ЭКОНОМИКА

Торговля железом на Урале в XIX веке и модернизация

Изображение: гравюра И.А. Шлаттера «Обстоятельное описание рудноплавильного дела»

Модернизация в России как переход на ка­питалистический путь развития прочно связана с крестьянской реформой 1861 г. и последо­вавшим за ней комплексом социально-полити­ческих преобразований эпохи Александра II. Однако последовавшие за отменой крепостного права инновации в технико-технологической среде, торговой сфере и т. д. явились логичес­ким продолжением тех процессов, которые бе­рут начало в дореформенные десятилетия и детерминируют начало капиталистической ин­дустриализации в России. В этом отношении по­казателен пример организации экспорта железа на Нижнетагильских заводах Демидовых, вы­нужденных приспосабливаться к требованиям рынка в условиях завершающегося в ведущих странах Европы промышленного переворота.

Внешнеторговая деятельность уральских горнозаводчиков была ключевым показателем в развитии металлургии на протяжении не­скольких десятков лет. Опираясь на данные об объемах экспорта металлов, исследователи го­ворили о ее расцвете во второй половине XVIII века, и те же критерии использовались при до­казательстве кризиса отрасли в первой половине XIX века. Между тем экспортные операции владельцев металлургических предприятий в 1840-1850-е гг., как и в более ранний период, отражали начинающиеся модернизационные процессы в отрасли.

Одним из ключевых вопросов того периода была проблема повышения качества продукции, которым были недовольны традиционные поку­патели демидовского железа. Нижнетагильская контора была вынуждена прилагать разнообраз­ные усилия для внедрения новых технологий, обеспечивающих улучшение качества получа­емого металла. К примеру, эти вопросы были главными в ежемесячных рапортах заводской конторы на протяжении 1840-1842 гг. В специ­альных обзорах значительное место уделялось новым приемам производства полосного железа с использованием обрезков. В одном из обзоров сообщалось также, что первые образцы этого металла уже отправлены в Англию для опытов, и если они будут удачны, то «рост производства может дать, таким образом, до 80 тыс. пудов в год полосного железа, которое можно будет отправлять английским уполномоченным, что позволит увеличить поставки». В другом рапорте говорилось: «Несколько проб, сделанных во Франции, позволили уже оп­ределить, что некоторые партии нашего железа заинтересовали владельцев поистине замеча­тельных, и мы чудесно условились о некоторых деталях производства».

Соответственно, к 1842 г. ситуация с качес­твом железа видится руководству в достаточно противоречивом свете. Любопытно, как оцени­вает ее сам Анатолий Николаевич Демидов в своем ответе Нижнетагильской конторе от 26 января 1842 г.: «Относительно того, что касается улучшения марки CCNAD, вопрос упрощается по мере заявлений французских фабрикантов, которые начали искать эту марку и лучше ее знают. Эти заявления доказывают, что, исклю­чая некоторые случайные недостатки, качество, вероятно, не потеряло своей стоимости после 5-6 лет… Отбрасывая ложные показания Спенса, проблему, которая нас всецело занимает, можно описать в следующих словах: железо CCNAD обладает сегодня качеством, плохо соответству­ющим тому, которое было всегда известно на­шим потребителям».

В другом ответе на рапорт заводской конторы от 14 мая 1842 г. он пишет, что достигнут еще малый успех в улучшении качества железа и лишь некоторая продукция удовлетворяет пот­ребителей. Своеобразный итог выяснению этого вопроса подводит А.Н. Демидов в письме от 16 июня того же года из Берлина. На основании просмотренных им многочисленных обзоров по улучшению качества железа, он сделал вывод, что Нижнетагильская контора не может достичь требуемого качества железа, так как попросту не знает, какими качествами оно должно обладать, чтобы соответствовать запросам английских и французских фабрикантов. Заводовладелец возлагает большие надежды на новый способ производства, который позволяет получить же­лезо, которое «не содержит зерен, сжато и пузырчато, как того ищут фабриканты». Развивать же подобный способ А.Н. Демидов рекомендует лишь в том случае, если будет получено одобрение потребителей.

Жалобы на плохое качество металла обусловили снижение цен на продукцию Нижнетагильских заводов. В одном из годовых отчетов администрация сообщает: «Наши кор­респонденты приписывали слабость торговых операций слишком высокой цене нашего ме­талла: мы долгое время противились мнению, которого не разделяли; уступив наконец их на­стойчивости, мы согласились на уменьшение цены на 1 фунт стерлингов, то есть почти на 6%, и число наших продаж только незначительно увеличилось».

Из сложившегося положения удалось выйти только благодаря тому, что по мере отработки новой технологии производства железа с ис­пользованием остатков и обрезков удалось по­лучить новый продукт — сталистое железо, которое начали экспортировать наряду с полос­ным обыкновенным. Как результат, к середине 1840-х гг. жалобы западноевропейских пот­ребителей на качество железа прекратились, и общий объем внешнеторговых операций Нижнетагильских заводов опять начал расти.

Одним из тех, кто занимался усовер­шенствованием технологии производства на Нижнетагильских заводах, был Фотий Ильич Швецов. Именно под его руководством для по­вышения качества железа стали применять до­бавление различных обрезков и лома в выплавку чугуна, что позволило получать железо, пригод­ное для проката высококачественной стали. Эту продукцию сразу оценили и на европейском, и на российском рынках.

Особые проблемы с качеством продукции возникали на этапе переделки чугуна в сталь, по­этому немало технических преобразований было связано с аффинажными печами. Инициатором этих новшеств стал механик Нижнетагильских заводов Павел Петрович Мокеев. С 1836 г. он изучал новейшие технические усовершенство­вания на предприятиях Англии. В 1840 г. в Нижнем Тагиле по его чертежам под руководством Ф.И. Швецова была пост­роена паровая машина, которая использовала тепло отходящих газов заводских печей, так на­зываемый «теряемый жар». С осени 1841 года П.П. Мокеев продолжает изучение технических новинок во Франции, а уже 17 июля 1841 года прибывает в Нижний Тагил, где сразу погружается в работу по совершенс­твованию плавильных печей с помощью паро­вых двигателей.

Спустя несколько месяцев П.П. Мокеев предложил построить новые плавильные печи, «которые могут быть построены везде, где по­желаете поблизости от топлива, и их мехи бу­дут приводиться в движение паровой машиной, нагреваемой от этих самых печей». В свою очередь, Совет директо­ров посчитал целесообразным не строить новые плавильные печи, а реконструировать имеющи­еся. Причем речь шла уже об использовании не единичных паровых машин, а о комплексной реконструкции производства, в ходе которой должна произойти замена водяных двигателей на паровые. Источники свидетельствуют, что подобные мероприятия не были единичным случаем.

Любопытно, что при работе над проектом реконструкции плавильных печей П.П. Мокеев представил два чертежа с горизонтальным и вертикальным расположением цилиндров: «Я расположил эти цилиндры горизонтально, по­тому, что это именно то, что я видел во Франции, — поясняет он, — но, на мой взгляд, можно раз­местить их вертикально без изменения самой системы машины. Этот способ будут менее за­тратным, и поршень будет помогать воздейство­вать на машину, которая, если все оставить без изменений, должна будет приводиться в движе­ние специальным кондуктором-механиком». Для демонстрации своего предло­жения П. Мокеев представляет еще два чертежа с горизонтальным и вертикальным расположе­нием поршня. Возможно, именно это предло­жение позволило В.С. Виргинскому считать П.П. Мокеева первым конструктором паровой турбины за сорок лет до того, как этот агрегат стал применяться в производстве.

Немаловажен и тот факт, что демидовская администрация стремилась максимально сокра­тить число посредников при реализации своей продукции. Сами Демидовы долго и целеуст­ремленно искали тех, кто смог бы достойно осу­ществлять представительство их торговых инте­ресов в Англии и во Франции. Администрация стремилась с помощью комиссионеров получать обратные отклики от непосредственных потре­бителей железа на продукцию Нижнетагильских заводов. Ей было небезынтересно, как они оце­нивали качество металла, какие «внутренние свойства» они хотели бы видеть в демидовском железе для того, чтобы успешно использовать его в своем производстве.

