника Монферран выбрал заранее: для Александровской колонны использовали гранит из Финляндии. Из одной скалы были вырублены и сама колонна, и камни для ее фундамента — самые большие из них весили более 400 тонн. Их вытесывали на протяжении двух лет — с 1830 по 1832 гг. — в Пютерлакской каменоломне. Там работали около 250 человек, а руководил ими известный каменотес Самсон Суханов.

Перевозка заготовок для обелиска из Финляндии в Петербург была нелегкой задачей. Для транспортировки колонны по воде построили специальный бот «Святой Николай» грузоподъемностью более 1000 тонн. На его борт колонну загружали 600 солдат, при этом они едва не уронили монолит в воду. До Петербурга «Святого Николая» с колонной буксировали два парохода.

При установке колонны использовали инновационные инженерные разработки Августина Бетанкура, которые к тому времени уже были опробованы при строительстве Исаакиевского собора Огюста Монферрана. Здесь фундамент заложили по той же технологии, что и в Исаакии: в дно котлована вбили 1250 сосновых свай, на них положили каменные гранитные блоки. На фундамент поставили монолит весом 400 тонн, который стал основанием пьедестала. Монолит соединили с фундаментом особым раствором — в цемент были добавлены водка и мыло. Благодаря этому монолит можно было двигать, пока он идеально не «сядет». В центр фундамента вмонтировали памятную шкатулку с монетами, отчеканенными в честь войны 1812 г., и закладную доску.

Самой сложной задачей, стоящей перед строителями, была установка колонны. Здесь также пригодились разработки, сделанные Августином Бетанкуром при строительстве Исаакиевского собора. Он сконструировал специальную подъемную систему из строительных лесов, кабестанов — механизмов для передвижения грузов — и системы блоков. Сначала колонну по наклонной плоскости подкатили на специальную платформу и закрепили на ней. Потом стали поднимать канаты, размещенные на вершине лесов. Эту операцию почти 40 минут выполняли около 2500 человек. Николая I настолько впечатлил торжественный подъем, что он воскликнул: «Монферран, вы себя обессмертили!» После установки колонны ее шлифовали, полировали и декорировали — на это потребовалось два года.

Александровская колонна стала самым высоким монументом в мире, выполненным из цельного гранита. Общая высота памятника составляет 47,5 метра, из них почти половина — собственно колонна (25,6 метра). Вес памятника — около 600 тонн. Колонна стоит на гранитном основании лишь под действием собственной силы тяжести, у нее нет никаких специальных опор.

Открытие памятника состоялось 30 августа (11 сентября) 1834 г. и ознаменовало окончание работ по оформлению Дворцовой площади. На церемонии присутствовали государь, царское семейство, дипломатический корпус, стотысячное русское войско и представители русской армии. Оно сопровождалось торжественным богослужением у подножия колонны, в котором принимали участие коленопреклонённые войска и сам император. Затем на площади был проведен военный парад. В нем участвовали полки, отличившиеся в Отечественной войне 1812 г.; всего в параде принимало участие около ста тысяч человек. 

ИСААКИЕВСКИЙ СОБОР

Первый храм был построен для Адмиралтейских верфей, на которых к 1706 г. работало более 10 тысяч человек. Петр I отдал приказание найти подходящее помещение для будущей церкви. Было выбрано здание большого чертежного амбара, который находился на Адмиралтейском лугу, напротив ворот Адмиралтейства. Деньги на перестройку были выделены Канцелярией от строений города, принадлежавшей Адмиралтейскому ведомству. Для возведения церковного шпиля пригласили голландского архитектора Хармана ван Болоса. Здание было деревянным, одноэтажным, простой формы. На крыше располагались колокольня со шпилем и маленький купол с крестом над алтарем. Церковь была заложена в день Святого Исаакия Далматского в 1710 г., в том же году состоялась первая служба. Здесь 19 февраля (1 марта) 1712 г. венчались Петр I и Екатерина Алексеевна.

Первая церковь была разобрана, когда стало ясно, что она слишком мала для быстро развивающегося города. Вторую церковь было решено построить возле Невы, всего в 20 м от берега, там, где позже вместо церкви был воздвигнут памятник Петру I, по другим источникам, церковь была сооружена немного восточнее этого места.

Вторая Исаакиевская церковь, в камне, была заложена в 1717 г., так как первая к тому времени уже обветшала. 6 (17) августа 1717 г. Петр I собственноручно заложил первый камень в основание новой церкви во имя Исаакия Далматского. Вторая Исаакиевская церковь строилась в стиле «петровского барокко» по проекту видного зодчего петровской эпохи Георга Маттарнови. После его кончины в 1719 г. строительство возглавил Николай Гербель. К этому времени уже были исполнены фундаменты. Сохранилось донесение в Канцелярию от строений каменных дел мастера Якова Неупокоева: «По смерти архитектора Маттарнови поручено руководство постройки архитектору Гербелю, который не указывает, что делать, и в строении остановка». Гербель возвел церковные своды, но, после того, как они из-за неудачных проектных решений треснули, руководство строительством было передано Гаэтано Киавери. Церковь достраивал каменных дел мастер Яков Неупокоев. Завершали отделку сначала Киавери (1725-1726), а затем Михаил Земцов (1728).

Церковь была трехнефной, с боковыми притворами и, впервые в России, имела в плане форму латинского креста. Штукатурные фасады были почти лишены декора, боковые притворы членились пилястрами с капителями, их фронтоны украшали карнизы лаконичного профиля. Стены боковых фасадов членились двойными лопатками в четверть кирпича, расположенными между арочными окнами. Окна были остеклены зеркальным ямбургским стеклом — местный завод работал с тех времен, когда эти земли принадлежали Швеции. Под окнами, так же, как и под окнами Кунсткамеры и дворца царицы Прасковьи Федоровны, Гербель устроил ниши. Апсида, притворы, боковые нефы имели сводчатые кирпичные перекрытия. «Восьмерик на четверике», поставленный на перекрестье сводов, венчал восьмигранный купол со звездой. Шпиль на колокольне и купол были построены по проекту ван Болеса в 1724 г. Вальмовая крыша с горизонтальным изломом была покрыта железом по тесу. Длина в плане составляла 28 саженей (60,5 м). Ширина от южных дверей до северных — 15 саженей (32,4 м), в других местах — 9,5 саженей (20,5 м). По облику церковь напоминала Петропавловский собор, это сходство еще более усиливалось благодаря стройной колокольне с часами-курантами в третьем ярусе, привезенными Петром I из Амстердама вместе с часами для Петропавловского собора. Высота шпиля колокольни почти равнялась высоте шпиля башни Адмиралтейства.

26 июня 1733 г. от удара молнии сгорела колокольня, восстановительные работы вел ван Болес. В том же 1733 г. колокольня была отстроена, а в следующем были сделаны и часы для церкви. В мае 1735 г. удар молнии вызвал пожар в церкви, и она серьезно пострадала.

Уже в июне того же года была составлена смета на исправление церкви. На эти цели было выделено две тысячи рублей, а руководить работами был назначен майор Любим Пустошкин. В результате ремонта по проекту и под наблюдением архитектора Пьетро Трезини отстроили заново стены и галереи, вместо железа купол был покрыт медью, а своды заменены каменными. В церкви вновь стали проходить богослужения. Но при производстве работ стало ясно, что из-за осадки грунта храму требуется большие исправления или даже совершенная перестройка. Расположение церкви рядом с Невой (на острове Новая Голландия), берег которой еще не был укреплен, было неудачным — к такому выводу пришла экспертиза архитектора Адмиралтейской коллегии Саввы Чевакинского. Вода из Невы, а также вода, сбрасываемая из «Адмиралтейского дома», подмывала фундамент здания. По одним источникам, Чевакинский констатировал невозможность сохранения здания и церковь решили разобрать и построить новую дальше от берега. По другим, работы по перестройке церкви велись на прежнем месте.

Указом Сената от 15 июля 1761 г. Савве Чевакинскому было поручено проектирование нового здания. Проект не был воплощен, но именно Чевакинскому принадлежит идея переноса церкви дальше от реки — в одном из вариантов место для нее было выбрано там, где находится современный собор.

Екатерина II одобрила идею воссоздания колокольни Исаакиевского собора, но в прежних формах, не принимая во внимание проект Чевакинского, в котором предлагался совершенно иной облик собора. Вскоре Чевакинский подал в отставку. В 1766 г. был издан указ о начале работ на новой строительной площадке, намеченной Чевакинским. Торжественная закладка здания состоялась 8 августа 1768 г., и в память об этом событии была выбита медаль. Новый проект собора был разработан Антонио Ринальди. Здание по замыслу архитектора имело пять сложных по рисунку куполов и высокую стройную колокольню. Стены по всей поверхности облицовывались мрамором. Обстоятельства сложились так, что Ринальди не смог завершить начатую работу. Здание было доведено лишь до карниза, когда после смерти Екатерины II строительство прекратилось, и Ринальди уехал за границу.

Вступивший на престол Павел I поручил архитектору Винченцо Бренне срочно завершить работу. Бренна приступил к работе 1 апреля 1798 г. Поначалу архитектор предполагал следовать проекту Ринальди, но вскоре, из-за отсутствия средств, архитектор был вынужден исказить проект Ринальди. К тому моменту собор был возведен до основания барабанов куполов. Бренне пришлось уменьшить размеры верхней части здания и главного купола и отказаться от возведения четырех малых куполов, а также уменьшить высоту колокольни на один ярус. Мрамор для облицовки верхней части собора был передан на строительство резиденции Павла I — Михайловского замка. Собор получился с искаженными пропорциями, приземистым, со странным сочетанием роскошного мраморного цоколя и кирпичных стен. Это сооружение вызывало насмешки и горькую иронию современников. 30 мая 1802 г. третий Исаакиевский собор был завершен и освящен. Уже вскоре после его постройки сложилось мнение, что здание необходимо перестроить.

В 1809 г. был объявлен конкурс на возведение нового храма. Непременным условием ставилось сохранение трех освященных алтарей существующего собора. Программу конкурса, утвержденную Александром I, составил президент Академии художеств Александр Строганов. В конкурсе приняли участие архитекторы Андреян Захаров, Андрей Воронихин, Василий Стасов, Джакомо Кваренги, Чарлз Камерон и другие. Но все проекты были отвергнуты Александром I, так как авторы предлагали не перестройку собора, а строительство нового. В 1813 г. на тех же условиях опять был объявлен конкурс, и вновь ни один из проектов не удовлетворил императора. Тогда в 1816 г. Александр I поручил приехавшему из Испании инженеру Августину Бетанкуру, председателю только что образованного «Комитета по делам строений и гидравлических работ», заняться подготовкой проекта перестройки Исаакиевского собора. Бетанкур предложил поручить проект молодому архитектору Огюсту Монферрану, незадолго до этого приехавшему из Франции в Россию. Чтобы показать свое мастерство, Монферран сделал 24 рисунка зданий различных архитектурных стилей (впрочем, технически никак не обоснованных), которые Бетанкур и представил Александру I. Императору рисунки понравились, и вскоре был подписан указ о назначении Монферрана «императорским архитектором». Одновременно ему поручалась подготовка проекта перестройки Исаакиевского собора с условием сохранить алтарную часть существующего собора.

В 1818 г. Монферран, следуя указанию Александра I, составил проект, который предусматривал сохранение большей части ринальдиевского собора (алтарной части и подкупольных пилонов). Разборке подлежали колокольня, алтарные выступы и западная стена ринальдиевского собора, сохранялись подкупольные опорные пилоны южной и северной стен. С северной и южной сторон предполагалось возвести колонные портики. Проект собора в этом виде был утвержден императором в 1818 г. Проект Монферрана (в части архитектурной композиции, но не декора здания) представлял собой не оригинальное произведение, а компиляцию, что было в обыкновении у многих, даже самых крупных архитекторов того времени.

Стремясь сохранить собор Ринальди, Монферран предусмотрел увеличение размеров здания только в направлении восток-запад, таким образом, в плане оно стало прямоугольным с соотношением сторон 4 к 7. Четыре новых пилона увеличили ширину здания на ширину поперечного нефа. С учетом же новых портиков в плане получился почти равноконечный крест. Два старых пилона, получивших усиление с западной стороны, и два новых становились опорой для купола. Ринальди запроектировал главу с диаметром, равным стороне квадратного основания, Монферран поставил на то же основание новую главу, диаметр которой равнялся уже диагонали квадрата. Таким образом, барабан новой главы повисал над сводами боковых нефов. Вместе с колоннами, окружавшими барабан, диаметр новой главы был на две трети больше, чем главы ринальдиевской.

Руководство строительством возлагалась на специальную комиссию. Ее председателем был член Государственного совета граф Н.Н. Головин, членами — министр внутренних дел О.П. Козодавлев, министр духовных дел и народного просвещения князь А.Н. Голицын, инженер А. Бетанкур.

26 июня 1819 г. состоялась торжественная закладка нового собора. В 1820 г. Монферран выпустил альбом с 21 гравированной таблицей. Проект снова привлек внимание специалистов. С его резкой критикой вступил архитектор А. Модюи, бывший одним из членов «Комитета по делам строений и гидравлических работ». 20 октября 1820 г. он представил записку в Академию художеств с замечаниями к проекту 1818 г. К записке прилагались чертежи, демонстрирующие ошибки Монферрана. Суть замечаний Модюи, имевших большой резонанс, сводилась к трем основным пунктам: сомнения в прочности фундамента, опасность неравномерной осадки здания и неправильное проектирование купола, размер которого превышал допустимые пределы и возможность обвала купола, опирающегося на разные по времени постройки пилоны. Комитет посчитал, что при сохранении под существующими пилонами старых фундаментов возведение тяжелого каменного купола небезопасно по причине неравномерной осадки.

Узнав о выводах комитета, Александр I поручил ему заняться исправлением проекта, соблюдая при этом условие «сохранения, если так можно, существующих стен, а более того старых и новых фундаментов». Также предписывалось сохранить основные черты проекта Монферрана — пять глав и колонные портики. Решение внутреннего пространства собора, главного купола, освещенности здания предоставлялось на усмотрение комитета. Монферрану разрешалось участвовать в работе на общих основаниях. В этом конкурсе помимо самого Монферрана участвовали архитекторы В.П. Стасов, А.И. Мельников, А.А. Михайлов-старший и другие.

По итогам конкурса Комитет не смог принять никакого решения: проекты были переданы на рассмотрение Александру I. Последний, вероятно, понял, что поставил перед архитекторами неразрешимую задачу, и не дал никаких распоряжений. В работе Комитета наступил перерыв, продолжавшийся до февраля 1824 г., когда появился указ о продолжении проектных работ. Таким образом начался второй этап конкурса на исправление проекта, в котором принял участие и сам Монферран. Он изучил конкурсные проекты и переработал свой, взяв некоторые решения из проектов Михайлова 2-го и Стасова, а также предложил свои идеи, исправляя ошибки прежнего проекта. Императору исправленный проект Монферрана был предоставлен 9 марта 1825 г., он и был утвержден 8 апреля этого же года.

Новый проект Монферрана, исправленный и дополненный, был снова признан лучшим и утвержден Александром I 13 апреля 1825 г.