Наиболее успешно осуществлял предста­вительство «господ Демидовых» во Франции Октав Жонес. Причем начав с торговли желе­зом, этот комиссионер постепенно стал неза­меним для демидовской администрации и в организации сбыта цветных металлов — меди и платины. Поиск представителей по торговле железом в Англии был для Демидовых менее успешен. Несмотря на то, что после неудачного опыта с Лондонским торговым домом Граама, главноуполномоченный Демидовых А.И. Ко­жуховский сумел договориться с влиятельней­шим банкирским домом Ротшильдов, отноше­ния между контрагентами, видимо, не сложи­лись. Времена, когда банкирские дома брали на себя обязательства по реализации русского железа, прошли, а более инновационных форм организации внешнеторговых операций деми­довская администрация не разработала.

Поэтому (хотя и по другим причинам тоже) экспорт продукции Нижнетагильских заводов после небольшого подъема в середине 1840-х гг. вновь начинает сокращаться. Впрочем, это касалось общей ситуации с российским же­лезом на мировом рынке. Если в 1801-1810 гг. из России вывозилось ежегодно в среднем 2,1 млн пудов железа, то в 1851-1860 гг. — 746 тыс. пу­дов.

Кстати, на внутрироссийском рынке практи­ковался несколько иной подход к организации торговли металлами. Демидовы начинают ак­тивно развивать сеть региональных торговых представительств в наиболее крупных эконо­мических центрах. Помимо Москвы, Санкт- Петербурга и Нижнего Новгорода они открывают свои сбытовые конторы в Казани, Ярославле, Ростове-на-Дону, Киеве, Одессе. Главной целью всех этих организационных изменений в тор­говле металлами было максимальное приближе­ние к непосредственному потребителю, чтобы лучше знать требования к качеству металла и планировать объемы его выпуска в соответствие с реальной потребностью конкретных сортов железа и меди.

Сокращение экспорта уральского железа во многом было связано с одной из серьезнейших ошибок, касающихся выбора энергетических источников для металлургического производс­тва. В Англии первая домна, работающая на коксе, появилась в 1709 г. Пусть она оставалась единственной в течение сорока лет, тех­нико-технологический прецедент был создан, и постепенно вся английская металлургия пере­шла на использование минерального топлива. Уральские заводчики, и не только они, и в сере­дине XIX века продолжали упорствовать, заяв­ляя, что «запасы древесного топлива на Урале вечны». Естественно, что использо­вание древесного угля повышало себестоимость продукции, сказывалось на качестве металла и ограничивало масштабы его выплавки, а при­зывы наиболее дальновидных аналитиков гор­нозаводского дела того периода (К.В. Чевкина, А.Д. Озерского, И.А. Тиме и др.) переходить на минеральное топливо длительное время продол­жали игнорироваться. Только с иронией можно воспринимать следующее «достижение» техни­ческого прогресса. Поскольку лесные ресурсы большинства уральских заводов были в значи­тельной мере истощены, выжиг древесного угля вместо кучного способа стал производиться в специальных углевыжигательных печах. В на­чале 1890-х годов в них выжигалось около 20% топлива для металлургических предприятий Урала.

Вместе с тем нельзя утверждать, что ураль­ские специалисты принципиально отказывались от использования ископаемого угля на металлур­гических заводах. Мог ли тот же П.П. Мокеев, побывав на предприятиях в Глазго, Лидсе, Шеффилде, Корнуолле, не обратить внимание на использование другого, более эффективного вида топлива? Другое дело, что добыча угля в стране в этот период только разворачивалась. В 1855 г. в Донецком бассейне было добыто всего 73,8 тыс. т угля, в Домбровском бассейне (Царство Польское) — чуть меньше, 73,0 тыс. т. Тридцать лет спустя этот показатель составил в Донбассе 1871,3 тыс. т, в Домбровском бассейне — 1790,0 тыс. т, а всего в России, с учетом разработки но­вых бассейнов (Подмосковного, Кузнецкого и др.) было добыто 4271,6 тыс. т угля.

К тому же в 1840-е гг. повышение объемов производства связывалось не с новыми видами топлива, а с решением задачи внедрения паро­вых двигателей, которые позволили бы сделать металлургическое производство независимым от падения уровня воды в летний период. В 1851 г. во время правительственного обследования ме­таллургической отрасли именно маловодье рек было названо уральскими горнозаводчиками в качестве основной причины, препятствующей повышению производительности уральских за­водов.

Фактически на использование каменного угля Нижнетагильские заводы начали перехо­дить только в 1880-е гг., что не мешало им в течение всего пореформенного периода повы­шать объемы выплавки металлов и на старой производственно-энергетической базе. Если в 1858 г. производство чугуна составило 1657636 пудов, в 1869 г. — 2128040 пудов, а в 1893 г. — уже 3035147 пудов.

Таким образом, модернизация металлурги­ческого производства на Среднем Урале в XIX столетии проходила достаточно противоречиво. Новые технико-технологические решения со­седствовали с консерватизмом в том, что каса­лось перехода с древесного на каменный уголь в качестве основного топлива для выплавки ме­талла, и примеров такого несоответствия духу перемен можно найти немало. Впрочем, одно­моментная модернизация всего и вся возможна только в фантастических романах. Главное же в том, что уральская промышленность смогла пре­одолеть наметившееся отставание от регионов-лидеров в тех условиях.

ХОЗЯЕВА УРАЛЬСКИХ ГОРНЫХ ЗАВОДОВ АБАМЕЛЕК-ЛАЗАРЕВЫ

Дом Абамелек-Лазаревых. Усолье, Пермский край
Зарянко С.К. Портрет Елизаветы Христофоровны, 1854 г.
Портрет князя Семена Семеновича Абамелек-Лазарева. 1890 г.

Во второй половине XIX – начале XX века крупные земельные собственники России пыта­лись приспособиться к новым реалиям индустриального развития страны. На Урале, который до последней четверти XIX века являлся главным металлургическим центром Российской импе­рии, была сосредоточена значительная часть крупных земельных владений. Причем уральские хозяйства были в первую очередь не земледельческими, а горнозаводскими, и эволюция их во многом зависела от успешного развития металлургии. В отличие от молодых, только форми­рующих свои капиталы групп буржуазии уральские заводчики вступали в период относительно свободного рыночного развития экономики, уже обладая значительными состояниями. Теоре­тически у них были поэтому более благоприятные возможности для проявления предпринима­тельской активности, однако уральская металлургия не встала во главе индустриального про­рыва.

Напротив, в первые пореформенные десятилетия она скорее переживала период кризиса. Лишь последняя четверть XIX века характеризуется относительно стабильным ростом уральской металлургии, не позволившим, впрочем, догнать бурно развивавшийся Криворожско-Донец­кий бассейн Юга России. После отмены крепостного права, в условиях усиления иностранной и внутренней конкуренции многие из старинных семей уральских заводчиков (Губины, Мосо­ловы, Всеволожские) не смогли адаптироваться в новой ситуации и вскоре выбыли из числа предпринимателей, другие, например, Демидовы, в конце концов потеряли решающий кон­троль над своими предприятиями. И лишь единицам к 1917 г. удалось избежать акционирова­ния своего хозяйства, которое, по сути, было первым шагом к потере собственности, но позво­ляло привлечь новые капиталы для технической реконструкции предприятий.

К их числу относится хозяйство князя С.С. Абамелек-Лазарева, последнего представителя ди­настии заводчиков Лазаревых, владевшего Чермозским горнозаводским округом – одним из крупнейших на Урале. Семен Семенович был супругом Марии Павловны Демидовой, внучки Авроры Карловны.