Работы по сооружению фундамента начались еще в 1818 г., по первому проекту Монферрана. Сложные технические вопросы должен был решать Бетанкур, но, занятый на строительстве других объектов вне Петербурга, он не мог входить во все проблемы, возникающие по ходу строительства. Таким образом, Монферран, не бывший инженером, на которого изначально были возложены авторский контроль за качеством материалов и строительства работ, был поставлен в сложное положение. При устройстве фундамента Монферран применил сплошную кладку, так как считал, что «для фундаментов крупных зданий сплошная кладка предпочтительнее любого другого вида его выполнения, особенно… если здание строится на плоском и болотистом грунте…» Это позволило также лучшим способом связать старый ринальдиевский фундамент с новым и в значительной мере гарантировало здание от опасных последствий осадки.

Вырубку гранитных монолитов для колонн собора вели в каменоломне Пютерлакс недалеко от Выборга. Преимуществами именно этого места для каменоломни были большой запас гранита, близость Финского залива с глубоким фарватером и почтового тракта. Работами на каменоломне вначале руководил купец Самсон Суханов, который участвовал также в работах по созданию Ростральных колонн и Казанского собора. Суханов по договору от января 1819 г. выступал как производитель работ, однако уже в мае этого же года часть подряда на заготовку колонн была передана купцу Шихину. Позднее подряд был полностью отдан Шихину. В сентябре 1820 г. первая колонна для собора была доставлена в Петербург.

Бойка свай, фундаменты под четырьмя башнями, восточным и западным портиками, стилобаты северного и южного портиков были завершены в 1826 г. Следующим этапом строительства было возведение портиков до постройки стен собора. Такое решение архитектора, противоречащее общепринятой практике, обуславливалось сложностью установки гранитных колонн.

Бетанкур еще в 1822 г. спроектировал леса и механизмы для подъема колонн Исаакиевского собора, они не были использованы Монферраном, так как строительные работы были приостановлены. По проекту Бетанкура была создана система механизмов, с помощью которой Монферран установил в 1832 г. Александровскую колонну на Дворцовой площади. Чертежи лесов были выполнены для каждого портика отдельно, подписаны Монферраном, а также архитекторами Глинкой и Адамини, утверждены 15 июня 1828 г.

Первая колонна (крайняя справа в северном портике) была установлена 20 марта 1828 г. в присутствии царской семьи, иностранных гостей, многих архитекторов, специально приехавших для этого торжества, и простых горожан, заполнивших площадь и крыши окрестных домов. Под основание колонны была заложена платиновая медаль с изображением Александра I. Сооружение портиков завершилось к осени 1830 г.

Затем началась постройка опорных пилонов и стен собора. В кирпичную кладку на известковом растворе для большей прочности делались гранитные прокладки и металлические связи различного профиля. Стены и пилоны выкладывались одновременно по всему периметру. Решение Монферрана выполнить кладку пилонов с чередованием рядов из кирпича и тесаного гранита было новаторским, таким образом создавалась «идеальная опорная конструкция».

Толщина стен составляла от 2,5 до 5 м. Толщина наружной мраморной облицовки составляла 40-50 см, внутренней — 15-20 см. Она выполнялась одновременно с кирпичной кладкой, с помощью железных крючьев (пиронов), вставленных в специально высверленные для этого отверстия. Для устройства кровли были изготовлены стропила из кованого железа. Внутри южной и северной стен устроили вентиляционные галереи. Для естественного освещения собора над галереями аттика сделали световые галереи.

В 1836 г. возведение стен и пилонов было завершено и началось сооружение перекрытий. Построенные кирпичные своды имеют толщину от 1,1 до 1,25 м и опираются на шесть пилонов. Помимо конструктивных кирпичных сводов были еще сделаны декоративные, представлявшие собой железный каркас, покрытый металлической сеткой и облицованный искусственным мрамором. Между декоративными и конструктивными сводами оставлено пространство высотой в 30 см. Такое двойное перекрытие сводов является характерной особенностью собора, не встречавшейся ранее в других церковных сооружениях России и Западной Европы.

В 1837 г., когда было завершено основание купола, началась установка 24 верхних колонн. Колонны поднимались наверх по наклонному настилу — системе аркбутанов, которые опирались с одной стороны на основание колоннады, с другой — на стены и пилоны. Подъем велся с помощью специальных тележек. Для поворота колонн использовались приспособления из двух чугунных кругов, в борозду нижнего из которых вставлялись шары.

Следующим этапом строительства собора было сооружение купола. Монферран стремился максимально облегчить купол без потери прочности. Для этого он предложил сделать его не кирпичным, как было предусмотрено проектом 1825 г., а полностью металлическим. Расчеты купола выполнил инженер П.К. Ломновский. Отливка металлоконструкций купола проводилась на заводе Чарльза Берда. При этом было использовано 490 тонн железа, 990 тонн чугуна, 49 тонн меди и 30 тонн бронзы. Купол Исаакиевского собора стал третьим куполом в мире, выполненным с применением металлических конструкций и оболочек (после башни Невьянского завода на Урале, построенной в 1725 г., и купола Майнцского собора — в 1828 г.). Образцом послужил купол лондонского Собора Святого Павла, спроектированный Кристофером Реном. Но Монферран, заимствовав конструкцию, выполнил ее из других материалов.

Золочение куполов собора в 1838-1841 гг. проводилось методом огневого золочения. В процессе получили отравление парами ртути и скончались 60 мастеров. По сообщениям современников, от 60 до 120 человек (вероятно, имелись в виду не только работы по золочению купола, но и золочение деталей интерьера), погибли от ртутного отравления при строительстве собора. Впоследствии золочение не очень больших деталей проводилось безопасным методом гальванопластики. Всего в строительстве собора приняло участие 400000 рабочих — государственных и крепостных крестьян. Судя по документам того времени, около четверти из них умерло от болезней или погибло в результате несчастных случаев. Общие затраты на строительство составили свыше 23 млн. рублей серебром.

К 1842 г. здание собора было в основном окончено, начались работы по оформлению, продолжавшиеся шестнадцать лет. Длительный срок строительства собора (40 лет) современники Монферрана объясняли тем, что некий прорицатель предсказал архитектору смерть сразу после окончания строительства Исаакиевского собора. Поэтому архитектор не спешил со строительством. Монферран действительно прожил чуть меньше месяца после освящения собора.

В процессе проектирования внутреннего убранства собора Монферран совершил три поездки в Западную Европу, чтобы изучить на месте разные типы интерьеров храмов. В 1842 г. он посетил Флоренцию и Рим, внимательно изучал собор Святого Петра в Ватикане. В 1845 г. был в Карраре, Генуе и снова во Флоренции и Риме. В 1851 г. — в Карраре, где наблюдал за изготовлением мраморных деталей для Исаакиевского собора. Во время заграничного путешествия 1842 г. Монферран, помимо Италии, посетил Лондон и Париж (ради изучения интерьеров собора Святого Павла и церкви Святой Женевьевы).

Работы над оформлением интерьера начались в 1841 г., в них приняли участие знаменитые художники (Федор Бруни, Карл Брюллов, Иоганн Конрад (Кондрат) Дорнер, Иван Бурухин, Василий Шебуев, Франц Рисс) и скульпторы (Иван Витали, Петр Клодт, Николай Пименов). Руководство живописными работами было возложено на ректора Петербургской Академии художеств профессора В.К. Шебуева, проект декора и общая концепция росписей разрабатывались Монферраном, рассматривались Синодом и утверждались императором.

Одной из главных проблем стал выбор техники исполнения живописных панно. По первоначальному предложению Кленце (с ним был согласен Николай I), росписи собора должны были выполняться в технике энкаустики. Однако Бруни, привлеченный к обсуждению способа исполнения будущих росписей, после консультаций с Кленце, прошедших в начале 1842 г. в Мюнхене, сделал доклад, в котором указал, что эта техника живописи совершенно непригодна для климатических условий Петербурга. Опираясь на мнение реставратора Валати, Бруни высказался за масляную живопись на холсте, обрамленную медными рамами с дном. Монферран также склонялся в пользу масляной живописи. В это же время по подсказке Монферрана П. Кривцовым был составлен доклад о желательности учредить русское мозаичное производство, которое не было поддержано Академией художеств. Однако 12 августа 1845 г. Николай I «повелел прекратить писание икон для Исаакиевского собора на трудно поддававшихся изготовлению медных досках, приказал писать на холстах и постановил „учредить мозаичное заведение для изображения после сих икон мозаикою“».

Согласно распределению работ, Брюллов должен был расписать главный купол (самая большая композиция площадью 800 квадратных метров) и паруса в центральном нефе, Бруни — коробовый свод и аттик главного нефа, Дорнер — 12 икон, содержащих 28 изображений, для боковых частей большого иконостаса[90], Басин — приделы Александра Невского и св. Екатерины. Западная часть собора была отведена под сюжеты на темы из Ветхого завета, восточная — эпизодам из жизни Христа.

Высокая влажность в помещении собора препятствовала созданию грунта, стойкого к неблагоприятным внешним воздействиям. Стену под роспись штукатурили, зачищали пемзой, нагревали жаровнями до 100-120 градусов и наносили на нее несколько слоев мастики. Невысокое качество основы для живописи стало причиной того, что в некоторых случаях ее приходилось удалять, а художникам заново переписывать картины. В отдельных местах грунт отставал от штукатурки. Устойчивый состав был создан только в 1855 г., за три года до завершения живописных работ в соборе.

Так как в соборе из-за перепада температур, высокой влажности и отсутствия вентиляции сложились неблагоприятные условия для сохранения росписей в первозданном виде, при декорировании внутренних помещений с 1851 г. было решено (на этом настоял император Николай I) для оформления интерьера использовать мозаику. Смальта для Исаакиевского собора производилась в мозаичной мастерской Академии художеств; 7 декабря 1864 г. на 3-й линии Васильевского острова, в специальном здании, появилось учреждение, позже названное Императорским мозаичным отделением, которым руководил Ю.П. Бонафеде. Мозаикой заменили картину С.А. Живаго «Тайная вечеря», росписи парусов главного купола, аттика («Поцелуй Иуды», «Се человек», «Бичевание», «Несение креста» Басина) и пилонов. Мозаичные картины собора экспонировались на лондонской Всемирной выставке 1862 г., где получили высокую оценку.

Проект монументально-скульптурного оформления экстерьера (четыре барельефа на фронтонах и скульптура по их углам, скульптура аттика и балюстрады купола, барельефы дверей в нишах портиков) был разработан Монферраном в 1839 г. Изобразительная программа была предложена Олениным уже в 1834 г., она была воплощена с некоторыми изменениями. Оленин и скульптор П. Свинцов предлагали привлечь для работы над наружным скульптурным убранством отечественных мастеров. Однако по желанию Николая I два фронтона (северного и восточного портиков) исполнил французский скульптор Лемер. Его работа, по мнению современников, а позднее и исследователей, была не очень удачной, два барельефа других портиков выполнил И. Витали, произведения которого случайно увидел Монферран во время своей поездки в Москву. Фронтоны портиков отливались на заводе Берда в 1840-1845 гг. Статуи 12 апостолов (Витали) венчают фронтоны — три из них — для северного портика — были исполнены гальванопластическим методом на заводе герцога Лейхтенбергского.

Балюстраду купола украшают двадцать четыре статуи ангелов (И. Герман, 1839-1840), держащие различные символы и атрибуты. Моделями для их фигур послужили отливки с античных статуй из Академии художеств.

Наружные двери собора (проект Монферрана, утвержденный 1840 г., создан под влиянием ворот Л. Гиберти для флорентийского Баптистерия Сан-Джованни) поручены по контракту 1845 г. И. Витали (помогали скульпторы Р.К. Залемана и А.Н. Беляева). Изготовлены по желанию императора Николая I гальванопластическим методом, руководство процессом (на заводе герцога Лейхтенбергского) было поручено изобретателю метода академику Б. Якоби.

Торжественное освящение собора состоялось в 1858 г., 30 мая, в день памяти преподобного Исаакия Далматского, в присутствии императора Александра II и членов императорской семьи. Были выстроены войска, которых император приветствовал перед началом чина освящения, которое возглавил митрополит Новгородский и Санкт-Петербургский Григорий (Постников). На Петровской и Исаакиевской площадях были устроены трибуны для народа; соседние улицы и крыши ближайших домов были переполнены людьми.

Огюсту Монферрану повезло: в отличие от многих его великих коллег он увидел свое творение завершенным. Скончался архитектор в Санкт-Петербурге спустя месяц после открытия собора.


ЗАВЕЩАНИЕ МОНФЕРРАНА

Согласно петербургской легенде, архитектор Монферран хотел быть похороненным в возведенном по его проекту Исаакиевском соборе и обозначил это желание в завещании. Но так ли это?

Фактически единственным (относительно достоверным) источником информации о желании О. Монферрана быть похороненным в Исаакиевском соборе является письмо Ж. Дантеса. Отмеченное Дантесом в 1835 г. желание архитектора покоиться в Исаакиевском соборе пропало во второй половине 1830-х гг. При этом, в отсылаемых во Францию письмах своему другу Антуану Фавару Монферран неоднократно подчеркивал стремление вернуться на родину. Так, в ноябре 1836 г. зодчий писал: «Я несчастлив, я страдаю; воздух, которым я дышу, не мой, и чем более я старею, тем более я чувствую необходимость вновь увидеть Отечество, обнять горсть моих старых товарищей, увидеть Францию, мой Париж, который для меня то же самое, что и для вас, и который я не видел 20 лет».

Спустя еще два года, в 1843 г., когда уже было начато оформление интерьера собора, Монферран в письме А. Фавару выражал надежду вскоре завершить возведение храма и ясно обозначил свое желание навсегда вернуться во Францию: «…работы, которыми я так активно занимаюсь, будут закончены через три года. Да, в три года, Божьей милостью, я завершу этот памятник и смогу отправиться отдыхать от трудов к старым друзьям и окончить свои дни на моей дорогой Родине». Несмотря на то, что по истечении трех лет работы по созданию внутреннего убранства собора все еще продолжались, Монферран от своего намерения в конечном итоге вернуться во Францию не отказывался.

В своем новом завещании, составленном 10 (22) октября 1851 г. и заверенном французским посланником в Санкт-Петербурге Цезарем Фаменом, архитектор не упомянул о своем желании покоиться в Исаакиевском соборе.

В чем причина отказа зодчего от первоначально выбранного места своего погребения? Известно, что западноевропейские зодчие Нового времени зачастую находили последнее пристанище в возведенных по их собственным проектам храмах (К. Рен в соборе Святого Павла в Лондоне, Ж.-Ж. Суффло в здании Пантеона (церкви Святой Женевьевы) в Париже). В 1835 г. в Исаакиевском соборе еще существовала запроектированная нижняя церковь (крипта), которая могла рассматриваться как подходящее место для захоронения4. К 1851 г. крипты уже десять лет как не было, после перепланировки подвалов собора в 1841 г. Монферран вынужден был отказаться от мысли упокоиться в своем детище.