Комплекс уральских владений Лазаревых начал формироваться в конце XVIII века, когда представитель второго поколения российской ветви этого армянского рода придворный юве­лир Иван Лазаревич Лазарев получил российское дворянство и купил Чермозский и Хохлов­ский заводы из уральских владений Строгановых. В 1860-х гг. Пермское имение, которым к то­му времени владел его племянник, Христофор Екимович Лазарев, состояло из 954 тыс. десятин земли (из которых до 100 тыс. десятин должно было перейти в собственность около 20 тыс. кре­постных), 4 металлургических заводов (Чермозского, Кизеловского, Полазненского и Хохлов­ского), Усольско-Ленвенских соляных промыслов, железных рудников и слабо разработанных Кизеловских и Нижнегубахинских каменноугольных копей.

Среди российских промышленни­ков хозяева уральских горных заводов стоят особняком. Их история пред­ставляет причудливый сплав станов­ления высокопродуктивной металлургии с самыми архаическими формами крепостничества. Тем не менее после реформы 1861 г. уральскую металлур­гию не постигла участь большинства традиционных «дворянских» про­мышленных производств – не в по­следнюю очередь за счет того, что заводовладельцы обладали громадными личными состояниями, обширными латифундиями. В облике большинства «уральских» дворянских фамилий от­разилась в наиболее концентрирован­ном виде двойственность социально­-экономической природы российского дворянства, теснейшая связь феодаль­ного по своему происхождению и привилегиям сословия с рынком.

Основными пережитками крепост­ничества, тормозившими техническое развитие уральской промышленности, и одновременно ее главными характе­ристиками были:

  1. монополия привилегированных предпринимателей на горнозаводское дело и недра земли;
  2. огромные земельные владения горнозаводчиков;
  3. применение крестьянских отра­боток в производстве и другие методы удешевления рабочей силы.

Одними из крупнейших ураль­ских горнозаводчиков были Лазаревы (купеческая семья армянского про­исхождения), ставшие богатыми и титулованными российскими аристо­кратами. После пресечения фамилии Лазаревых их фамилию и родовые богатства унаследовали князья Абамелеки (Абамелик). Представители этого древнего армянского рода пере­селились в Грузию в 1421 г. После того, как в 1800 г. дочь Симона (Семена) Абамелика стала женой одного из гру­зинских царевичей, Тифлисская ветвь рода была возведена грузинским царем в достоинство «князей третьей степе­ни». Высочайше утвержденным 16 ян­варя 1873 г. мнением Государственного совета отставному генерал-майору кн. С.Д. Абамелику, женатому на дочери Христофора Лазарева, дозволено было принять фамилию тестя и именовать­ся впредь потомственно князем Абамелек-Лазаревым. Определе­нием Правительствующего Сената от 7 декабря 1887 г. коллежский секретарь в звании камер-юнкера Семен Семе­нович Абамелек-Лазарев утвержден в княжеском достоинстве с именовани­ем его князем Абамелек-Лазаревым.

Будущий меценат-миллионер был третьим ребенком князя Семена Да­выдовича Абамелека (1815-1888) и его жены Елизаветы Христофоровны, в девичестве Лазаревой (1832-1904). У княгини Е.Х. Абамелек-Лазаревой (1832-1904) было пятеро детей: кн. Се­мен Семенович-старший (1853-1855), кн. Екатерина Семеновна (1856-?), в замужестве княгиня Мещерская, кн. Семен Семенович-младший (1857­-1916), кн. Елена Семеновна (1859­-1929), в замужестве княгиня Гагарина, и кн. Елизавета Семеновна (1866-1934), по браку графиня Олсуфьева.

Биография князя С.С. Абамелек-Лазарева не слишком типична для рядового российского аристократа. Окончив в 1881 г. историко-филологи­ческий факультет Петербургского уни­верситета со степенью кандидата, он служил по Министерству народного просвещения. совершает путешествие в Восточное Средиземноморье, сделав открытие в области древне-арамейско­го языка, за это открытие французская Академия надписей и изящной словес­ности присвоила ему звание адъюнкта. Государственная служба князя ока­залась в дальнейшем связанной с его предпринимательской деятельностью: с 1897 г. он становится членом Горного совета при Горном департаменте ми­нистерства финансов, а затем – Мини­стерства торговли и промышленности. В 1898 г. ему присваивается чин дей­ствительного статского советника, в 1905 г. – тайного советника. Придвор­ная служба С.С. Абамелек-Лазарева сводилась к почетным званиям: в 1887 г. он – коллежский секретарь в звании камер-юнкера; с 1893 г. – в должности шталмейстера, а с 1905 г. – шталмей­стер Двора Е.И.В.

Абамелек-Лазарев также был почет­ным попечителем Лазаревского инсти­тута восточных языков, основанного его предком Л.Н. Лазаревым, действи­тельным членом Русского археологи­ческого общества; членом Особого комитета по усилению военного флота на добровольные пожертвования, чле­ном Общества попечения об увечных воинах, калеках и брошенных детях, председатель Совета московских ар­мянских церквей.

Кн. С.С. Абамелек-Лазарев начинал свою предпринимательскую деятель­ность как управляющий матери, кня­гини Е.Х. Абамелек-Лазаревой. После смерти отца, в 1888 г., он становится руководителем принадлежащего мате­ри «Пермского имения» – Чермозского частновладельческого горнозавод­ского округа, а в 1904 г. унаследовал все огромное состояние своей матери. С «1900 года… мы… с одной стороны, член правления за­водов… наследников П.П. Демидова, князя Сан-Донато… с другой, по до­веренности матери моей… князь Се­мен Семенович Абамелек-Лазарев, за­ключили настоящий предварительный договор» об аренде принадлежавшего Демидовым участка берега реки Косьвы, расположенного недалеко от места, куда сплавлялся строевой и крепеж­ный лес для принадлежавших Лазаре­вым Кизеловских копей, и от станции железной дороги, по которой лес уже сплавлялся на рудники. Участок арен­довался сроком на 12 лет на достаточно выгодных условиях. В тексте договора имеются пометы, скорее всего, самого князя, что доказывает его активное и заинтересованное участие в деле.

Неизвестно, был заключен тогда договор или нет, но предмет оказался столь важным, что в сентябре 1907 г. служащие Кизеловского округа Лаза­ревых обратились к князю с ходатай­ством о заключении договора об арен­де участка на тридцать лет чуть ли не на любых условиях, так как в связи с развитием заводов и рудников тре­бовалось уже в пять раз больше леса, чем мог вместить лазаревский участок. «Кроме того, на части этой площади [участка Демидовых] примы­кающей к углевыжигательному заве­дению и к станции железной дороги, находится хвойный лес, который ле­том представляет большую опасность заведению в пожарном отношении, а в последнее время [в 1907 г.], кро­ме того, является укромным местом для разного рода неблагонадежных лиц».

Неспокойная обстановка в районе и в целом по стране, ее последствия ста­ли в начале XX века новой постоянной за­ботой предпринимателей. Князь С.С. Абамелек-Лазарев, несомненно, от­лично представлял себе ситуацию, тем более, что управлял своими заводами и состоянием сам. Семье Абамелек-Лазаревых принадлежали Кизеловские каменноугольные копи в Соликамском уезде Пермской губернии. Добыча угля в них началась в 1849 г.; добывалось от 400 до 700 тыс. пуд. в год; в третьей четверти XIX в. был обнаружен новый запас угля в 450 млн. пуд., предполага­лось же, что все месторождение содер­жало в 1882 г. 1 млрд. пуд.; кизеловский каменный уголь употреблялся для ото­пления паровозов Уральской железной дороги, на самом заводе, а также на Мотовилихинском и заводе Франко-­Русского общества на реке Чусовой. Один из рудников назывался «Князь Абамелек», а его пласты носили имена: «Княжна Елизавета», «Княжна Елена» (в честь дочерей княгини Е.Х. Абамелек-Лазаревой) и «Николай» (в честь наследника престола, будущего Нико­лая II).