По воспоминаниям А.В. Старчевского, перед самой смертью О. Монферран вновь выразил желание обрести вечный покой под сводами уже освященного Исаакиевского храма: «За некоторое время перед смертью Монферран изъявил желание быть похороненным в Исаакиевском соборе, то есть воровски, где-нибудь в подвалах собора; но это его желание не было исполнено. Если бы Монферран был истинный католик, какими остались до сих пор французские дворяне, он бы не пожелал быть похороненным в иноверческом храме; но окрещенный в купели французской революции XVIII в., он остался совершенно индифферентным в делах веры, как и все французы новейшей генерации – дети XIX столетия. А что у него было это предсмертное желание, – доказательством служит то, что за отказом дать его останкам место в Исаакиевском соборе, он все-таки распорядился, чтобы при выносе его тела из дома в католический собор Св. Екатерины на Невском проспекте гроб его по пути был обнесен вокруг Исаакиевского собора, что и было исполнено».

До конца XX столетия считалось, что могила Монферрана утрачена. Однако в 1993 г. В.К. Шуйский сообщил, что она обнаружена искусствоведом Б.Н. Лосским на Монмартрском кладбище в Париже. Б.Н. Лосский полагал, что обнаружил «своего рода семейный мавзолей Рикар де Монферранов».

Пока официально никаких делопроизводственных документов о захоронении архитектора Огюста Монферрана на Монмартрском кладбище не опубликовано. А значит, мифы, связанные с его именем и не опровергнутые документами, останутся жить.

АНИЧКОВ ДВОРЕЦ

Начал строиться в 1741 г. по указу императрицы Елизаветы Петровны, только что взошедшей на престол в результате очередного переворота. Проект разноэтажного здания в виде растянутой буквы «Н» был создан одним из первых архитекторов новой столицы Михаилом Земцовым, однако тот скончался в 1743 г. Завершал строительство дворца по проекту Земцова Бартоломео Растрелли.

В это время Фонтанка служила окраиной города, а Невский проспект был еще просекой. Таким образом, дворец должен был украсить въезд в столицу. От Фонтанки к дворцу был прорыт специальный канал, завершавшийся у входа небольшой гаванью. Отсюда и необычное положение дворца, стоящего к Невскому проспекту боком. Построенный дворец, напоминавший с устроенным рядом садом, фонтанами, цветниками Петергоф, Елизавета подарила своему фавориту Алексею Разумовскому. Впоследствии дворец неоднократно выступал в качестве подарка, обычно на свадьбу. После восшествия на престол Екатерина II, выкупив его у брата Разумовского — Кирилла, сочла более всего уместным подарить его также своему фавориту графу Григорию Потемкину. К подарку были присовокуплены 100 тыс. рублей на обустройство дворца «по вкусу». В итоге дворец был переделан в 1776-1778 гг. архитектором И.Е. Старовым в стиле классицизма, поэтому характерная для барокко разноэтажность постройки была уничтожена, лепнина исчезла, гавань засыпана.

В конце XVIII века дворец был откуплен в казну, некоторое время в нем находился Кабинет Его Императорского Величества, для которого впоследствии на набережной Фонтанки перед дворцом архитектором Кваренги было построено два отдельных корпуса, которые закрыли обзор дворца с Аничкова моста. В 1809 г. Александр I подарил дворец своей любимой сестре великой княгине Екатерине Павловне как приданое на свадьбу с принцем Георгом Ольденбургским. Когда в 1816 г. та повторно вышла замуж и уехала из России, дворец опять был выкуплен в казну.

В следующем, 1817 г. Александр I подарил дворец на бракосочетание своему брату Николаю Павловичу, будущему Николаю I. Реконструировать усадьбу Аничкова дворца поручили председателю Комитета строений и гидравлических работ А. Бетанкуру. К проектированию привлекли архитекторов А.К. Модюи и К.И. Росси, состоявших на службе в Комитете строений.

Весной 1816 г. К. Росси получает от Бетанкура предложение реконструировать усадьбу Аничкова дворца. Росси перепланировал некоторые интерьеры дворца и пристроил с юга дугообразный «сервизный корпус». Также Росси разработал около двадцати вариантов генерального плана преобразования усадьбы Аничкова дворца. Однако Александр I утвердил проект, представленный А. Модюи. Модюи включил дворец с прилегающим садом в ансамбль площади Александринского театра (ныне площадь Островского): он соорудил ограду вокруг дворцового сада и спроектировал на его западной стороне два одноэтажных павильона.

После восшествия на престол и переезда в Зимний дворец Николай переселялся сюда на время поста, здесь же проводились придворные балы. Когда Зимний дворец реконструировался после пожара 1837 г., императорская семья переехала в Аничков и проживала в нем некоторое время. После смерти императора в 1855 г. дворец был переименован в «Николаевский», однако название не прижилось. Во дворце воспитывался и сын императора Александр, будущий Александр II, одним из его учителей был друг Пушкина поэт Василий Жуковский, который имел во дворце собственную квартиру. Он же обучал русскому языку императрицу Александру Федоровну.

В 1841 г. Николай подарил дворец, опять же на свадьбу, сыну Александру, а тот через четверть века — также на свадьбу сыну, будущему Александру III.

После революции здесь недолгое время просуществовал музей города, в 1925 г. он был закрыт, а 12 февраля 1937 г. в этом здании открылся Ленинградский Дворец пионеров, ныне Дворец творчества юных и Аничков лицей.

Семья Николая I в Аничковом дворце

Как не единожды говорил и писал Николай I, для него Аничков дворец остался местом, где прошли его самые счастливые годы с 1817 по 1825 гг. Александра Федоровна вспоминала слова своего супруга: «Если кто-нибудь спросит, в каком уголке мира скрывается истинное счастье, сделай одолжение, пошли его в Аничковский рай».

Позже император, конечно, выкраивал время, для того чтобы несколько зимних недель пожить в любимом дворце, но с 1826 г. главным домом для него стал Зимний дворец.

Зимний сезон 1818-1819 гг. стал для молодой четы Николая и Александры первым, положив начало многим традициям Аничкова дворца.

Если говорить о повседневности, то к 1818 г., по словам Александры Федоровны, сложился «наш маленький аничковский Двор». При этом в него входили не только штатные придворные, но и близкие к молодой семье люди. Например, с осени 1817 г. частый гость в Аничковом дворце – В.А. Жуковский, который обучал Александру Федоровну русскому языку. В его дневниках постоянно встречаются упоминания о визитах в Аничков или другие дворцы: «Утро у великой княгини. Я немного опоздал, и мне как будто был выговор… Она не выучила своей басни и с большим горем рассказывала мне, что ей было некогда… (3 ноября 1817 г.); «Урок мой был очень приятен: в моей ученице час от часу открываю более милых, непорочных прелестей в сердце. Душа откровенна до младенчества: ум прекрасный, но еще не напуганный опытом» (6 ноября. 1817 г.); «Поутру у великой княгини» (5 сентября 1819 г.). Годы спустя, Александра Федоровна с ностальгией вспоминала: «По утрам я брала уроки у Жуковского или урок музыки и пения и писала письма в Берлин, имея обширную корреспонденцию, и с особым нетерпением ожидала весны, чтобы возвратиться в деревню».

Среди людей, близких к великокняжеской семье, следует упомянуть Сесиль (Цецилию) Фредерикс, уроженку Пруссии, выросшую при берлинском Дворе. Дочь Николая I великая княгиня Ольга Николаевна вспоминала, что: «Мама знала ее со своих девичьих времен. В день ее свадьбы ее муж был произведен в адъютанты Папа, и они вместе жили в Аничковом. Почти всегда в ожидании очередного ребенка, она проводила свои вечера с Мама, в то время как мужья занимались верховой ездой или военными разговорами. Когда Фредерикс получил полк, они должны были переселиться в одну из казарм Московского полка».

Кроме семьи П.А. Фредерикса в усадьбе Аничкова дворца довольно долго жила семья флигель-адъютанта Владимира Федоровича Адлерберга, друга детства Николая Павловича, которого он в дневнике называет детским прозвищем Флам. В.Ф. Адлерберг женился спустя две недели после свадьбы Николая и Александры и три молодые семьи (Николая Павловича, Фредериксов и Адлербергов) практически одновременно въехали в свои квартиры в Аничковом дворце.

Таким образом, в Аничковом дворце собирался круг близких к великокняжеской чете людей. Александра Федоровна много музицировала, великий князь Николай Павлович пел народные песни, много рисовал под руководством художника А.И. Зауервейда, сочинял военные марши. Естественно у Александры Федоровны имелся круг близких к ней дам, которых она охотно принимала: «…у жены, чай в залах, Кутузовы с дочерью, г-жа Адлерберг с дочерью и внучками, потом Гагарины, Храповицкий, Пашков, мои, девицы, дети, в последнем зале фокусник Боско, очень ловкие штучки, попрощался с женой», – записал в дневнике Николай Павлович 25 марта 1824 г.

Императрица Александра Федоровна, вспоминая о первых годах жизни, писала, что ее супруг «чувствовал себя вполне счастливым, впрочем, как и я, когда мы оставались наедине» в роскошных апартаментах подаренного им на свадьбу Аничкова дворца. B.A. Жуковский, который был частым гостем в Аничковом дворце, писал, что: «…ничего не могло быть трогательнее видеть вел. кн. в домашнем быту. Лишь только переступал он к себе порог, как угрюмость вдруг исчезала, уступая место не улыбкам, а громкому, радостному смеху, откровенным речам и самому ласковому обхождению с окружающими… Счастливый юноша… с доброю, верною и прекрасною подругой, с которой он жил душа в душу, имея занятия, согласные с его склонностями, без забот, без ответственности, без честолюбивых помыслов, с чистой совестью, чего не доставало ему на земле?».

К 1822 г. в семье появилось двое детей— Александр (1818 г.) и Мария (1819 г.), быт устоялся, к названиям гостиных и залов Аничкова дворца привыкли.

Рабочий день великого князя в Аничковом дворце до 1826 г. проходил по устоявшемуся алгоритму. Вставал будущий император в разное время: от 7.30 до 9.30, поскольку жестких служебных обязанностей у него тогда еще не имелось. Работа начиналась со встречи со служащими резиденции, включая врача и адъютантов. Затем великий князь выезжал из резиденции. Это мог быть путь к Разводной площадке Зимнего дворца, где проходил ежеутренний развод караулов. Это могла быть инспекционная поездка к гвардейским саперам в Инженерную школу. В течение дня Николай Павлович в обязательном порядке посещал (иногда несколько раз) Зимний дворец, где встречался с «Ангелом» – Александром I, и «Матушкой» – императрицей Марией Федоровной. К обеду Николай Павлович возвращался домой, где обязательно посещал комнаты детей, а затем поднимался на половину супруги. Именно так, сначала к детям, затем к супруге. Они обедали, часто спали вместе после обеда, а затем, во второй половине дня, начиналась семейная и светская жизнь во всем ее разнообразии: визиты к родственникам, прием гостей, игры с детьми, прогулки по Петербургу, театр, балы и прочее.

В молодые годы Николай Павлович довольно часто музицировал: «…втроем во дворец к Императору. Пел, к императрице» (6 января 1822 г.); «играл на фортепиано» (14 августа 1822 г.); «у жены, за фортепиано, рисовал» (24 августа 1822 г.). Судя по тому, что 15 октября 1822 г. он записал «…учился играть на фортепиано», великий князь не был доволен своей музыкальной квалификацией, но, тем не менее, 29 марта 1823 Николай Павлович не только слушает «концерт на кларнете Бреннера», приехавшего из Мюнхена, но и аккомпанирует ему на клавесине.

Естественно, очень много места в записях будущего императора занимала его супруга – Александра Федоровна. Они вместе обедали и ужинали, записи «обедали вдвоем» и «ужинали вдвоем» повторяются постоянно – это их семейный уклад, когда супруги могли остаться наедине и обсудить любые вопросы без лишних ушей.

Именно в Аничковом дворце Александра Федоровна 30 августа 1822 г. родила свою вторую дочку – Ольгу. Как следует из письма Александра I (26 сентября 1822 г.) к сестре Марии Павловне, роды случились преждевременными: «Вы, любезная Сестрица, должно быть, не знали, судя по дате Вашего письма, о преждевременности благополучных родов Александрин. Несмотря на такую поспешность, только что родившийся маленький человечек чувствует себя хорошо и обещает стать со временем красавицей, мне бы хотелось, чтобы она была такой же милой, как и Ее Сестрица».

Следует упомянуть, что для маленьких детей, росших в Аничковом дворце, из Царскосельской императорской фермы на зиму доставляли корову с кормами для того, чтобы у маленьких великих князей и княжон всегда было парное молоко.

Николай Павлович выезжал из дворца с женой на прогулки: «гулял в карете с женой», «ездил на прогулку в карете, потом пешком с женой, мартовская погода» (17 января 1822 г.); «прогуливался с женой в ландо и пешком» (18 марта 1822); «прогуливался с женой в карете, погода мерзкая» (21 марта 1822).

Изредка во время прогулки супруги делали покупки: «С женой по железной лестнице в придворную церковь, потом гулять пешком и в английский магазин, вернулись в карете к детям» (21 марта 1824 г.); «по дороге заехал в Английский магазин за бирюзой… жена в саду, иду к ней» (13 апреля 1822 г.).

Очень большое место в жизни молодых супругов занимали дети. Детские комнаты находились на первом этаже Аничкова дворца, окнами в сад. Николай Павлович в течение дня постоянно заходил к детям, стараясь не только проводить с ними время, но и играть. Надо сказать, что Николай Павлович до конца жизни сохранил эту симпатичную черту – постоянное общение с собственными детьми и внуками, выкраивая время для совместных игр и прогулок, и даже мог покормить с ложечки крохотную внучку. Для непростых семейных отношений, предшествующих Романовых это было беспрецедентно.

Комнаты маленьких детей в Аничковом дворце были заполнены игрушками, как обычными, так и императорского уровня. Например, когда в 1838 г. умерла воспитательница великих князей Николая и Михаила Николаевичей англичанка Коссовская, то хозяйственники организовали приемку драгоценных вещей по описи. Николаю тогда шел 7-й, а Михаилу 6-й год. В списке, среди многого прочего, значились два ордена Св. Андрея Первозванного, два креста и две звезды этого ордена. Также в комнатах мальчиков хранились две золотых медали «Блаженной памяти императрицы Марии Федоровны». Наряду с этими взрослыми вещами имелись и вещи совершенно детские, такие как «побрякушка золотая, украшенная алмазами» и «детский серебряный барабан и барабанная палка».

Изредка в Аничков дворец заезжала супруга Александра I – императрица Елизавета Алексеевна. При этом она, похоронившая двух дочерей, прежде всего шла в детские комнаты: «…к детям, Моден, играл, к жене с детьми, Ольга, все трое у меня на коленях, уходят, старуха уходит, Императрица» (4 сентября 1822 г.); «прибыл, к детям, Ольга меня узнает, к жене, к себе…у детей, играл…Императрица, удивлен» (16 января 1823 г.). Это «удивлен», появилось, конечно, не на пустом месте. И о глубокой неприязни со стороны Елизаветы Алексеевны к семье Николая Павловича супруги были прекрасно осведомлены. Но при всем своем неприязненном отношении к Николаю и Александре, императрица Елизавета Алексеевна в целом по-доброму относилась к их детям.