В Кизеловском округе добывался красный железняк, так называемая «Троицкая руда», переплавлявшая­ся на Чермозском заводе Е.Х. Абамелек-Лазаревой. Ей же принадлежали Усольские и Лысьвенские промыслы, причем соляные скважины также но­сили имена Лазаревых и Абамелеков, а соляные варницы действовали все на том же кизеловском каменном угле.

В самом конце XIX века, в 1899 г., на Малокосьвенском и Тылайском приис­ках все той же Кизеловской дачи было обнаружено месторождение платины, содержавшее 75-80% металла. Иссле­дование руды велось почти пять лет, но зато платиновые рудники С.С. Абамелек-Лазарева позволили ему создать знаменитое на весь мир «Общество «Платина». Кроме того, во владениях князя имелись серный колчедан, бу­рый железняк, железная руда, торф из «Золотого болота», найденный в сен­тябре 1900 г.

Предприниматель не ограничивал­ся Уралом. На другом конце империи, на «исторической родине» предков Лазаревых, в Армении, он ведет пере­говоры о приобретении прав на разра­ботку железной руды и угля. На одном из участков имелись старые разработ­ки времен владычества персов, «при­чем ямы представляли сплошное же­лезо»; в близком соседстве от второго участка «замечаются медные, серебря­ные и другие руды», имелись и сведе­ния о наличии угля. С.С. Абамелек су­мел найти местность в Эчмиадзинском уезде, где участки, представлявшие собой «как бы несколько отдельных гор», содержали не только уголь, но и железную руду. Все вместе следовало «выкупить» (у владельцев «заявок») за 10 тыс. руб., что было бы легко ввиду бедности «заявителей».

Особое внимание князь уделил ана­лизу горных пород в своих владениях. В его фонде сохранилось множество бумаг с таблицами и расчетами про­центного и качественного содержания руды, исследования глубины ее за­легания и т. д. Он сравнивает англий­ские, американские, шведские сорта чугуна со своим кизеловским чугуном из «Троицких руд», с отечественным чугуном – Невьянским, Олонецким, Златоустовским, Шуваловских за­водов, знаменитой Юзовки. Можно предполагать, что он сам занимался научными исследованиями полезных ископаемых Урала и других регионов. Абамелек-Лазарев лично и активно управлял огромным комплексом пред­приятий до самой смерти, посещая Уральский производственный ком­плекс раз в году, как правило, на месяц.

Крупный промышленник, Абамелек-Лазарев оставался аристократом, тесно связанным со своим сословием. В период Первой русской революции активизировалась деятельность не только левых партий, но и консерва­тивных, прежде всего националисти­ческих и дворянских групп, кружков, организаций. Среди личных бумаг князя – программы крайне правых сословных объединений, записки дворянских деятелей по еврейскому вопросу, о недопущении государствен­ных служащих к участию в антигосу­дарственных акциях, о борьбе с аги­тацией радикальных партий. Трудно сказать, в какой мере им разделялись изложенные в этих документах идеи; во всяком случае, он интересовался настроениями столичного и провин­циального дворянства. 22 мая 1906 г. Абамелек-Лазарев участвовал (с пра­вом совещательного голоса) в работе Российского Съезда уполномоченных дворянских собраний.

Но, конечно, гораздо больше князя занимали экономические проблемы – ведь он выступал еще и в ипостаси крупного землевладельца-латифунди­ста. С.С. Абамелек-Лазарев был одним из организаторов Всероссийского со­юза землевладельцев; вероятно, он был автором Устава Союза, черновик кото­рого хранится в его фонде в Россий­ском государственном архиве древних актов (РГАДА). Самым существенным вопросом, волновавшим членов Сою­за, было кредитование (своеобразная страховка) землевладельцев, постра­давших от революции. Составленная князем 5 февраля 1907 г. «предвари­тельная записка о возможных кредит­ных функциях» Союза характеризует его взгляды на ситуацию.

Составитель записки приписывал Союзу «всесословность» и даже роль объединителя интересов помещичье­го и крестьянского хозяйства, причем именно в экономической сфере, кото­рая и порождала антагонизм между ними. «Лечить» этот конфликт князь собирался с помощью кредитования «землевладения и сельского хозяйства, независимо от размера и типа».

Необходима помощь землевла­дельцам и «в случаях убытков, вызы­ваемых исключительными условиями переживаемого времени», так как «по теории страхования математическая вероятность погрома не может быть исчислена». Ипостась промышленни­ка – крупного капиталиста, в которой выступает одновременно С.С. Абамелек-Лазарев, нашла свое выражение в «Записке по вопросу о синдикатах», датированной 25 мая 1905 г., почти целиком посвященной различным типам синдикатов и возможности их применения в уральской горной про­мышленности. Перед нами – ученый, трезвый, сосредоточенный и творче­ски мыслящий человек, уверенно вхо­дящий вместе со страной в новый этап ее капиталистического развития.

Примером для автора является Америка и отечественные отрасли промышленности, которые уже «или монополизированы казною, или так или иначе служат объектом соглаше­ний между… производителями». По его мысли, Уралу, «инертному и двести лет усыплявшемуся государственным покровительством», надо также «про­явить полную энергию и встретить во всеоружии единения» конкурент­ную борьбу с новыми заводами Юга России. Он выступает за «синдикат в тесном смысле», нормализующий цену и доли отпуска товара на рынок, с ор­ганизацией централизованной реали­зации продукции, но сохраняющий за предприятиями внутреннюю хозяй­ственную самостоятельность.

Двойственность социального об­лика С.С. Абамелек-Лазарева – круп­ного помещика и крупного капита­листа – сказалась и на его позиции по острому вопросу о собственности землевладельца на недра его земли, и перевес здесь был явно в пользу поме­щика. Он – категорический противник «горной свободы» (права на добычу ископаемых в обход землевладельца), порождающей спекуляцию заявками, отводами земель под добычу полезных ископаемых, то есть, соответственно, – против коммерции, мелкого бизне­са, за раздел сфер влияния в горной промышленности между такими «зу­брами», как он сам. Для вида, однако, отстаивались и крестьянские права на недра крестьянских и общинных зе­мель, хотя горнопромышленник пони­мал, что «на практике горная админи­страция действовала» всегда «вразрез с горной свободой»» и с чьими бы то ни было правами, особенно местного населения. Здесь как нигде проявился в нем, вопреки всем его «буржуазным» замашкам, крупный феодал-землев­ладелец, помещик старой формации, противник перемен. Как предприни­матель, он выступал не только в роли уральского горнозаводчика, но и в ипостаси крупного землевладельца. Поэтому особое значение представля­ет его переписка с Всероссийским со­юзом землевладельцев.

В условиях нараставшего кризи­са самодержавной власти помещики пытались спасти свои имения как от революции, так и от разорения, гро­зившего им в связи с нараставшим крахом традиционной формы землев­ладения. Для этих целей создавались всевозможные общества и союзы; одним из них и стал Всероссийский Союз землевладельцев, или земель­ных собственников. Его важнейшая функция – организация предоставле­ния помещикам кредита, из чего, по мысли инициаторов проекта, «следу­ет… усматривать зерно, из которого должно зародиться и вырасти будущее могущество Союза и полное развитие всех его функций». «Предваритель­ная записка о возможных кредитных функциях Всероссийского союза зем­левладельцев» составлена 5 февраля 1907 г. в Москве и близка по содержа­нию к другим статьям, написанным кн. С.С. Абамелек-Лазаревым. В «За­писке» обосновывается прочность и жизнеспособность создаваемой обще­ственной организации, идеология крупного землевладения. Руководство Союза считало «насущнейшей нуждою землевладения и сельского хозяйства, независимо от их размера и типа…, по­требность в специальной организации кредита долгосрочного и краткосроч­ного».