С апреля 1824 г. действительный статский советник В.А. Жуковский занял должность наставника подраставших детей великокняжеской четы: «…вернулся к себе, к детям на урок Жуковского с Мэри… к Саше, Жуковский экзаменует, большой прогресс, желание учиться, первые уроки геометрии» (21 ноября 1824 г.). Официально Жуковский занимает должность воспитателя, спустя год, с 16 апреля 1825 г., с жалованьем 2000 руб. в год.

Читая дневниковые записи Николая Павловича, складывается впечатление, что Александр I очень тепло относился к семье младшего брата. Судя по всему, император, фактически не имевший семьи, любил бывать в Аничковом дворце. Он регулярно заходил к младшему брату, непременно бывая на половине его детей. Александра Федоровна упоминала, что «Император Александр… проявлял братскую доброту к Николаю и ко мне; он заходил к нам довольно часто по утрам, и его политические разговоры были в высшей степени интересны».

Периодически Александр I оставался на завтраки и обеды в Аничковом дворце: «Император, обедали втроем, очень весел, говорил о Константине, о Шуваловой, о детях, шалун у камина, работал с ним, до 3-х, ушел через [комнаты] детей» (16 января 1822 г.); «Император, завтракали вместе, уходит» (26 марта 1822 г.); «Пошел в церковь, закончилось, вышел, Моден, потом Император, объяснение с ним и женой, доброе, завтракал, уходит» (28 марта 1822 г.); «Император, говорил и завтракал» (11 апреля 1822 г.); «Ангел, иду его встречать, поднялся, обедали втроем» (5 апреля 1823 г.); «потом Ангел, надел мой сюртук, обедали вчетвером, много смеялись» (24 декабря 1823 г.).

Периодически семейные обеды проходили в Аничковом дворце, на которые собирались все Романовы: «семейный обед у нас, отобедали, Император переоделся у меня и отправился в Царское Село… к Матушке» (17 апреля 1822 г.); «обедали вдвоем у окна, Матушка, иду встречать, хочет у нас обедать, поднялся устроить… обедали втроем» (18 ноября 1825 г.).

Иногда родственники шли в Аничков дворец буквально чередой, друг за другом: «вернулся, Михаил, уходит, Император, уходит, Матушка, уходит» (23 марта 1822 г.); «Ангел, говорил, Матушка, уезжает, он тоже» (14 апреля 1822 г.); «Ангел, говорил, уходит… Матушка и Нелидова, говорил, уходит» (29 июля 1822 г.); «к жене, Матушка, иду ее встречать… Михаил, обедали впятером, много смеялся» (15 декабря 1822 г.); «у жены, пил чай, Матушка, спустился к детям, дурачества, Матушка уходит вместе с Нелидовой, провожаю ее» (31 декабря 1822 г.); «Ангел и Матушка, к детям, спустился, Ангел уходит, потом Матушка, провожаю ее» (27 января 1823 г.).

Видимо, в основу этих взаимоотношений легли не только родственные теплые чувства, но и то, что в 1823 г. Александр I окончательно определился с преемником.

Относительно стабильная и спокойная жизнь семьи великого князя Николая Павловича в Аничковом дворце закончилась 22 ноября 1825 г., когда в Зимнем дворце получили известия о болезни Александра I. После этого Николай несколько дней провел в Зимнем дворце, отмечая, что «спал одетым» (26 ноября 1825 г.). Наконец, 27 ноября 1825 г. он записал в дневнике: «В библиотеке моего Отца, Милорадович, вижу по его лицу, что все пропало, все кончено, что нашего Ангела нет больше на этой земле! – конец моему счастливому существованию, что он для меня создал! Его службе, его памяти, его воле я посвящаю остаток моих дней, все мое существо, помоги мне Господь и дай мне его в Ангелы-хранители».

Фактически с этого дня Николай и Александрин переселились в Зимний дворец, но дети продолжали оставаться в Аничковом дворце.

14 декабря 1825 г. Николай I отправил своего адъютанта А.А. Кавелина в Аничков для того, чтобы немедленно перевезти детей в Зимний дворец. Великая княгиня Ольга Николаевна, вспоминала: «14 декабря мы покинули Аничков дворец, чтобы переехать в Зимний, входы которого можно было лучше защищать в случае опасности. Я вспоминаю, что в тот день мы остались без еды, вспоминаю озадаченные лица людей, празднично одетых, наполнявших коридоры, Бабушку с сильно покрасневшими щеками». Примечательно, что сначала из Аничкова в Зимний дворец перевезли трех дочерей царя, проверяя безопасность маршрута. Только после этого в императорскую резиденцию, отдельно, в простой наемной карете, перевезли наследника – великого князя Александра Николаевича и его воспитателя К.К. Мердера. Этот шаг с наемной каретой должен был защитить наследника от возможного покушения.

Так 14 декабря 1825 г. закончилась жизнь семьи великого князя Николая Павловича в Аничковом дворце и началась жизнь семьи императора Николая I в Зимнем дворце. При этом с 1825 г. Аничков дворец официально стал именоваться «Собственным Его Императорского Величества Дворцом».

В последующие годы семья Николая I время от времени жила в Аничковом дворце, куда переезжала из Царскосельского Александровского дворца в октябре-ноябре, возвращаясь в Зимний дворец к Николину дню – 6 декабря – тезоименитству Николая I, начиная сезон больших зимних балов. Ольга Николаевна вспоминала, что: «Осенью мы жили в Аничковом, там мои Родители находили снова тихий покой своей молодости, который они так любили, вне всякого этикета. Часто, после утомительных дней приемов и маскарадов, они уезжали туда, чтобы быть вдвоем. Страстную Неделю они проводили всегда в Аничковом. Там и мы все готовились к исповеди и Причастию».

Мемуаристы оставили воспоминания о пребывании семьи Николая I в Аничковом дворце после 1826 г. Например, Долли Филькельмон записала в дневнике 10 ноября 1833 г.: «Позавчера была в Аничковом дворце в будуаре Императрицы. Я оставалась у нее долго, и мне просто не верилось, что предо мной Государыня, я постоянно поддавалась соблазну видеть в этом очаровательном создании только добрую, милую и обычную смертную женщину!». Этот порядок переездов из резиденции в резиденцию поддерживался вплоть до декабря 1837 г., т. е. до пожара, в котором Зимний дворец погиб, а семья Николая I на два года вернулась в свой Аничков дворец.

Так как Зимний дворец выгорел до обугленных стен, семья обустраивалась в Аничковом дворце надолго. В этот день Николай I в своем кабинете Аничкова дворца принимал доклады силовиков: военного министра А.И. Чернышова; начальника III Отделения СЕИВК А.Х. Бенкендорфа; военного генерал-губернатора графа П.К. Эссена и коменданта Петропавловской крепости П.П. Мартынова.

Зимний дворец, конечно, любили, но не меньше любили и Аничков. Очень тепло и подробно об этом времени вспоминала Ольга Николаевна: «Мы опять оказались сбитыми в тесную кучу в любимом гнезде нашего детства Аничковом дворце. Это был счастливейший период моей юности. Мы жили как в русской поговорке: в тесноте, да не в обиде».

Как упоминает Ольга Николаевна, зима 1837-1838 г., проведенная в стенах Аничкова дворца, стала «последней светской зимой для моих Родителей». По ее воспоминаниям, в эту зиму прошло «примерно двадцать балов». Большая часть этих балов прошли во дворцах петербургской аристократии, поскольку Аничков дворец был слишком мал для привычных масштабных зимний балов. Поэтому светская жизнь в 1838-1839 гг. переместилась из парадных залов анфилад Зимнего дворца в гостиные дворцов петербургских аристократов и огромный зал Дворянского собрания, построенного к 1839 г.

8 ноября 1839 г. семья Николая I вернулась из Аничкова в восстановленный Зимний дворец. С этого времени Аничков дворец начал постепенно запустевать. В нем, конечно, еще проводились аничковские балы, ставились домашние спектакли, но уже не было той атмосферы беззаботного веселья, которая царила в его стенах до 1837 г. Дети вырастали, родители начали болеть, и Аничков дворец вступил в «пору зрелости».

На очень короткое время Аничков дворец ожил в начале 1844 г., когда в конце Великого поста в него переехала вся семья Николая I, чтобы, по традиции, приготовиться к Причастию. Постепенное «угасание жизни» в Аничковом дворце продолжалось вплоть до 1857 г., когда Александр II расформировал Придворную контору резиденции, сократив ее штат до минимума. Вновь Аничков дворец «помолодел» в середине 1860-х гг., когда опять стал домом для молодой семьи.

После смерти в феврале 1855 г. Николая I в Зимнем дворце его личные комнаты в Аничковом дворце довольно долгое время сохранялись как мемориальные, по образцу и подобию мемориальной половины императора в Зимнем дворце. Но время и обстоятельства брали свое, и комнаты дедушки-императора внуки постепенно вводили в повседневный оборот. Начало этому процессу было положено в 1864-1865 гг., когда дворец начали готовить для цесаревича Николая Александровича.

Ближайшая свита

Высшую страту проживавших в Аничковом дворце образовывала Свита императорской (великокняжеской) четы, служившая на различных должностях при резиденции, а очень часто и жившая в ней на казенных квартирах. Например, в «Адрес-календаре» на 1821 г. в Придворном штате великого князя Николая Павловича и великой княгини Александры Федоровны упомянуто 20 человек, большая часть из которых квартировала как в самом дворце, так и домах, находившихся на территории усадьбы Аничкова дворца.

В 1821 г. должность гофмейстерины при Александре Федоровне занимала статс-дама императрицы Марии Федоровны (супруги Павла I) княгиня Александра Николаевна Волконская (1757-1834). На должностях штатных фрейлин тогда служили девицы Варвара Павловна Ушакова и графиня Екатерина Петровна Шувалова. Непосредственно обслуживали великую княгиню: камер-фрау Фредерика Федоровна Клюгель; камер-юнгферы Степанида Алексеевна Брызгалова, Мария Ивановна Андреева, Генриэтта Ивановна Регенсбург и Евгения Ивановна Кристи.

Не самые значимые фигуры за многие годы службы фактически превращались в членов императорской семьи и были прилично обеспечены. Например, упомянутая камер-фрау Ф.Ф. Клюгель, распоряжавшаяся женским персоналом императрицы, имела жалованье в 5045 руб. в год. Ф.Ф. Клюгель, приехав Россию в 1817 г., прожила в императорских резиденциях до своей смерти в 1838 г.

В состав служащих, живших при Аничковом дворце, входили: доктор Василий Петрович Крейтон; заведующий Библиотекой и Арсеналом Аничкова дворца Карл Иванович Седжер. При домовой церкви резиденции состояли: духовник семьи великого князя протоиерей Николай Васильевич Музовский, он же законоучитель Александры Федоровны, и диакон Василий Ульянов. Если говорить о хозяйственниках Аничкова дворца, то при Николае I важнейшие должности занимали гофмейстер Г.К. Моден и управляющий Конторой Аничкова дворца А.И. Блок.

Граф Гавриил Карлович Моден назначен на должность гофмейстера 26 декабря 1817 г. после отставки гофмейстера Нарышкина. Александра Федоровна вспоминала, что Моден «отличался изысканными манерами старинного версальского двора, держал себя с достоинством, даже когда шутил, был услужлив без низкопоклонства и устраивал все как нельзя лучше. Его можно было упрекнуть только в некоторой обидчивости».

Второй по значимости персоной среди служащих Аничкова дворца николаевской эпохи являлся тайный советник Александр Иванович Блок (1786-1847), который 30 лет – с 1817 по 1847 гг. – занимал должность Управляющего Придворной конторой Собственного Его Императорского Величества дворца.

Понятно, что с годами этот состав менялся: Г.К. Моден умер в 1833 г., А.И. Блок умер в 1847 г., фрейлины выходили замуж. Впрочем, в числе лиц свиты могли оказаться и те, кто не входил в число высших должностных лиц Аничкова дворца. Например, В.Ф. Адлерберг, друг детства Николая I, по прозвищу Флам, более двух десятков лет проживал с семьей в казенной квартире Аничкова дворца.

Квартиры для лиц свиты отводились в различных помещениях, но по сложившейся издавна традиции, воспроизводившейся во всех императорских резиденциях, верхний этаж Аничкова дворца был отдан ближайшей свите. При Николае I там жили фрейлины.

Список прислуги, близкой к семье Николая I, по понятным причинам, не самый большой. Стоит, например, отметить, что за столом Александры Федоровны периодически сиживала ее бывшая гувернантка Мария Вильдермут, приезжавшая в гости к своей воспитаннице.

Всю жизнь прослужил Николаю Павловичу его камердинер Иван Федорович Гримм. Спустя много лет, уже после смерти Николая I, о старом слуге отца позаботился Александр II. Когда в ноябре 1857 г. приняли решение о ликвидации «Конторы Собственного Его Величества Николаевского дворца», императрица Александра Федоровна посчитала нужным обратиться к Обер-гофмаршалу императорского двора графу А.П. Шувалову с просьбой позаботиться о тех, кто годами служил усопшему Николаю I. В результате один камердинер императора И.Ф. Гримм занял должность заведующего Аничковым дворцом, а второй, А.Е. Сафонов, наблюдал за служителями и за порядком в помещениях Аничкова дворца.

Многие из слуг работали при резиденциях буквально на протяжении всей жизни. Например, в марте 1830 г. в качестве камер-медхен к императрице Александре Федоровне определили девицу Авдотью Макушину. Спустя 23 года, в 1853 г., она заняла должность камер-юнгферы. Потом долгие годы она работала в этой должности при императрице Марии Александровне, буквально до ее смерти в 1880 г., т. е. Макушина проработала рядом с императрицами с 1830 по 1880 г. – 50 лет.

Непосредственно за состоянием Аничкова дворца и всех зданий на территории усадьбы отвечал «Смотритель зданий Собственного Его Величества (Аничковского) Дворца», в распоряжении которого имелась внушительная команда обслуживающего дворец персонала. Эту должность ввели после пожара и восстановления Зимнего дворца. С марта 1840 г. по декабрь 1867 г. должность смотрителя Аничкова дворца занимал полковник Н.И. Скрябин (1801-1881).

Нельзя не упомянуть и о врачах, состоявших в штате персонала Аничкова дворца. При этом следует подчеркнуть, что с начала XIX века во дворце постоянно жили и работали два врача. Один лечил самого Николая Павловича и членов его семьи. Другой именовался «доктором Двора Его Высочества, он же по Конюшенной части», обеспечивая медицинской помощью всех многочисленных насельников резиденции. Врачам помогали лекарские помощники (фельдшера).

В бытность Николая Павловича великим князем в Аничковом дворце с 1817 г. и до 1837 г. проживал его личный врач Василий Петрович Крайтон, который с 1 сентября 1822 г. одновременно являлся врачом маленького великого князя Александра Николаевича.

АЛЕКСАНДРИЯ

Одним из интереснейших пригородов Санкт-Петербурга является Александрия — дворцово-парковый ансамбль, служивший семейным гнездом четырем поколениям династии Романовых. Александрия находится на юго-западе Петербурга между Стрельной и Петергофом.

Парк Александрия получил свое название в честь своей первой хозяйки императрицы Александры Федоровны, супруги Николая I. Гостей парка поражают просторы газонов и лугов, затейливые клумбы, тенистые аллеи деревьев, прохлада ручьев.

В начале XVIII века Петр I подарил Александру Даниловичу Меншикову участок земли на территории будущей Александрии. В 1714 г. его соседом стал Я.В. Брюс (1670-1735), построивший на верхней террасе двухэтажный дворец в 1721-1725 гг. На чертеже 1725 г. с изображением фасадов всех домов на территории, где впоследствии возникли усадьбы Знаменка и Александрия, среди рядовой застройки выделяется обширный, в два этажа, дом Я.В. Брюса с башенкой, где, возможно, находилась обсерватория ученого. А.Д. Меншиков приобрел у прежних владельцев участки в 1726 г. и начал перестройку дома Брюса в свой усадебный дворец “Монкураж” (“Отрада”). В 1978 г. в Александрии недалеко от дворца Коттедж при археологических раскопках были обнаружены остатки дворца А.Д. Меншикова “Монкураж”. То обстоятельство, что уже в 1726 г. “Монкураж” был подведен под крышу, свидетельствует о том, что И.-Г. Шедель, которому А.Д. Меншиков поручил возведение дворца, перестроил старое здание. При строительстве “Монкуража” к старому дому Брюса были добавлены боковые галереи. Но строительство так и не было завершено – в 1727 г. Меншиков попал в опалу и был отправлен в ссылку.  Имение Меншикова перешло в казну.

По другому источнику при Петре I на территории Александрии находились уделы фельдмаршала Я. Брюса, поручика Д. Севкина, подъячего А. Яковлева. После смерти Петра все участки перешли во владение А. Д. Меншикова, и тот на месте усадьбы Брюса начал строить себе дворец Монкураж.

В 1733 г. единоличным владельцем будущей Александрии становится Анна Иоанновна – дочь Ивана V и племянница Петра I. Большая любительница охоты она отдает земли в Петергофе под создание Охотничьего парка («Ярдгартен») и небольшой летней резиденции. По ее приказу сюда свозят огромное количество животных, в том числе редких. Возводят егерскую слободу, строят всю необходимую для содержания зверинца инфраструктуру. В парке жили олени, буйволы и даже тигры, на которых императрица с большим удовольствием охотилась. Позже летняя резиденция переехала из Петергофа в Царское Село, а «Ярдгартен» снова пришел в запустение. Животных здесь больше не содержали. Уцелели только ручные олени, из-за чего парк получил народное название «Олений зверинец». Недостроенный дворец Меншикова окончательно разрушился. Территория использовалась под огороды, здесь же паслись лошади Драгунского полка.

Нового хозяина эти земли обрели лишь в 1825 г., когда Император Александр Первый подарил их своему брату — великому князю Николаю Павловичу. На следующий год новый хозяин, ставший к тому времени императором Николаем I, приказал построить для себя дачу — сельский домик с прилегающим к нему парком. Три года потребовалось для завершения первоочередных строительных работ. К этому же времени поэт В.А Жуковский, близкий друг семьи, предложил эскиз герба Александрии. На нем был изображен синий геральдический щит с рыцарским мечом, пропущенным через венок из белых роз. Белые розы появились на гербе не случайно. Это были любимые цветы супруги императора Александры Федоровны.

Архитектором Адамом Менеласом с шотландскими корнями был создан дворец «Коттедж» в стиле неоготика. Также были спроектированы и построены хозяйственные корпуса. Пейзажный парк окружал постройки и простирался на 115 га, создавая ощущение простора.

Результатом творчества мастеров паркового дела, на берегу Финского залива появился один из прекраснейших парков русского романтизма. Различные архитектурные решения в неоготическом стиле подчеркивали романтический дух места. В парке были созданы караулки, чугунные колодцы, затейливые мосты, уединенные беседки и скамейки. До наших дней сохранились Руинный мост, перекинутый через глубокий овраг и «каменный диван», высеченный в огромном валуне.

На смену шотландскому мастеру пришел А.И. Штакеншнейдер, прославившийся своими творениями в Петербурге. Архитектору потребовалось 22 года на перестройку фермы с павильоном «в сельском вкусе», созданной его предшественником. В результате был создан Фермерский дворец для императора Александра II. Кроме того, Штакеншнейдер построил Новую Ферму, здание Дворцовой телеграфной станции и Константиновского или Адмиральского домика, который был спроектирован для великого князя Константина Николаевича — второго сына императора Николая I.

Архитектор К. Шинкель возвел здание домашней церкви для императорской семьи. Церковь была построена в неоготическом стиле и стала одной из самых необычных построек дворцово-паркового ансамбля с не менее необычным названием – Готическая капелла.

Александрия стала дачей Николая Первого и служила местом семейного отдыха для всей императорской семьи, в которой дети были окружены особой заботой. Поэтому в «Александрии» создавались разные детские сооружения, такие как, например, спортивная площадка к югу от «Коттеджа», детская Крепость с валом и Пожарная каланча рядом с Фермерским дворцом. Не сохранились до наших времен Детский сельский домик, Голубятня, Детская ферма на берегу залива и водяная Мельница. Супруга Николая I, императрица Александра Федоровна создала в «Александрии» для своей семьи особый уголок любви, наполненный семейным теплом и уютом.

Соседний с парком участок в 1827 г. получил лейб-медик императора П.И. Линдестрем и выстроил здесь дачу. Последний владелец А.В. Фрейганг в 1880 г. продал участок казне для устройства на нем птичника фермы Александрии. Второй участок по проспекту также был отдан под застройку, но начала 1890-х гг. был приобретен в казну и использовался сначала под ферму Александрии, а затем как «отделение главных конюшен».

В царское время территория парка Александрия вдоль Санкт-Петербургского проспекта имела железную ограду, а со стороны имения Знаменка – деревянную. Въезд в парк преграждали ворота, справа от которых был телеграф, а слева здание фермы. В апреле 1905 г. для «наибольшего обеспечения благополучного пребывания Государя Императора в Петергофе» было приказано увеличить высоту железной ограды вдоль Петербургского шоссе, нарастив ее сеткой с колючей проволокой. И хотя вдоль проспекта охрану несли терские казаки, махая, как говорили старожилы, своими нагайками, но тем не менее это была дополнительная мера безопасности для самого императора и его семьи, проводившей летний сезон в Александрии.

ИМПЕРАТОРСКИЙ КОТТЕДЖ

Брюллов А.П. Императрица Александра Федоровна в гостиной Коттеджа (1830)

Существование петергофского Коттеджа в русской культурной ситуации во многом уникально. Это сооружение — плоть от плоти типовых английских проектов в русском контексте — утверждает своеобразие частного архитектурного замысла и, оставаясь неповторимым, порождает целый пласт придворного строительства.

В особенности большую роль в накоплении архитектурных впечатлений мог сыграть четырехмесячный вояж по Англии, предпринятый Николаем Павловичем еще в бытность великим князем зимой 1816 — весной 1817 г. Девять лет спустя в сильно изменившихся обстоятельствах, уже будучи императором, Николай I заказывает свой загородный дворец и обращается к стилю английского «живописного коттеджа». 

К наиболее ранним и вместе с тем лучшим изображениям Коттеджа можно отнести акварели А.П. Брюллова «Императрица Александра Федоровна в гостиной Коттеджа» (1830) и Г.Г. Чернецова «Коттедж в петергофской Александрии. Кабинет императрицы Александры Федоровны» (1831). Изображенное пространство затруднительно в полном смысле слова назвать интерьером. В обоих случаях запечатлен фрагмент комнаты, раскрытой вовне большими окнами и распахнутыми дверями. Пространство сформировано готическими ширмами, тонкими стенами, напоминающими те же складные ширмы несколько большего размера, и предметами мебели, поставленными под углом друг к другу. 

Эстетике хрупкого пространства соответствовала и посуда, специально изготовленная для Коттеджа. В конце 1820-х — начале 1830-х гг. на Императорских фарфоровом и стеклянном заводах был сделан парадный «Собственный» сервиз. (Надо заметить, что подобный стеклянный Готический сервиз в 1832 г. был выполнен и для Зимнего дворца.) Фарфоровые тарелки дополнялись большим количеством предметов из стекла.

Пространство Коттеджа, изменяясь вместе с его обитателями, сохраняло свою частную природу. Неслучайно в его изображениях даже в 40–50 гг. можно увидеть связь с культурой дилетантского альбомного рисунка еще пушкинской эпохи. Иначе обстояло дело с теми постройками, которые возникли как подражание Коттеджу и царским павильонам в Петергофе и составили целое направление в придворной архитектуре николаевского времени.

В 1830-1850-е гг. на огромной территории от Стрельны до Ораниенбаума начался настоящий строительный «бум». Во многом он был спровоцирован царским указом 1832 г., разрешавшим передачу участков в Петергофе в потомственное владение. Вместе с тем император хотел контролировать стилистическую сторону разворачивающегося строительного процесса, в связи с чем все архитектурные проекты должны были утверждаться лично Николаем I. Тем самым императорская семья выступает в качестве заказчика большой и совершенно определенной архитектурной среды для своей резиденции.

Тип компактного двухэтажного особняка, в большей или меньшей степени подражающий Коттеджу, надолго остался в Петергофе. Между тем облик большого Петергофа приобрел за 30-50-е гг. не только готические черты. Не менее интенсивно возводились здесь и усадьбы в античном стиле.

Царские павильоны в Петергофе были строго выдержаны стилистически. А основной идеей парка являлось сосуществование построек, отсылающих к архитектуре разных стран в одном пространстве, но не смешение стилистик. 

ЦЕРЕМОНИАЛЬНАЯ КУЛЬТУРА ПЕТЕРГОФА В ЭПОХУ НИКОЛАЯ I

Николай «служил» императором со всем усердием и самоотверженностью, по отношению к супруге и детям он был нежным и любящим мужем и отцом. Места «службы» и «дома» были пространственно разделены, по-разному стилистически организованы.

Приезжая в Петергоф, члены царской семьи размещались не в Большом дворце, а в новых маленьких постройках. Специально для Александры Федоровны Николай строит Александрию и Коттедж, уединенный семейный дом, идея разделения публичной и частной жизни оказывается топографически закреплена.

Каждая императорская резиденция использовалась, как правило, в определенное время года. Петергофу отводились летние месяцы. Камер-фурьерские журналы нам показывают, что в Петергоф императорская семья приезжала в конце мая – начале июня и жила по август, иногда захватывая сентябрь. Повседневная жизнь каждого члена императорской фамилии в летние месяцы была очень насыщена и наполнена различными поездками, встречами, приемами, смотрами парадов. Так, по камер-фурьерским журналам можно проследить, что каждое утро Николай Павлович отправлялся из Александрии, где жил, в Большой Петергофский дворец. Здесь он принимал с докладами и работал около двух часов в Дубовом кабинете Петра I. Также в его график каждое воскресное утро была включена литургии. Зачастую эти литургии проходили в придворной церкви Петра и Павла, но могли совершаться и в церкви Святого Александра Невского в Александрии. В Большом дворце «малый выход» осуществлялся очень часто из Картинного зала и дальше по северной анфиладе дворца. Из мемуаров и записок путешественников становится ясно, что в Большом дворце происходили приемы высоких иностранных гостей и парадные обеды.

Современники оставили немало заметок о том, насколько полна жизнь двора праздниками и увеселениями. Во-первых, это «большие действа», собственно церемониалы (бракосочетаний, крестин) с фиксированным регламентом проведения и составом участников или большие придворные праздники. Во-вторых, «малые действия». Два главных и самых ярких праздника царской семьи отмечались в Петергофе – дни рождения Николая I (25 июля) и Александры Федоровны (1 июля).

День рождения императора был довольно скромен, по сравнению с днем рождения императрицы. Так, по записям камер-фурьерского журнала за июнь 1836 г. можно восстановить порядок проведения дня рождения Николая. С утра был назначен развод полков, после чего император прибыл в Большой дворец в свои апартаменты. «К 11 часам на половину, бывшую покойного императора Александра I в Голубую и Малиновую комнаты, прибыли составлявшие высочайшую свиту, а также приезжие из С.-Петербурга – дамы в круглых платьях, а кавалеры в парадных мундирах и лентах военных и шарфах». Члены императорской семьи собрались в апартаментах императрицы, после чего вышли в Голубую комнату и по восточной галерее пошли в церковь на литургию. После литургии все собрались в Картинной комнате (гости поднимались по дубовой лестнице), где императрица принимала поздравления в следующем порядке: от статс-дам, фрейлин, членов Государственного Совета, генерал- и флигель-адъютантов, первых и вторых чинов двора, гвардейского корпуса, генерал-майоров. Затем императорская семья отъезжала в Александрию и возвращалась к обеду, который давался в Большом зале (ныне Тронный зал), в Чесменском зале играла музыка лейб-гвардии конного полка. К вечеру все действа были перенесены в Нижний парк во дворец Монплезир, где был назначен бал. По окончании всего праздника Николай Павлович вместе с супругой Александрой Федоровной и дочерьми вернулся в Александрию.

День рождения Александры Федоровны (1 июля) протекал примерно по такому же сценарию, но был масштабнее, пышнее. Церемониал включал те же ритуально-процессуальные действия, но к ним прибавлялось больше светских праздничных мероприятий. Таким образом, помимо использования парадных интерьеров дворца, задействовались также помещения первого этажа. Так, в 1836 г. вечером в восточной галерее Большого дворца, а также в палатке у Корпуса под Гербом накрывались столы для тех, кто не был приглашен к Высочайшему ужину.

К циклу дней рождений добавился еще один праздник, закрепивший семейный сюжет Петергофской сценографии императорского сценария власти. В 1839 г. Петергоф и Большой дворец были включены в Церемониал бракосочетания княжны Марии Николаевны с герцогом М. Лейхтенбергским как заключительный этап празднований. Были организованы маскарад и иллюминация. В Петергофе в результате сложился целый семейный календарный сезон, который открывался днем рождения императора 25 июня, а завершался годовщиной коронационных торжеств 22 августа. «На протяжении многих десятилетий в Петропавловском храме устраивались пышные богослужения в дни семейных торжеств. День рождения императора праздновали 25 июня, императрицу Александру Федоровну поздравляли 1 июля, именины трех великих княжон – Марии, Ольги и Александры – тоже приходились на летние месяцы. 22 августа, в «день коронования Их Императорских Величеств – Императора Николая I и Императрицы Александры Федоровны», служили благодарственные молебны в честь венценосной четы». Дни обручения и венчания Ольги Николаевны были назначены на дни рождения Николая Павловича и Александры Федоровны. В этой календарной магии трудно разделить «надежду на такой же счастливый брак, как у родителей», и демонстрацию семейной идиллии. Плотность календарных дат летнего сезона, с одной стороны, всего лишь стечение обстоятельств. А вот их топографическая привязка к Петергофу и превращение резиденции в двоякую (династическую, государственную и то же время частную, семейную) – результат вполне целенаправленный.