Непосредственно за вопросом о кредите следовал вопрос о помощи землевладельцам в случае убытков, вызываемых исключительными усло­виями переживаемого времени. «Народные волнения, забастовки, аграр­ные беспорядки и насилия, пожары, уносящие труды многих лет и неред­ко нескольких поколений – у всех на памяти. Не нужно самому непосред­ственно потерпеть от этих несчастий, чтобы оценить потрясения в имуще­ственном равновесии, которые ими вызываются». По мысли автора запи­ски, «причины переживаемого риска убытков не могут почитаться посто­янными», ибо «скорее можно ожидать, что землевладельцам придется в ближайшем будущем вести борьбу с торговыми синдикатами на почве взаимного экономического давления, или с влиянием профессиональных рабочих организаций, воодушевлен­ных социалистическими идеями», а не с крестьянскими волнениями, оста­ющимися для автора следствием дей­ствий бандитских шаек. Затем автор, говоря о необходимости помочь чле­нам Союза, пострадавшим от аграрных волнений, считает, что такая по­мощь «должна в непродолжительном времени коренным образом видоиз­мениться в более широкую и грозную форму».

Показательно, что помещичье землевладение, принадлежавшее к атрибутам традиционного общества, предлагается спасать чисто капита­листическими методами. «Записка» рекомендует организацию такого кре­дитного общества, которое могло бы при посредстве возможно большего капитала, сосредоточенного в его ру­ках, объединить интересы членов Со­юза для последующей активной деятельности.

Другой документ, принадлежащий перу князя – «За­писка по вопросу о синдикатах», дати­рованная 25 мая 1905 г. и написанная в С.-Петербурге, – адресована, по-видимому, одному из комитетов Мини­стерства Торговли и промышленности, призванному решить ряд вопросов, связанных с образованием крупных монополий. Записка почти целиком посвящена внутреннему устройству различных типов синдикатов (князь С.С. Абамелек-Лазарев насчитывает их три) в уральской промышленности, прежде всего металлургических пред­приятий этого региона.

Князь С.С. Абамелек-Лазарев – убежденный сторонник образования синдикатов. Он считает монополии логическим и неизбежным следстви­ем промышленного развития: от идеи «разумной и справедливой цены» сред­них веков с их основанной на ограни­чениях, запрещениях и монополиях промышленной жизнью – к принци­пу свободной конкуренции XX в. как мнимой основы процветания общего благополучия, к «веку промышленных монополий» как средству удешевления продукта и регулирования рынка, сво­еобразному страхованию участников монопольного объединения от пре­вратностей судьбы.

За образец здесь берутся США, где «едва ли найдется теперь хоть одна серьезная отрасль промышленности, которая не была бы так или иначе син­дицирована»; по следам ее идут другие страны, в большинстве которых «вся­кая отрасль главнейших видов про­мышленности стремится защитить себя от свободной конкуренции по­средством образования союзов пред­принимателей», так как конкуренция сыграла уже свою роль, и «ее добрые стороны вполне исчерпаны промыш­ленностью». Автор уверен, что «про­мысловые синдикаты представляют собою не продукты частного произ­вола, как думают некоторые эконо­мисты, а лишь необходимый вывод, логическое последствие из всей эконо­мической истории человечества и его современного строя»; «образование предпринимательского союза (синди­ката) является единственным якорем спасения от крушения промышлен­ности, вызываемого необузданной конкуренцией», а «уничтожить их не­возможно и немыслимо в такой же степени, как отменить всю прошлую историю культуры».

В вопросе образования синдика­тов современная автору Россия не стоит в иных условиях, чем другие страны, хотя ее промышленность «ча­стью моложе, частью беднее капита­лами и предприимчивостью». Благо­даря протекционистской политике правительства, созданы были и благо­приятные условия для конкуренции с теми же последствиями, что и на Западе. «В настоящее время (к 1905 г. многие виды обрабатываю­щей промышленности, поддающиеся синдицированию, или монополизи­рованы казною, или так или иначе служат объектом соглашений между своими производителями». Синди­цированы сахарная и Бакинская не­фтедобывающая, железоделательная, вагоно- и паровозостроительная про­мышленность, производство южно­российских и польских заводов, хотя «история нелегкого образования от­дельных синдикатов с очевидностью указывает, что «производители» (ка­питалисты) идут на ограничение сво­ей свободы крайне неохотно, только вынужденные к тому кризисами». По отношению к занимающим автора уральским заводам создание синдика­та необходимо, например, и для того, чтобы «крайне пристально изучать железный рынок», и «сообразовать емкость его с производительностью заводов», что не под силу отдельным предприятиям. Надо также Уралу, «инертному и двести лет усыплявше­муся государственным покровитель­ством» проявить «полную энергию и встретить… во всеоружии единения грядущие события» – конкурент­ную борьбу с новыми заводами Юга России.

Но есть и еще одна причина, весь­ма занимающая кн. С.С. Абамелек-Лазарева. Теперь «едва ли может быть сомнение в том, что переживаемые теперь нашею страною события при­ведут, в близком будущем, к коренной перемене теперешнего внутреннего строя… вряд ли можно сомневаться в том, что земледельческие интересы страны, лишенные всякого голоса… отныне получат и голос, и преоблада­ние, а с тем вместе может совершенно измениться и теперешняя экономиче­ская политика». В пример автор при­водит борьбу с трестами в Техасе и других земледельческих американских штатах.

Самым приемлемым для автора в выполнении основных задач пред­принимательского союза-картеля (нормирование цен, нормировка производства и вытекающие из них регулирование рынка и понижение себестоимости («самостоимости») продукта) в российских условиях яв­ляется «синдикат в тесном смысле», нормирующий цену и доли отпуска то­вара на рынок, с организацией центра­лизованной реализации продукции, но сохраняющий за ними хозяйствен­ную самостоятельность внутри своего предприятия. Это (по С.С. Абамелек-Лазареву) второй (2) тип синдиката, в отличие от: 1) «соглашения», опреде­ляющего максимальные размеры про­изводства и минимальную продажную цену продукта, и 3) треста, представ­ляющего собой «последнее слово аме­риканского капитализма», отнимаю­щего последнюю самостоятельность у своих участников, неприемлемых для русской промышленности вообще. Но есть еще более первичные формы синдикатов, находящихся вне общих правил и пользующихся совершенно исключительными условиями. Это в России вагоно- и паровозостроитель­ный, сахарный и Бакинский нефте­промышленный синдикаты, выпол­няющие преимущественно казенные заказы под наблюдением и особым покровительством той же казны и за­нимающиеся только нормировкой цен и (для первых двух) распределением заказов между участниками. (Кстати, для нефтяной промышленности и не представляется возможным нормиро­вать производство в связи с открыти­ем все новых месторождений).

На примере этих – примыкающих к первому типу – синдикатов, а также на примере объединения Уральских производителей кровельного желе­за автор показывает недостатки «со­глашений», главным образом, ввиду сохранения их конкуренции в борь­бе за заказы и рынки сбыта, а также слабости контроля за ними и наличия непроизводительных накладных рас­ходов на продажу, обходящуюся доро­же для каждого участника этого типа синдиката. К тому же, устанавливая на определенный срок вперед обязатель­ные минимальные цены для участ­ников, соглашение не приобретает необходимой для «живого торгового дела» гибкости. Эта форма соглашения является, по мнению кн. С.С. Абамелек-Лазарева, неизбежной переходной формой к настоящему синдикату. Но «обман и трудность контроля в боль­шинстве производств расстраивает привычные формы соглашений», и «теперь мы можем отметить, что на всем континенте Европы, включая и Россию… преобладающим, если не единственно существующим… мож­но считать… тип, характеризующийся общею (центральною) продажею син­дицированного продукта», которая «наиболее выполняет все задачи син­диката». Контроль за производством и ценообразованием, с одной стороны, и возможность, при централизованной продаже, т.е. реализации продукции, изменить продажную цену, придает синдикату большую прочность и в то же время позволяет проявлять необхо­димую гибкость. При этом «рынок не только легко изучается и регулируется, но и поступает затем под сильное вли­яние, если не в обладание синдиката… Мелкие посредники совсем исчезают, а аппетиты крупных оптовиков значи­тельно уменьшаются».