Местом проведения парадных торжеств были Большой дворец, Нижний и Верхний парки. Во время парадных приемов и праздников внутренние помещения Большого дворца использовались следующим образом. Обеды давались в Белой столовой и Тронном зале, иногда дополнительные столы накрывали в Купеческом, ныне Танцевальном. Собирались и принимали гостей в Картинном зале, Китайских кабинетах. Оркестр зачастую располагался в Чесменском зале. Все торжества включали литургию в придворной церкви Петра и Павла. Любое церемониальное шествие или «стояние» является репрезентацией придворной иерархии, репрезентация сословий, то есть всего государства. Так, во время церемонии бракосочетания великой княжны Ольги Николаевны и принца Вюртембергского «Члены Святейшего Синода и Знатное духовенство располагалось в Алтаре церкви, члены Гос. Совета, иностранные послы и министры в церкви с правой стороны, первые у крыльца, последние подле них; имеющие выход за кавалергардом в палатке у Герба и комнате перед Пикетной и Петровской залах, Зеркальной столовой и Китайских комнатах; купечество и иностранные с их супругами в Портретной; городские дамы в Штандартной, Кавалерской и Малиновой, а остальные особы дипломатического корпуса в Голубой; прочие особы с Секретарской комнате».

Большой дворец и его парадные анфилады превращался в сословную карту империи. Даже во время торжественных многолюдных (парадных, официальных) праздников императорская чета находила возможность продемонстрировать второй полюс Петергофского пространства. Император, императрица, великие князья и княжны были обязательными членами официальных приемов, но сразу после них на время удалялись в Коттедж, чтобы обедать в узком семейном кругу, возвращались во дворец через некоторое время для продолжения официальной церемонии. Известно также, что в день рождения императрицы «семейный пятичасовой чай [в Коттедже] превращался в публичное действо. Это могло быть в день рождения императрицы Александры Федоровны, когда в петергофский парк Александрию свободно запускались кадеты, которым разрешалось наблюдать сквозь окна Коттеджа за семейным чаепитием царской семьи. При этом шторы на окнах специально оставались поднятыми».

Николай I и Петергоф

ХРАМ АЛЕКСАНДРА НЕВСКОГО (КАПЕЛЛА, ПЕТЕРГОФ)

Главная изюминка парка «Александрия» и причудливый нюанс всего Петергофа — это домовая церковь императорской семьи, освященная в честь Александра Невского. В 1829 г., после завершения строительства Коттеджа, возникла необходимость в домовой церкви. Место для будущей домашней молельни в западной части Александрии выбрал сам Николай I.

Проекты фасадов и планы были выполнены известным немецким зодчим Карлом Фридрихом Шинкелем, а непосредственное наблюдение за строительством осуществлял архитектор Адам Менелас, после кончины которого, с сентября 1831 г. эта роль была возложена на архитектора Иосифа Шарлеманя.

Торжественную закладку церкви совершил 24 мая 1831 г. духовник Императора протопресвитер Николай Музовский в Высочайшем присутствии.

Летом 1834 г. строительство было закончено, и 3 июля 1834 г. состоялось торжественное освящение церкви во имя святого благоверного великого князя Александра Невского, совершенное тем же протопресвитером Николаем Музовским в Высочайшем присутствии.

Богослужения в храме проводились только в летний период. Церковь расположена на открытом возвышенном месте. Здание построено в неоготическом стиле. Отсюда ее второе обиходное наименование — Готическая капелла.

Квадратное в плане здание имеет трехгранный выступ алтарной апсиды, по углам — двадцатиметровые восьмигранные башни со шпилями из чугуна, завершенные золочеными крестами. Храм украшают около тысячи художественных деталей, отлитых в 1832 г. на Александровском литейном заводе из чугуна по моделям М. Соколова. Из медных листов были выбиты 43 статуи по моделям скульптора В.И. Демут-Малиновского — это фигуры ангелов, апостолов, евангелистов и Богоматери с младенцем. Над каждым порталом устроено круглое окно-роза с витражом, исполненным на Санкт-Петербургском стеклянном заводе, над которыми расположено по фигуре ангела. Цветные стекла вставлены в стрельчатые окна. В отделке интерьера были использованы мотивы готики. Внутренняя роспись церкви была выполнена художником Т.А. Неффом.

Ю. Тынянов упоминает о капелле в повести «Малолетний Витушишников»: «Храм, который император приказал соорудить у себя в Александрии, своей петергофской даче, «малютка-храмик», как называли его, был чистой готикой и не походил на пузатые купола. Указывая на стрельчатые окна и каменные кружева и оборки по углам, камер-фрау Баранова говорила [фрейлинам]: «Учитесь у них!»

С приходом революции для храма, как и для всей России, наступили темные времена: в 1918 г. церковь закрыли, спустя два года открыли музей, затем вновь закрыли и лишь после капитального ремонта в 1933 г. здесь стали экспонировать выставку по истории парка «Александрия».

Два дня, 26 и 27 сентября 2006 г., в храме Александра Невского был выставлен гроб с телом императрицы Марии Федоровны, который доставили из Дании для перезахоронения в Петропавловской крепости Санкт-Петербурга.

В 2006 г. после очередного реставрационного ремонта храм начал вновь принимать прихожан, его торжественно освятил митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Владимир.

Мариинский дворец

Сооруженный для герцога Лейхтенбергского и его августейшей супруги Марии Николаевны Мариинский дворец, как и любой другой частный заказ, представляя вкусы времени и официальную политику в области искусства, одновременно представляет своеобразный архитектурный автопортрет заказчика, в данном случае — заказчиков.

Проектирование и строительство Мариинского дворца началось в преддверии свадьбы Марии Николаевны с герцогом Лейхтенбергским в 1838 г. Одновременно с восстановлением Зимнего дворца после опустошительного пожара в декабре 1837 г. проектирование Мариинского дворца превратилось в первую широкомасштабную демонстрацию новых художественных веяний, приходивших в архитектуру на смену классицизму.

Основу библиотеки Мариинского дворца составляли книги Евгения Богарне, дополненные его сыном. В библиотеке хранились ценнейшие издания, включая описания почти всех художественных галерей мира. Среди редкостей в ней значилась также собранная герцогом палеонтологическая коллекция. Свой кабинет герцог Максимилиан Лейхтенбергский превратил в своеобразный храм памяти Дома Богарне – Наполеона Бонапарта – Лейхтенбергских, представляя одновременно увлечения и должности их потомка и родственника: занятия минералогией, гальванопластикой, горным делом. Будучи президентом Академии художеств, герцог унаследовал от А.Н. Оленина пост председателя Комитета по строительству Исаакиевского собора, о чем напоминала небольшая деревянная модель храма. В Малом или рабочем кабинете как более интимном, расположенном за первым Большим, находился знаменитый портрет Марии Николаевны работы Т.А. Неффа и выполненные великой княгиней копии с полотен ряда знаменитых художников.

Выбор Николая I, утвердившего после смерти Оленина на должность президента Академии художеств в 1843 г. принца Максимилиана Лейхтенбергского, а спустя три года утвердившего его председателем Археологическо-нумизматического общества, не был случайным. Обладатель одной из лучших в Европе художественных коллекций, знаток истории искусства и современного художественного творчества сам хорошо рисовал и писал красками. Любовь к искусству герцог унаследовал от родителей. От отца к нему перешла также известнейшая в художественном мире Европы картинная галерея в Мюнхене, славившаяся полотнами итальянцев Джованни Беллини, Бронзино, Рафаэля, Лотто, голландцев Я. Стена, Метсю, фламандцев Мемлинга и Ван Дейка, испанцев Веласкеса и Мурильо. Перекочевавшую в основной своей части в Мариинский дворец коллекцию родителей герцог Максимилиан пополнил произведениями древности, мастеров Возрождения и Нового времени, современников, прославивших Академию художеств, в том числе К.П. Брюллова и Т.А. Неффа.

В ведении Максимилиана Лейхтенбергского, президента Академии художеств и председателя Археологического общества, фактически находилась вся культурная и художественная жизнь России, развитию которой он всеми силами способствовал.

Аврора Карловна была дружна с семьей Марии Николаевны и неоднократно посещала торжественные приемы и балы во дворце. 

Нарвские триумфальные ворота

Изначально триумфальные ворота были построены на Нарвской заставе, у границы Петербурга вблизи Обводного канала. Они предназначались для встречи российских войск, возвращавшихся из Европы в 1814 г. Ворота были выполнены из дерева и алебастра за один месяц по проекту Джакомо Кваренги и украшены колесницей с шестью конями, управляемой богиней Славы, и скульптурами римских воинов. К сожалению, возведенные из дерева и алебастра ворота быстро пришли в негодность. Генерал-губернатор Санкт-Петербурга М.А. Милорадович выступил за реконструкцию сооружения, и император Николай I прислушался к его мнению и принял решение о постройке новых каменных ворот на берегу реки Таракановки.

При проектировании главных ворот Василий Стасов постарался максимально точно учитывать старый проект. Сооружение из кирпича и гранита он украсил рядами коринфских колонн, богато декорировал различными скульптурными элементами из листовой меди и надписями из бронзы.

Открытие памятника состоялось 17 августа 1834 г. и было отмечено торжественным парадом гвардейских полков. Шествие возглавляла рота дворцовых гренадеров, состоящая из участников войны, награжденных Георгиевскими крестами и орденами Святой Анны.

Колонны Славы

Начало Конногвардейского бульвара украшают два монумента — колонны Славы. Колонны выполнены из валаамского гранита и увенчаны бронзовыми статуями, которые были отлиты в Берлине и подарены прусским королем Фридрихом-Вильгельмом IV Николаю I в 1845 г. Открытие монументов состоялось 5 ноября 1845 г. Что примечательно, ранее колонны предполагалось установить на въездах у Благовещенского моста, однако ввиду неизвестных причин это сделано не было.

ПАМЯТНИКИ КУТУЗОВУ И БАРКЛАЮ-ДЕ-ТОЛЛИ

Появление памятника Кутузову перед Казанским собором было далеко не случайным. Именно отсюда полководец отправился в 1812 г. командовать русскими войсками, именно в этом храме фельдмаршал был похоронен с высшими воинскими почестями в 1813 г., поэтому собор очень быстро стал приобретать роль мемориала русской воинской славы.

Идея создания памятников фельдмаршалам М.И. Кутузову и М.Б. Барклаю-де-Толли принадлежит императору Александру I. Ее он выразил в царском рескрипте от 23 сентября 1818 г., где пожелал увидеть эти памятники перед Казанским собором: “(…) Прославляя бессмертные деяния времен минувших, изъявим справедливую признательность и к заслугам нашего времени: слава Генерал-Фельдмаршалов, Князей Голенищева-Кутузова-Смоленского и Барклая-де-Толли, требует также достойных Памятников, коими украсятся две площади пред Соборным Храмом Казанской Божией Матери, где Россияне видят многочисленные Трофеи побед своих. Дарованных Нам Господом, и благословенных человечеством. Произведение в действо сего намерения поручено Мною особенной, для того учрежденной, Комиссии. Пребываю вам благосклонный… Александр”.

Изготовление моделей памятников в 1823 г. было поручено немецкому скульптору Э. Лауницу. Однако него работа не смогла удовлетворить заказчика.

В 1827 г. условие изобразить Кутузова и Барклая де Толли в генерал-фельдмаршальских мундирах послужило едва ли не главным препятствием для участников конкурса на лучшие модели памятников перед Казанским собором. И.П. Мартос, В.И. Демут-Малиновский, С.С. Пименов и Н.А. Токарев, как отмечает известный историк скульптуры Е.В. Карпова, “поспешили отказаться, смутившись, кроме всего прочего, требованием изобразить героев в современных мундирах”. В 1829 г. Николаем I был организован конкурс на создания скульптур Кутузова и Барклая-де-Толли. Для участия в нем из Рима были отозваны молодые скульпторы Б.И. Орловский и С.И. Гальберг. Выиграл конкурс Борис Иванович Орловский, который в январе 1830 г. приступил к исполнению статуй.

19 апреля 1830 г. совместно с президентом Академии художеств Алексеем Николаевичем Олениным и архитектором Огюстом Монферраном он принимал участие в поиске места у Казанского собора, где было бы уместно расположить памятники. Решение было найдено – фигуры полководцев должны быть установлены на пьедесталы строго против колоннады собора, близ Невского проспекта. Их вписали в боковые порталы храма как в огромные прямоугольные рамы.

Судьба постаментов к памятникам решалась в том же 1830 г. Огюст Монферран предлагал изготовить их из красного мрамора и декорировать бронзовыми барельефами. Орловский не соглашался с таким ярким оформлением постаментов, предлагал сделать их менее пышными, из северного гранита. Орловский также отверг предложение Монферрана выполнить надписи на постаментах накладными бронзовыми буквами, сославшись на непрочность такого варианта. Он предлагал вырубить буквы в камне. Кроме всего прочего, Орловский убедил Николая I в экономичности своего предложения. Гранитные постаменты обошлись бы казне в 127700 рублей, тогда как мраморные – в 132800. В итоге император принял доводы Орловского, но вскоре принял третье решение, подсказанное архитектором В.П. Стасовым. Тот предложил еще более дешевое решение создания пьедесталов, при котором они могли обойтись казне всего в 38000 рублей. Таким образом автором пьедесталов стали Орловский и Стасов, их изготовление поручили знаменитому каменотесу Самсону Суханову. Заказ был выполнен весной 1837 г.

Разработку модели статуи М.И. Кутузова Орловский завершил в 1831 г. Отливка памятников была поручена литейных дел мастеру Василию Павловичу Екимову. В 1832 г. была отлита фигура Кутузова, в мае 1836 г. со второй попытки – фигура Барклая-де-Толли. При первой попытке лопнула одна из трубок по которой протекал расплавленный металл.

Из литейной мастерской Академии художеств памятники были доставлены на Казанскую площадь при помощи силы 165 грузчиков. 30 мая 1837 г. на постамент была поставлена фигура М.И. Кутузова, 15 июня – М.Б. Барклая-де-Толли. Сооружением памятников руководил архитектор К.А. Тон.

Торжественное открытие памятников М.И. Кутузову и М.Б. Барклая-де-Толли произошло 25 декабря 1837 г. Орловскому не было суждено увидеть итог своей работы. Он умер за восемь дней до торжественного открытия монументов. Открытие памятников описано в газете “Русский инвалид”: “Русское торжество воспоминания об отражении неприятельского нашествия в 1812-м году, праздновано было в минувшую субботу, 25 декабря, в день Рождества Спасителя, в Императорском Эрмитаже, где на сей случай устроена была походная церковь. В Высочайшем присутствии Их Величеств Государя Императора и Государыни Императрицы и Их Императорских Высочеств… в собрании многих знаменитых особ… принесено было по совершению Божественной Литургии, благодарственное молебствие Господу Богу, за двадцать пять лет перед сим сохранившему и прославившему верную Ему и Его Помазанникам Россию. В то самое время, когда последовал первый из ста одного выстрелов, которыми сопровождалось торжество, упали завесы с памятников, воздвигнутых пред Казанским Собором, и лики знаменитых героев отечественной войны, Князя Кутузова-Смоленского и Князя Барклая-де-Толли открылись благодарному потомству”.

Спустя несколько дней памятникам были отданы воинские почести: “Государь Император, в течении нескольких месяцев путешествия Своего не видавший Гвардейского Корпуса с полном его составе, соизволил ныне сделать оному общий парад, чтобы в то же время воздать должную честь героям войны 1812, 1813, 1814 и 1815 годов, которых памятники были открыты в день празднования двадцатипятилетия со времени освобождения России от вражеского нашествия. В среду, 29 декабря, в 11 часов все войска, составляющие Санкт-петербургский гарнизон, выстроились на Адмиралтейской Площади. В полдень Государь Император, со свитою Своею, объехал ряды храбрых Своих воинов, и повел их на Невский проспект. Поравнявшись с монументом Фельдмаршала Князя Барклая-де-Толли, Государь остановил войско, которое сделало на караул и воскликнуло ура! Полководцу, начавшему военные действия в 1812 году, и через двадцать месяцев приведшем Русскую армию к Парижу. Потом Государь, таким же образом, остановился у памятника Князя Кутузова-Смоленского, и отдал честь военачальнику, сокрушившему в сердце России силу непобедимого дотоле завоевателя, изгнавшему его из пределов наших, и положившему начало всем дальнейшим успехам, к бессмертной славе Русского оружия. Ура победное и торжественное вторично поколебало воздух”.

Орловскому удалось добиться не только максимального портретного сходства своего произведения с реальными историческими персонажами, но и раскрытия их сути характера. Барклая-де-Толли скульптор изобразил в грустном ожидании, Кутузова же – в стремительном действии. Первый из них командовал русской армией на первом этапе войны, когда она была вынуждена совершать вынужденный отход. Второй же командовал на втором этапе, при разгроме французов. Впервые в русском монументальном искусстве полководцы были изображены одетыми не в туники или античные мантии, а в военные мундиры. Оба полководца показаны попирающими поверженные французские знамена. Барклай-де-Толли стоит на еще полураспущенном знамени с орлом, у которого приподняты крылья. Кутузов же стоит на свернутом знамени. Орел под ним окончательно повержен.

После момента открытия памятников площадь постоянно наполнялась большим количеством желающих их увидеть. Поэтому в начале 1839 г. пьедесталы были обнесены чугунной оградой работы К.А. Тона. Позже ее заменили металлическими тумбами с цепями.

Здания Сената и Синода

Здания Сената и Синода выполнены в стиле позднего классицизма. Строительство велось под руководством архитектора Александра Штауберта по проекту Карло Росси. Здания были построены для двух государственных органов управления Российской империи — Сената и Святейшего Правительствующего Синода.

Раньше на месте, где сейчас располагаются эти здания, стояли две постройки XVIII века — дом опального канцлера Алексея Бестужева-Рюмина, в котором с 1763 г. размещался Сенат, и дом купчихи Кусовниковой. В конце XVIII века дом Бестужева-Рюмина был перестроен архитектором Иваном Старовым в стиле классицизма. Однако перестройка не была актуальной, так как после возведения Адмиралтейства прежние постройки не соответствовали новому облику площади. В связи с этим возникла необходимость в ее реконструкции.

Своим высочайшим повелением император Николай I утвердил строительство нового здания Сената по образу и подобию корпусов Главного штаба. Одновременно было принято решение о переезде Синода к Сенату.

24 августа 1829 г. состоялась торжественная закладка здания Сената. В фундамент была заложена памятная доска с надписью: «Чертеж фасада, высочайше утвержденный, составлен был архитектором Карлом Росси. Строитель здания был архитектор Александр Штауберт». По проекту в постройку были вписаны стены дома Бестужева-Рюмина.

26 августа 1830 г., когда дом Кусовниковой удалось выкупить в государственную казну, на его месте было заложено здание Синода. 15 июля 1831 г. императором Николаем I был утвержден проект скульптурного убранства здания. Строительство было завершено в 1934 г.

ДОМ ДВОРЯНСКОГО СОБРАНИЯ (БОЛЬШОЙ ЗАЛ ФИЛАРМОНИИ)

Оказавшись на площади Искусств (бывшей Михайловской), среди удивительного архитектурного ансамбля Карла Ивановича Росси, не сразу замечаешь неброское здание бывшего Дворянского собрания на углу Михайловской и Итальянской улиц.

Михайловская площадь (площадь Искусств) – это целостный архитектурный комплекс. Три акцента умело расставлены в этом ансамбле Карлом Ивановичем Росси, одним из лучших мастеров того времени: Михайловский дворец, площадь со сквером и домами по периметру, Михайловская улица, соединяющая Невский и площадь. Одним из таких домов по периметру, на углу площади и Михайловской улицы, и является здание бывшего Дворянского собрания. Сдержанный, скромный и простой фасад выполнен в ионическом ордере. Внутреннее убранство филармонии куда богаче, чем экстерьерная отделка.

Санкт-Петербургское губернское Дворянское собрание было создано на основании «Жалованной грамоты дворянству», подписанной Екатериной II в 1785 г. Собрание – это корпоративно-сословная организация дворянства Санкт-Петербургской губернии. Дворянское собрание было призвано обеспечивать сословное единение и защищать права дворян. Собрание обладало правами юридического лица, занималось формированием и использованием благотворительных капиталов, устраивало деловые встречи дворян, балы, концерты и маскарады.

Орган сословного самоуправления – депутатское Дворянское собрание. Оно состояло из депутатов, избранных уездными дворянскими собраниями. Его возглавлял выборный губернский предводитель дворянства. Правом голоса пользовались потомственные дворяне не моложе 25 лет, имевшие чин и доходную недвижимость. В компетенцию депутатского Дворянского собрания входили выборы должностных лиц, разрешение предложений правительства, ходатайства о нуждах дворянства, ведение дворянских родословных книг, дела по опекам и другие. В работах депутатского Дворянского собрания участвовали гражданский губернатор и губернский прокурор (без права голоса). Для решения экстраординарных вопросов созывались чрезвычайные сессии Дворянского собрания.

Со вступлением на престол императора Павла I в 1796 г. «Жалованная грамота дворянству» была отменена. В годы правления Павла губернское Дворянское собрание не собиралось. Собрание было полностью восстановлено в 1801 г. императором Александром I. С 1790 г. Дворянское собрание размещалось попеременно в Воронцовском дворце на Садовой улице, 26 и в доме Лиона (затем В.В. Энгельгардта) на Невском проспекте, дом № 30.

В 1834 г. казной были выделены средства (1 млн руб.) на возведение здания Дворянского собрания на углу Михайловской и Итальянской улиц. Здание было построено в 1834–1839 гг. архитектором Павлом Петровичем Жако по проекту Карла Ивановича Росси. Павел Петрович был профессором архитектуры в Институте корпуса инженеров путей сообщения. Кстати, именно Жако перестраивал дом В.В. Энгельгардта на Невском проспекте, где ранее собиралось Дворянское собрание. Зал дома (ныне Малый зал филармонии) стал одним из музыкальных и театральных центров столицы. Вместе с Карлом Ивановичем Росси Жако работал с 1823 г. Лучшей самостоятельной работой Павла Петровича считается Голландская реформаторская церковь. Жако в доме Дворянского собрания принадлежит решение большого трехсветного зала (сейчас концертный зал). Зал украшен коринфскими колоннами белого искусственного мрамора.

Дворянское собрание, занимаясь формированием и использованием благотворительных капиталов, и прочими финансовыми мероприятиями, особое внимание уделяло проведению концертов, маскарадов и балов. Сезон петербургских балов можно сравнить с нынешним сезоном высокой моды в Париже. Здесь полноправно хозяйничала мода.

В XIX веке балы в Дворянском собрании стали неотъемлемым элементом столичной жизни. Как и концерты, в которых принимали участие звезды мировой оперной сцены и выдающиеся музыканты. Среди них Ф. Лист, К. Шуман, Р. Вагнер, П. Виардо, П.И. Чайковский, М.П. Мусоргский, Н.А. Римский-Корсаков.

И в конце века, в 1899-1901 гг., к первоначальным трем этажам Дворянского собрания был достроен четвертый, аттиковый, этаж. Работы осуществлял архитектор А.П. Максимов по проекту В.А. Шретера. Были реконструированы парадная лестница и вестибюль. В это же время со стороны площади возведен каменный двухэтажный тамбур. Но, несмотря на проходившую реконструкцию, там продолжались балы.

30 декабря 1900 г. в залах Дворянского собрания состоялся завершающий XIX век бал-праздник под названием «В царстве роз». Организатор – общество «Ясли», собиравшее средства на создание яслей и детских садов для детей рабочих фабрик и заводов. На бал допускались дамы только в костюмах цветов, в цветных бальных туалетах или в домино и в масках. По воспоминаниям очевидца, произносились тосты за процветание в ХХ веке великой Российской империи, за августейшую фамилию и за то, чтобы жизнь российских подданных в новом веке была подобна жизни в царстве благоухающих роз.

После 1917 г. вместе с ликвидаций всех сословий было ликвидировано и Дворянское собрание.

Еще в 1882 г. одновременно с созданием постоянного оркестра Дворянского собрания была открыта библиотека. Ноты для оркестра послужили основой фонда нынешней библиотеки Филармонии. Ныне в здании размещается Санкт-Петербургская академическая филармония им. Д.Д. Шостаковича – старейшая филармония России.

СПАСО-ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ СОБОР

В 1730-х гг. там, где находится Спасо-Преображенский собор, располагался внутренний двор гренадерской роты Преображенского полка. Этот полк часто посещала дочь Петра I Елизавета. Она была крестной матерью многих офицерских и солдатских детей, привозила им подарки.

В ночь с 24 на 25 ноября 1741 г. Елизавета прибыла к преображенцам. После молитвы перед иконой Божией Матери она обратилась к солдатам с просьбой о поддержать ее в совершении дворцового переворота. Елизаветой Петровной такая поддержка была получена, с солдатами она направилась к Зимнему дворцу перенимать власть у Анны Леопольдовны и малолетнего императора Ивана VI. Уже через несколько дней после восшествия на престол в память об этих событиях новая императрица решила построить собор во имя Преображения Господня. Местом для него был выбран двор Преображенского полка. В июне 1743 г. храм был заложен. Его проектирование начал архитектор М.Г. Земцов. После смерти зодчего 28 сентября 1743 г. работу продолжил П.А. Трезини. В марте 1745 г. императрица приказала: “При строящейся каменной церкви на куполе и латернинах главы делать не против апробованного плана и фасада, но против глав, имеющихся в Москве на соборной церкви Успения пресвятой богородицы”.

В создании внутреннего убранства принимал участие Ф.Б. Растрелли. 5 августа 1754 г. Спасо-Преображенский собор был освящен в присутствии императрицы. Кроме главного, здесь было еще два придела: в честь Священномучеников Климента, папы Римского и Петра Александрийского, а также в честь Сергия Радонежского Чудотворца.

Большинство краеведческих источников указывают на то, что облик первого здания Спасо-Преображенского собора до сих пор не известен, так как все чертежи и рисунки утеряны. Но в альманахе “Религиозный Петербург” в 2004 г. опубликованы проекты фасада Спасо-Преображенского собора и его иконостаса, датированные 1743-1744 гг. Точно известно, что этот храм стал первым пятикупольным. По повелению Елизаветы Петровны возродилась традиция строить пятиглавые храмы, тогда как до нее при Петре I строились церкви по европейской однокупольной системе.

Спасо-Преображенский собор был часто посещаем Елизаветой Петровной. 12 ноября 1796 г. Павлом I он был назначен храмом всей гвардии.

8 августа 1825 г. собор сгорел, но при пожаре из него успели вынести все святыни. Александром I было принято решение о скорейшем восстановлении здания, что было начато в 1827 г. Уже к зиме 1827 г.

по проекту архитектора В.П. Стасова храм был восстановлен. Зодчему в работе помогали архитекторы Ф.П. Брюлло, М. Колль, художники А.Е. Егоров, Ф.И. Брандуков, А.И. Иванов и И.К. Шебуев.

5 августа 1829 г. состоялось новое освящение собора, главный алтарь которого был освящен в честь праздника Преображения Господня. В этот день провели молебен по случаю перехода Российских войск за Балканы и взятие турецких крепостей и городов. Храм был украшен деревянным резным пятиярусным иконостасом, напоминающим триумфальную арку. Резная сень в алтаре и царское место исполнены по рисункам Стасова. Бронзовая пятиярусная люстра создана мастером А. Дипнером. На одной из башен собора в 1854 г. установлены куранты, привезенные в Санкт-Петербург из Англии. Именно в таком виде Спасо-Преображенский собор дошел до наших дней.

Новый Спасо-Преображенский собор стал одним из самых популярных в Санкт-Петербурге. Современники Стасова говорили, что в городе существуют два выдающихся сооружения – Казанский и Спасо-Преображенский соборы. За создание этого храма архитектору императором был подарен бриллиантовый перстень и 1325 рублей, сэкономленных зодчим на сооружении ограды из стволов пушек.

Вокруг собора по проекту В.П. Стасова разбит сквер. Он окружен оградой, состоящей из дул 102 трофейных пушек. Эти пушки были взяты в плен в сражениях при Измаиле, Варне, Тульге и Силистрии в 1828-1829 гг. Таким образом ограда стала памятником героям русско-турецкой войны 1828 г.

Так как храм являлся собором всей гвардии, внутри него хранились многочисленные знамена и другие трофеи, добытые в войне с Османской империей. По правую руку от входа располагались трофеи взятые в Европе, по левую – в Азии. Среди них – 488 полковых знамен, 16 флагов, 10 бунчуков, 1 булава, 2 жезла, захваченные в русско-турецкую кампанию 1828-1829 гг. В особых шкафах хранились преображенские мундиры Александра I, Николая I и Александра II, а также сабля Александра II, которая была на нем 1 марта 1881 г. во время смертельного ранения при покушении. Собор был главным военным храмом Санкт-Петербурга.

Площадь вокруг храма носит связанное с ним название – Преображенская площадь.

В 1918 г. Спасо-Преображенский собор стал приходским храмом. Военные трофеи были переданы в Артиллерийский музей. В 1950 г. они были переданы в Государственный Эрмитаж. Большинство икон и святынь были изъяты из храма в 1920-х гг. Главными святынями Спасо-Преображенского собора сегодня являются Нерукотворный Образ Спасителя и икона Божией Матери “Всех Скорбящих Радость”.

Спасо-Преображенский собор никогда не прекращал свою работу, был действующим все советское время. Внутри храма находится доска со списком погибших офицеров полка с 1702 по 1917 гг. Спасо-Преображенский собор является одним из самых посещаемых храмов Санкт-Петербурга. Широко известен хор собора, где выступают солисты Академической капеллы.

Площадь Спасо-Преображенского собора 1180 квадратных метров при высоте 41,5 метров (высота 14-этажного здания). Вместимость храма 3 тысячи человек.

Полковые храмы Санкт-Петербурга

Первые постоянные полковые храмы были небольшими деревянными постройками, вскоре перестроенными в каменные. Полковые храмы были не только местом, где совершались богослужения, в котором обычно участвовал весь полк, где воины исповедовались, причащались святых Христовых тайн, крестились, венчались, но и местом, куда помещались военные реликвии и размещались памятные доски с именами павших однополчан. Перед храмами устанавливались скульптурные памятники в честь побед полка, строились памятные часовни. В склепах полковых церквей, а иногда и в самой церкви производились захоронения самых знаменитых однополчан и их командиров. Часто храм или один из его приделов освящались в память о важном в жизни полка событии – его основании, битве с его участием. Традицией были торжественные богослужения в дни полковых праздников и панихиды по павшим в сражениях офицерам и солдатам. Полковые храмы становились мемориалами – памятниками славы Гвардейских полков и военной славы России. В храме воины укреплялись в вере и нравственности, в твердости своей воли и духа. В вере воины находили свое утешение и упование на милость Божию и заступничество Божией Матери. В соответствии с принятой классификацией церковных построек, полковые храмы можно разделить на: соборы, церкви и часовни. Церкви и часовни могли быть выполнены как самостоятельные здания, так и быть включенными в какое-либо другое (например, в здание полковой казармы или манеж).