Далее автор «Записки» перечисляет конкретные условия и обстоятельства возникновения синдиката, его цели и задачи. В конце он указывает на два вопроса, которые предстоит решить Комитету, коему адресован документ: 1) следует ли организовывать центра­лизованную продажу товара, и 2) осу­ществить ли создание синдиката по­средством союза, договора (по образцу иностранных монополий), или путем образования акционерного общества (как в России). Первый способ проще и легче, но …«устроители русских синдикатов утверждают, что по мнению юристов, законен в России, в глазах суда, только второй тип (русский)». На это комитету предстоит обратить спе­циальное внимание, и тут явно чув­ствуется тревога князя по поводу воз­можных препон возникновению его любимых картелей со стороны россий­ских законодателей, причем эти опасе­ния капиталистов столь серьезны, что при создании русского синдиката тя­нутых труб его устроители (основате­ли) перенесли центр тяжести в Герма­нию, под покровительство германских законов, заключив договор в Берлине, учредив там же Правление, и туда же депонировав и залоги участников, что, конечно, не способствовало развитию капитализма в России…

Сохранились также две рукописи полемических статей С.С. Абамелек-Лазарева против заводчика Гужона по вопросу о горном законодательстве в связи с указом от 9 ноября 1906 г. Оба документа относятся к 1907 г. В одной из них автор говорит, что «при горной свободе вознаграждение зем­левладельца заменится вознагражде­нием захватчика месторождения, вся заслуга которого состоит в том, что он поставил заявочный столб с соблюде­нием всех формальностей, и что нашел горнопромышленника, покупателя недр. В средней России, на Северном Урале, в Сибири, на Кавказе известны десятки случаев, где такие захватчики казенных месторождений, давно из­вестные и впоследствии часто оказав­шиеся ничего не стоящими, получили огромные суммы, многим превышаю­щие то, что платят землевладельцам за их право собственности. При горной свободе развивается спекуляция заяв­ками, отводами и на промышленность ложится более тяжелым бременем воз­награждение захватчика, чем возна­граждение землевладельца».

Статья рисует нам С.С. Абамелек-Лазарева, крупного помещика и горнозаводчика, ярым сторонником сохранения в обществе частнособ­ственнических порядков, который удивляется, что «проэкты сполиации прав землевладельцев на недра земли… возникают, по непонятным причинам не среди кадетов и трудовиков, а среди крупных промышленников и капита­листов».

Князь полемизирует с двумя вид­ными промышленниками – Гужоном и Ауэрбахом, выступившими в «Новом Времени» по поводу выхода в свет ука­за от 9 ноября 1906 г. с предложениями об отчуждении прав землевладельцев и крестьянских обществ на контроль за разработкой полезных ископаемых на их землях и передаче этих прав го­сударству. Гужон выступал, с одной стороны, за облеченную в форму зако­на свободу на недра земли, предостав­ление всякому желающему искать, до­бывать и разрабатывать ископаемые, «не справляясь с волею собственника поверхности земли»; с другой же – за вышеизложенный принцип государ­ственной собственности на недра. Ауэрбаха, выдвинувшего то же пред­ложение, князь обвиняет в призыве к прямому грабежу.

Защищая интересы землевладель­цев, С.С. Абамелек-Лазарев ссы­лается на пример Англии, США, и на опыт законодательства Екатерины II, увидевшей, что «чуждые русскому правовому сознанию иностранные принципы горной свободы… введен­ные Петром 1-м, также мало приви­лись в России, как введенный им за­кон о майоратах». Князь, видимо, не представлял себе неправовой характер российского общества и государства, недооценивал повальное неуважение к законам, царившее в России.

Автор статьи приводит и два кон­кретных возражения: во-первых – то, что единственно возможным путем отчуждения прав на недра земли, как он думает, является выкуп этих прав государством, «также как оно выкупа­ло у помещиков земли», а государство не сможет «по справедливости» оце­нить не эксплуатируемые и неиссле­дованные недра земли, да и не найдет средств для столь грандиозной опера­ции. В случае же простого лишения землевладельца права распоряжения недрами придется определить в законе размер вознаграждения за их исполь­зование, что поведет к уравниловке и, «кроме того, нарушит все свободно установившиеся арендные отношения между землевладельцами и горно­промышленниками». Во-вторых, при существующем до сих пор порядке, говорит Абамелек-Лазарев, русская горно-промышленность расцвела так, что значительно превысила потреби­тельную способность рынка, не находя даже сбыта своей продукции.

Страх Гужона и Ауэрбаха перед ак­том 9 ноября был вызван опасением, что в результате его исполнения по­явится бесчисленное множество мел­ких собственников и мелких владений, и автор успокаивает их, говоря, что подобная опасность возникнет только через десятки лет, «так что странно го­ворить о неотложности издания новых горных законов в порядке 87 статьи Основных Законов». Здесь С.С. Абамелек-Лазарев выражает позицию по­следнего съезда горнопромышленни­ков Юга России и говорит, что нельзя отказать в полезности реформам гор­ного права, указанным в постановле­ниях этого съезда.

Вопрос о собственности землевла­дельца на недра земли давно и близко волновал С.С. Абамелек-Лазарева. Еще в 1902 г. он выпустил книгу «Вопрос о недрах и развитие горной промышлен­ности в XIX столетии», где, основыва­ясь на множестве «фактов истории» и «цифр статистики», отстаивал ту же точку зрения.

Вторая статья продолжает полеми­ку, но достаточно существенно отли­чается от первой. Она содержит «Воз­ражение на открытое письмо Ю.П. Гужона от 5-го Марта 1907 г., помещенное в брошюре «Обмен мыслей по во­просу о недрах земли» Москва, 1907». Автор уличает Гужона в ряде ошибок и неточностей, объявляет ошибочными выводы, которые его оппонент сделал из предыдущего выступления, уве­ряя, что если он приводимых последним тезисов прямо не формулировал, то они ему и не принадлежат, хотя из статьи в «Новом Времени» как раз и следует, что «произвол землевладель­ца есть могучее средство для роста и процветания горной промышленно­сти», что «горная свобода является врагом развития горной промышлен­ности», что «не надо отождествлять развитие горной промышленности с произволом землевладельца», что «в горной свободе – признак упадка горной промышленности», и что он «отождествляет горную свободу с гра­бежом и попранием священных прав собственности». Задела С.С. Абамелек-Лазарева и попытка Гужона объяснить его позицию тем, что он крупный землевладелец, и он напоминает, что одновременно является и крупным горнопромышленником и горнозавод­чиком, «а факт владения поземельною собственностью сам по себе ничего не может объяснить». Оказывается, князь не столь наивен в отношении неправового характера своей страны, и признает, что «горная свобода у нас существовала только на бумаге, а на практике горная администрация дей­ствовала вразрез с горною свободою, как бы ее вовсе не существовало». На аргумент Гужона «об отсутствии работ на многих Уральских заводах, о закры­тии многих горных предприятий на Юге и об учреждении над многими из них администраций» С.С. Абамелек-Лазарев отвечает, что горная свобода тут ни при чем, и подобные явления она устранить не может. Гужон далее полагает, что, если бы горная промыш­ленность в России процветала и вну­тренний рынок был бы переполнен, это обстоятельство должно было бы вызвать увеличение экспорта, напри­мер, металлических изделий; князь отвечает, что для отсутствия расшире­ния экспорта есть «общие причины», и что также «ничтожен вывоз шелка, ситца и всех прочих товаров».

Оказывается, и более благополуч­ная Европа в данном отношении не столь идеально устроена: за исклю­чением Англии и значительной части Италии, «землевладельцы много сто­летий как утратили свои права на не­дра земли», и только «в тех случаях, когда, как исключение, такие права… сохранились… они… оставлены в це­лости и даже значительно расширены при реформе некоторых горных зако­нодательств в XIX столетии»; и горная свобода повсюду в Европе отнюдь не уживается мирно с крупною собствен­ностью, как заявляет Гужон. Но «там, где была акцессия», «ни одно куль­турное правительство мира не прове­ло закона, устанавливающего горную свободу».