В царствование императора Петра I (1689-1725) в Петербурге еще не было постоянных полковых храмов. В начале XVIII столетия гвардейских полков в Петербурге было всего два – Преображенский и Семеновский. Не имея постоянных полковых слобод в столице, преображенцы и семеновцы размешались по частным домам, молиться им приходилось в походных палаточных церквях. Постоянные полковые храмы появились лишь во время царствования императрицы Елизаветы Петровны.

ТРОИЦЕ-ИЗМАЙЛОВСКИЙ СОБОР

Измайловский полк был назван в честь подмосковного села Измайлово – родовой вотчины династии Романовых, с сентября 1731 г. дислоцировался в Петербурге. Местом расположения полка стали земли между средним течением реки Фонтанки и Обводным каналом.

Офицеры и солдаты Измайловского полка в составе различных сводных формирований или в полном составе участвовали в русско-турецких и русско-шведских войнах. Отважно сражались измайловцы в войнах с наполеоновской Францией, особенно они отличились в Бородинском сражении 1812 г., за что батальоны полка были награждены боевыми георгиевскими знаменами.

Все архитектурные сооружения Измайловской слободы были так или иначе связаны с жизнью полка. Так, Измайловский проспект был застроен однотипными полковыми домами (дома 6, 8, 13, архитектор Луиджи Руска), до сих пор сохранились Измайловские провиантские склады (построены в 1819-1821 гг.) – памятник зрелого классицизма, автором которого стал В.П. Стасов. На углу Измайловского проспекта и 1-й роты (нынешняя 1-я Красноармейская улица) был сооружен полковой манеж (к сожалению, не сохранился).

Но самым ярким событием в обустройстве жизни полка стало, безусловно, возведение Троицкого собора, где должны были молиться христолюбивые воины и где хранились бы полковые трофеи и реликвии. Первый полковой храм, деревянный, появился в слободе еще в середине XVIII века. Образцом для деревянного собора послужила церковь в селе Керстово, возле города Ямбурга (ныне город Кингисепп Ленинградской области). Таковым было предложение духовника государыни Елизаветы Петровны – протоиерея Федора Дубянского. Это предложение возникло в соответствии с пожеланием государыни видеть в новом соборе образец истинно русской православной архитектуры. Характерной особенностью деревянного храма была расстановка пяти куполов, представляющих в плане равноконечный крест. То же плановое решение и тот же принцип расстановки куполов применены в существующем каменном здании собора.

Проект постройки этого здания вместо обветшавшего старого был разработан В.П. Стасовым и высочайше утвержден в 1827 г. 13 мая 1828 г. была назначена закладка собора. При строительстве его вместо деревянных стропильных конструкций куполов были применены металлические стропила. 23 февраля 1834 г. большой купол и крест сорвало бурей. При возобновлении купола вместо металлических стропил была создана основа в виде деревянных радиальных ферм. Освящение собора состоялось 25 мая 1835 г. Его постройка оценивалась современниками как крупное достижение отечественного зодчества. Государь император Николай I изъявил свое благоволение архитектору Василию Петровичу Стасову за его достойные труды. Весьма удачным было признано решение пятиглавия храма, компактного по композиции и красивого по силуэту. Превосходно были выполнены монументальные портики из коринфских колонн и пышный скульптурный фасад, венчающий гладь стен собора. Фигуры ангелов в нишах исполнил скульптор С.И. Гальберг. Во внутренней отделке здания В.П. Стасов применил коринфский ордер. Колонны внутри облицованы белым искусственным мрамором. Барабан главного купола декорирован изнутри пилястрами. Фасадная стена иконостаса закруглена. Ее основой служит колоннада шести коринфских колонн. Сень над престолом составляет единую с иконостасом композицию. Она решена в виде полуротонды из четырех коринфских колонн. В соборе находилось множество ценнейших икон, утвари, книг, священных сосудов, частиц мощей великих угодников Божиих. В западной части храма хранились военные трофеи – знамена, отбитые у неприятеля, флаги, штандарты…

Смольный Воскресенский собор и Смольный институт благородных девиц

Соборный храм Воскресения Христова впервые был отстроен в 1757 г., однако затем строительство заморозили.  Снаружи стены были оштукатурены, однако внутри храма не было отделки, и пространство было загромождено лесами. Собор бывшего монастыря был достроен архитектором Василием Стасовым лишь в 1835 г. Между папертью собора и западными корпусами келий была встроена чугунная решетка строгого классицистического рисунка, по сторонам проезда, устроенного к храму с площади, возвели два флигеля, фасады которых позднее были отделаны в стиле барокко. В 1848 г. указом Николая I в этом здании был учрежден новый женский монастырь с тем же названием — Воскресенский Новодевичий монастырь.

ПУЛКОВСКАЯ ОБСЕРВАТОРИЯ

Самой крупной обсерваторией России в первой четверти XIX века оставалась Академическая обсерватория в Санкт-Петербурге. Однако уже в конце XVIII века появилось предложение перенести обсерваторию за границы быстро растущей столицы, в место, более подходящее для точных астрономических наблюдений. В 1827 г. Петербургская академия наук приняла решение о создании новой астрономической обсерватории. Это решение было одобрено Николаем I.

Назначенная специальная комиссия остановила выбор на вершине Пулковской горы, указанной императором Николаем I и лежащей к югу от столицы, в 14 верстах от Московской заставы, на высоте 248 футов (75 метров) над уровнем моря. Для разработки подробного проекта новой обсерватории в 1833 г. образован комитет из академиков Вишневского, Паррота, Струве и Фусса, под председательством адмирала А.С. Грейга, уже соорудившего за несколько лет до этого обсерватории в Николаеве.

Проект здания и само его осуществление поручены архитектору А.П. Брюллову, а инструменты одновременно заказаны в Мюнхене Эртелю, Рейхенбаху и Мерцу и Малеру, в Гамбурге — братьям Репсольд. Закладка обсерватории состоялась 21 июня (3 июля) 1835 г., а торжественное освящение оконченных зданий — 7 (19) августа 1839 г. Общая стоимость сооружения достигла 2100500 руб. ассигнациями, включая 40000 руб. ассигнациями, выданных государственным крестьянам, имевшим свои усадебные места на отчужденном под обсерваторию участке в 20 десятин. Первоначально было построено здание обсерватории с тремя башнями и два дома для проживания астрономов. Главное здание Пулковской обсерватории является научно-историческим и архитектурным памятником, выдающимся образцом русского классицизма в архитектуре.

Первым директором стал Василий Яковлевич Струве, позднее на этом посту его сменил сын Отто Васильевич Струве. На момент открытия обсерватории ее штат состоял из 7 человек, в том числе директор и 4 астронома. В 1857 г. ее штат был увеличен до 13 человек, в том числе: директор, вице-директор, 4 старших и 2 адъюнкт-астронома, ученый секретарь, 2 вычислителя. Кроме того, занимались исследованиями неопределенное число сверхштатных астрономов, обыкновенно из молодых людей, окончивших курс университета и готовящихся посвятить себя астрономии.

В обсерватории наряду с астрометрическими инструментами находился самый большой на тот момент в мире рефрактор Мерца и Малера с диаметром объектива 38 сантиметров.

Основным направлением работ в обсерватории в то время было определение положения звезд в пространстве и вычисление таких астрономических параметров, как прецессия и нутация Земли, аберрация и преломление в атмосфере, а также поиск и исследование двойных звезд. В обсерватории также производились географические исследования территории России, она использовалась для развития средств навигации. В ней были составлены довольно точные каталоги звездного неба, содержавшие координаты сначала 374, а потом и 558 звезд для эпох 1845, 1865, 1885, 1905 и 1930 гг.

С 1844 г. в Российской империи в качестве точки отсчета географической долготы использовался проходящий через центр Главного здания обсерватории Пулковский меридиан.

К 50-й годовщине основания в обсерватории была дополнительно создана астрофизическая лаборатория и установлен самый большой на тот момент в мире 76-сантиметровый телескоп-рефрактор Репсольда, построенный фирмой Элвина Кларка. Астрофизические исследования получили существенный импульс после назначения директором обсерватории Федора Александровича Бредихина в 1890 г. и перевода из Московской обсерватории Аристарха Аполлоновича Белопольского, эксперта в области звездной спектроскопии и исследований Солнца.

Во второй половине XIX века в Лиссабоне строилась обсерватория по образу и подобию Пулковской обсерватории, ее сотрудники проходили стажировку в Пулково, а главным консультантом в создании Португальской обсерватории был Василий Яковлевич Струве. В 1893 г. в обсерватории был установлен нормальный астрограф, сохранившийся до настоящего времени.

Обсерватория участвовала в геодезических работах, таких как измерение градусов дуг меридианов от Дуная до Северного Ледовитого океана (до 1851 г.), а также производила триангуляцию Шпицбергена в 1899-1901 гг. Пулковский меридиан, проходящий через центр главного здания обсерватории и расположенный в 30°19,6′ к востоку от Гринвича, ранее был точкой отсчета для всех географических карт России. Пулковское шоссе и Московский проспект проходят приблизительно по Пулковскому меридиану. Все корабли России отсчитывали свою долготу от Пулковского меридиана, пока в 1884 г. за нуль-пункт отсчета долгот на всем земном шаре не был принят меридиан, проходящий через ось пассажного инструмента Гринвичской обсерватории (нулевой или Гринвичский меридиан).

После получения астрографа в 1894 г., обсерватория начала работу также в области астрофотографии.

Директора Пулковской обсерватории в XIX веке:

1839-1862: Струве Василий Яковлевич

1862-1889: Струве Отто Васильевич

1890-1895: Бредихин Федор Александрович

1895-1916: Баклунд Оскар Андреевич.

Уникальным довоенным собранием Пулковской обсерватории, во многом сохранившимся до настоящего времени, является обширная художественная коллекция живописных портретов российских и зарубежных астрономов, ученых и механиков XIX-XX веков (последних именовали тогда художниками).

Начало портретной галереи было заложено самим основателем и первым директором Пулковской обсерватории В.Я. Струве. По его инициативе в 1839-1843 гг. известным художником-портретистом XIX века Йенсеном было написано 18 портретов астрономов, включая самого В.Я. Струве и его коллег – Фусса, Шумахера, видных ученых – Гаусса, Бесселя, Джона Гершеля, Ганстена, Лаланда, Эйри, Саута, а также знаменитых механиков – Г. Репсольда и А. Репсольда и других. Тогда же пулковское собрание пополнилось портретами известных немецких механиков – Мерца, Эртеля и Штейнгеля, написанных с натуры в 1838 г. художником Эхтером, и копиями портретов Лапласа и Вильяма Гершеля. В дальнейшем, как это постоянно отмечалось в годовых отчетах Обсерватории, портретная галерея, усилиями следующих ее директоров, постоянно пополнялась. Стоит отметить портреты знаменитых астрономов – Леверье (худ. Давердуинг, 1847 г.), Вишневского (худ. Чумаков,1854 г.), Аргеландера (худ. Бауш, 1869 г.), Ньюкомба (худ Ульке, 1886 г.), Скиапарелли (худ. Ландриани, 1888 г.), Баклунда (худ. Богданов-Бельский, 1900 г.), Гилла (худ. Э. Баклунд, 1907 г.), портрет В.Я. Струве, написанный с фотографии по заказу его сына О.В. Струве (худ. Тютрюмов, 1864 г.), а также два прекрасных портрета работы И.Н. Крамского – О.В. Струве (1887 г.) и А.Н. Савича (1879 г.). Всего до Второй мировой войны в собрании Пулковской обсерватории насчитывалось более 50 портретов.

Перед самым началом боевых действий под Ленинградом (летом 1941 г.), 35 наиболее ценных портретов, были вывезены и сданы на хранение в Эрмитаж, где они и находились всю войну, а затем полным списком вернулись в восстановленную Обсерваторию. Судьба остальных 20 портретов из довоенного собрания Обсерватории – Тихо де Браге, Галилея, Кеплера, Гюйгенса, Эйлера, Скиапарелли, Шуберта и других, осталась неизвестна. Интересно отметить, что недавно, совершенно неожиданно, отыскался один из утерянных Пулковских портретов – портрет Эйлера (копия с оригинала Гандмана, 1756 г.), который, в послевоенное время, был случайно приобретен в антикварном магазине в Ленинграде и сейчас находится в частном владении.

Экскурсионная работа в Обсерватории, начавшаяся с момента ее открытия в 1839 г., практически никогда не прерывалась даже в самые тяжелые для страны годы. Интересно отметить, что одним из первых посетителей Обсерватории был сам император Николай I с семьей, а первым экскурсоводом – академик В.Я. Струве.

ПЕТЕРБУРГ В ЛИТОГРАФИЯХ АНДРЕ ДЮРАНА

В 1839 г. Анатолий Николаевич Демидов организовал путешествие по России Андре Дюрана (Andre Durand) – французского художника, рисовальщика и путешественника.

Результатом поездки по городам России (Москва, С-Петербург, Казань, Нижний Новгород, Новгород, Кострома, Ярославль, Владимир, Тверь) стал литографированный альбом, вышедший в 1842 г. в Париже из ста рисунков с городскими и сельскими видами России, созданными под впечатлением его путешествия: “Voyage pittoresque et archеologique en Russie” (Живописное и археологическое путешествие по России).

Одним из главных достоинств рисунков было внимание к архитектурным деталям изображенных на гравюрах зданий.

Наблюдательность Андре Дюрана и достоверность его гравюр позволяют сейчас использовать многие литографии для исследования как существующих, так и утраченных сооружений.

ИСТОЧНИКИ ИНФОРМАЦИИ:

  1. Зимин И.В. Аничков дворец. Резиденция наследников престола. Вторая половина XVIII – начало XX в. Повседневная жизнь Российского императорского двора. https://culture.wikireading.ru/91843.
  2. Малиновский К.В.: «Санкт-Петербург XVIII века». Издательство «Крига», 2008 г.
  3. Жигало М.В., Тукиянен И.А.: «Самые известные храмы Санкт-Петербурга». Издательство «Олимп: Астрель: АСТ», 2007 г.
  4. Лосева А. От уникального к усредненному. Императорский Коттедж и его архитектурное окружение.
  5. Пугачева К А. Сценарий власти» и церемониальная культура Петергофа в эпоху Николая I. Ярославский педагогический вестник – 2015 – № 2 – Том I (Культурология). 
  6. Гущин В. А. История Петергофа и его жителей. Книга III. Новый Петергоф. Санкт-Петербург. 2005.

За этот исторически ничтожный срок своего существования Петербург накопил такое количество текстов, кодов, связей, ассоциаций, такой объем культурной памяти, что по праву может считаться уникальным явлением в мировой цивилизации.

- Ю.М. Лотман