Несомненно, что столь богатый и влиятельный аристократ не мог остаться в стороне от политики, от событий, потрясавших Россию в на­чале века. 22 мая 1904 г. он участвовал – с правом совещательного голоса – в Российском Съезде уполномоченных Дворянских Собраний. В фонде С.С. Абамелек-Лазарева имеется также не­сколько программных документов, от­носящихся к периоду Первой русской революции, включающих и письма из различных дворянских обществен­ных организаций. Князь хранил у себя Программу-рекомендацию по борьбе с агитацией крайних (радикальных) партий на предстоящих выборах во II Государственную думу и о недопуще­нии лиц, служащих в государствен­ном аппарате, земских и городских учреждениях, к участию в антиправи­тельственной и антигосударственной деятельности, их избрания в думские депутаты.

Среди бумаг имеются также тек­сты программных положений съезда московского «Кружка дворян» от 22 – 25 апреля 1906 г., в том числе чистый бланк анкеты-заявления для вступле­ния в члены «Кружка». С.С. Абамелек-Лазарев явно не спешил вступить в «Кружок дворян», но хранил описан­ные материалы, которые затрагивали его интересы именно как аристокра­та, члена «благородного сословия»; возможно, его не совсем устраивали крайне правые, консервативные взгля­ды, исповедуемые членами «Кружка», стоявшими за соблюдение принципа незыблемости самодержавной вла­сти российских монархов, но требо­вавших независимости дворянских организаций от правительственных и государственных учреждений. На документах «Кружка» карандаш чи­тателя отметил те строки, где гово­рится о значении еврейского вопро­са в России в понимании автора, что доказывало интерес С.С. Абамелек-Лазарева к настроениям столич­ного и провинциального дворянства.

Мировоззрение С.С. Абамелек-Лазарева является одним из интерес­нейших примеров эволюции мента­литета дворянина-предпринимателя в условиях модернизации российского общества.

Золотопромышленная деятельность А.Х. Бенкендорфа

Александр Христофорович Бенкендорф – ключевая политическая фигура в царствовании Николая I. Являясь главой тайной полиции, он имел возможность решать судьбы людей, вмешиваться в самые различные процессы, происходившие в стране, имея покровительственное отношение к себе императора.

Помимо занятия постов главного начальника III отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии и шефа жандармов Бенкендорф принимал активное участие в деятельности целого ряда государственных, общественных и финансовых предприятий.

Начавшаяся в конце 20-х гг. XIX века в Сибири добыча золота быстро привлекла внимание различных сословий общества, которые с головой погрузились в эту новую для них сферу деятельности, рассчитывая в кратчайшие сроки разбогатеть. Нет ничего удивительного, что подобный ажиотаж охватил и самые высшие слои общества, в том числе и высокопоставленных сановников, приближенных к царю. На заре золотодобычи в Сибири законодательно не регулировался круг лиц, допущенных к поиску и разработке месторождений золота, поэтому требовалось высочайшее разрешение на подобную деятельность. В первое десятилетие существования золотого промысла на сибирских землях чиновникам формально не разрешалось самим заниматься золотопромышленной деятельностью, однако им не запрещалось состоять пайщиками, участниками золотопромышленных компаний. Многие из них стали вкладываться в сибирскую золотодобычу. С середины 30-х гг. XIX века начался процесс так называемой золотой лихорадки, когда множество лиц, бросив свои прежние занятия, устремились на поиски и покорение «сибирского Эльдорадо». Золотая лихорадка охватила и Бенкендорфа, который с близкими ему по службе людьми решил попытать счастье на ниве золотопромышленности. Вполне возможно, что именно шеф жандармов и стал инициатором создания золотопромышленной компании.

Состав компаньонов предполагаемой компании выглядел следующим образом: военный министр генерал-адъютант граф Александр Иванович Чернышев, сам Бенкендорф, начальник походной канцелярии императора генерал-адъютант Владимир Федорович Адлерберг, действительные статские советники Максим Максимович Брискорн, директор канцелярии Военного министерства, и Михаил Павлович Позен, управляющий военно-походной императорской канцелярией, и, наконец, последний участник – начальник отделения Военного министерства военный советник Иван Давидович Якобсон. Всех перечисленных лиц объединяла принадлежность к военному ведомству, к которому по строевой и хозяйственной части относился и Корпус жандармов.

Требовалось найти еще одного пайщика, хоть и не такого известного в правительственных кругах, но знающего золотопромышленное дело, т.к. другие участники имели слабые представления о процессе поиска и добычи золота. Именно на этого пайщика возлагалась ответственная задача – обратиться с ходатайством об учреждении золотопромышленной компании, чтобы это не выглядело инициативой со стороны высших сановников. Таким человеком выступил Иван Дмитриевич Асташев, коренной сибиряк, фигура более чем подходящая для выполнения указанной задачи. Начав службу в возрасте 13 лет, Асташев дослужился до чина коллежского советника и, наверное, так бы и продолжал тянуть лямку чиновничьей службы в Томской или какой-нибудь еще губернии, если бы на его жизненном пути не возник первооткрыватель сибирского золота уральский купец Федот Иванович Попов. Эта встреча стала шансом для Асташева изменить свою жизнь, и он этим шансом не преминул воспользоваться в 1833 г., уйдя с коронной службы и поступив к Попову в качестве поверенного по его коммерческим делам. Попов оказался для Асташева настоящим благодетелем еще и потому, что незадолго до своей смерти он преподнес бывшему томскому чиновнику подарок в виде 40 тыс. руб., они-то и стали первоначальным капиталом Асташева для самостоятельного занятия золотодобычей. Несмотря на то, что поначалу он не снискал славы успешного золотопромышленника, он не забросил это новое для себя поприще, ища покровителей и желающих вложиться с ним в этот рискованный бизнес.

30 апреля 1835 г. Асташев обратился к Министру финансов с проектом создания золотопромышленной компании, где пайщиками состояли вышеуказанные лица. Со своей стороны, глава финансового ведомства не нашел препятствий для учреждения подобной компании и 14 июня внес проект на рассмотрение в Комитет министров. Ровно через две недели Комитет принял решение утвердить положение о компании с небольшими правками, касавшимися в первую очередь согласования участия Асташева в еще двух компаниях, где он также состоял компаньоном. После улаживания всех формальностей Высочайшим указом от 9 июля 1835 г. была утверждена «Компания частных лиц, составившейся на отыскивание и добычу золота в Сибири». Основная цель созданной компании заключалась в поисках и добыче золота как в Западной, так и Восточной Сибири. Уставной капитал компании составлял 200 тыс. руб., разделенный на 100 паев по 2 тыс. руб. каждый. Сами паи распределялись следующим образом: у Чернышева – 6 паев, у Бенкендорфа – 14, у Адлерберга – 10, у Брискорна – 15, у Позена – 25, у Якобсона – 10 и у самого Асташева – 20 паев.

По условиям договора, каждый пайщик должен был вносить ежегодно следующую сумму: на поиски месторождений золота не более 1/10 капитала, на сами разработки золотых приисков не менее пятой части капитала или более, смотря по необходимости, с общего согласия всех пайщиков. Максимальный срок разведки золота определялся не более пяти лет, при том, что, если в течение первых двух лет поиски на открытия золотых месторождений окажутся успешными, то с общего согласия компаньонов можно было сократить срок поиска. Предполагаемую прибыль следовало делить между всеми участниками компании по числу их паев. Однако в тексте договора оговаривалось, что в случае неудачных поисков месторождений золота все участники компании должны «без претензии нести убытки», не возлагая вину за такую неудачу на Асташева, который также, как и все компаньоны, терпит убытки.

Нет ничего удивительного, что Бенкендорф использовал свое положение и связи для лоббирования интересов золотопромышленной компании, где он состоял крупным пайщиком, пытаясь решать различные проблемы, возникавшие у Асташева в процессе золотодобычи. Так, например, узнав о том, что томский земский исправник Кусенков не дозволяет Асташеву удерживать на промыслах рабочих, жандармский начальник 18 ноября 1835 г. обратился с отношением к западносибирскому генерал-губернатору Н.С. Сулиме. Перечислив в этом документе чинимые со стороны земского исправника препятствия, от которых «коллежский советник Асташев терпит величайшее затруднение в своих распоряжениях», Бенкендорф просил Сулиму «обратить начальствующее внимание на злоупотребление власти со стороны исправника Кусенкова и других ему подобных чиновников и прекратить им возможность к продолжению их беззаконных притеснений». Генерал-губернатор Западной Сибири поспешил выполнить эту просьбу и приказал немедленно удалить Кусенкова с занимаемой им должности, причислив его на время к Губернскому совету. Сделать это оказалось тем более кстати, что на названного земского исправника уже поступила коллективная жалоба от группы золотопромышленников.

Несмотря на казавшиеся безграничные возможности Бенкендорфа, золотопромышленная компания с его участием просуществовала совсем недолго. По инициативе Министра финансов Е.Ф. Канкрина 3 ноября 1835 г. Сибирский Комитет принял подписанное царем положение о запрете сибирским чиновникам и их женам заниматься золотым промыслом. По этой причине всем участникам названной компании, включая и Бенкендорфа, пришлось продать свои паи Асташеву, скупившему их за бесценок, что позволило ему с присущим ему размахом развернуть золотопромышленную деятельность на сибирских просторах, и очень быстро его имя прогремело на всю Россию, как успешного и богатого золотопромышленника.

Потерпев неудачу на ниве золотопромышленности, Бенкендорф не утратил интереса к развитию этой отрасли в Сибири. В 1837 г. произошла серия выступлений рабочих на золотых промыслах в Томской губернии, где в то время располагался центр золотодобычи всей империи. Шеф жандармов через свое ведомство и подчиненных принял деятельное участие в расследовании причин волнений рабочих, что обернулось далеко идущими последствиями: со своей должности был смещен томский гражданский губернатор Н.А. Шленев; в 1838 г. вышло «Положение о частной золото-промышленности на казенных землях в Сибири» – первый законодательный акт, регламентирующий многие стороны сибирского золотого промысла; и, наконец, в 1841 г. и 1842 г. были учреждены должности жандармских штаб-офицеров на золотых приисках в Западной и Восточной Сибири в качестве дополнительного правительственного надзора за этой отраслью.

И все-таки в конце жизни Бенкендорф получил возможность вновь стать золотопромышленником. В качестве награды за многолетнюю службу престолу он получил право взять в разработку несколько так называемых втуне лежащих (т.е. уже не разрабатываемых, заброшенных) приисков. Подобное царское волеизъявление можно рассматривать как прямую поддержку Николаем I своего, пожалуй, самого верного сановника, чье здоровье оказалось уже сильно подорванным. Возможно, это была своеобразная компенсация за то, что когда-то по воле монарха шеф жандармов отказался от участия в золотопромышленном деле. Сам Бенкендорф не преминул воспользоваться такой монаршей милостью и в марте 1843 г. сообщил министру финансов Канкрину о царском соизволении на отвод ему вне очереди втуне лежащих приисков в Восточной Сибири.

Более того, Бенкендорф даже указал желаемый прииск – заявленный 20 августа 1841 г. в пользу ссыльнопоселенца действительного статского советника Демидова и зачисленный в казну прииск Енисейского округа в Анциферовской волости по речке Вангаш. Выбор Бенкендорфом Восточной Сибири для разработки золотых месторождений был вовсе не случаен. Дело в том, что с начала 40-х гг. XIX в. центр сибирской и всей имперской золотопромышленности стал перемещаться в Енисейскую губернию в связи с открытиями богатейших месторождений золота в долинах многочисленных местных рек.

Бенкендорф пошел на организацию второй в своей жизни золотопромышленной компании: 30 октября 1843 г. был составлен договор между ним, действительным статским советником Якобсоном и поручиком Бенардаки на создание золотопромышленной компании. По условиям договора, Бенкендорф перекладывал на указанных участников компании практически всю деятельность, связанную с золотодобычей: «…по собственному усмотрению управлять и распоряжаться этим делом, назначать по своему усмотрению ежегодный размер работ, высылать деньги, представлять, увольнять и сменять управляющих, снабжать их доверенностями, заключать с ними контракты, учреждать управление промыслов, поверять и утверждать отводы, сноситься со всеми Правительственными местами и лицами, принимать с Монетного двора деньги за добытое золото и пр.». Скорее всего, такое решение было вызвано ухудшением здоровья шефа жандармов, что не позволяло ему, как в прежние годы, с присущей ему энергией погружаться в дела и принимать ответственные решения.

Выбор компаньонов и в этот раз оказался не случайным. Якобсон входил в состав первой золотопромышленной компании 1835 г. Второй участник – поручик Дмитрий Егорович Бенардаки являлся известным российским коммерсантом, в 40-е гг. XIX в. обратившим внимание на сибирскую золотопромышленность, впоследствии он станет крупнейшим золотопромышленником-миллионером.

Бенкендорф так и не успел стать золотопромышленником – в сентябре 1844 г. он скончался. Проводимые им поисковые работы не принесли желаемого результата – богатых месторождений золота так и не было найдено. Вместе с тем он не забыл в своем завещании указать судьбу собственного золотопромышленного дела. Так, в 3-м пункте Высочайше утвержденного 1 ноября 1844 г. духовного завещания графа указывалась следующая информация: «Доходы с золотых приисков, пожалованных мне Его Императорским Величеством, долженствует быть разделяемы на три части и поровну уплачиваемы трем дочерям моим. Управление сими промыслами возлагаю токмо на князя Григория Волконского и будущего мужа дочери моей Софии. <…> Доходы от золотых промыслов до кончины супруги моей завещаю разделить на четыре части, из коих одну часть получать будет супруга моя и три части дочери» .

Золотопромышленное дело попытались продолжить наследники графа. Уже 16 февраля 1845 г. князь Волконский обратился к новому Министру финансов, Ф.П. Вроченко с просьбой разрешить наследникам Бенкендорфа продолжить вести поиски и разрабатывать золото в Верхнеудинском округе Енисейской губернии.

На это отношение поступил отрицательный ответ со стороны начальника Департамента горных и соляных дел генерал-майора Ф.Ф. Бегера. Аргументы последнего сводились к следующему: отсутствие закона, позволяющего наследникам владельцев приисков по выданным последним дозволениям продолжать поиски золота, без получения на то на свое имя свидетельства; золотой промысел в Верхнеудинском округе разрешен только ограниченному кругу частных лиц по особенному Высочайшему повелению; и, наконец, выдача дозволений на золотопромышленность вообще в Сибири воспрещена впредь до особого императорского повеления.

Волконский оказался настойчив в желании продолжить золотопромышленное дело своего тестя. Он вновь обратился к министру финансов со следующей просьбой. По словам князя, в октябре 1844 г. доверенный графа Бенкендорфа просил генерал-губернатора Восточной Сибири об отводе его доверителю согласно полученному на то праву от царя трех втуне лежащих приисков: Петровского купца Степана Сосулина по одному из притоков реки Малая Пенченга и двух приисков, заявленных купцом Максимом Куракиным по притокам реки Енашимо. Волконский просил отвести эти прииски также на имя наследников графа по той причине, что, когда делалось это заявление, в сибирской тайге еще не было известно о смерти Бенкендорфа, и его доверенность на поиски и разработку золота имела законную силу. Из дальнейшей переписки следует, что 29 марта 1845 г. с Высочайшего разрешения наследники графа Бенкендорфа могли продолжить начатый в

Верхнедвинском округе золотой промысел на том же основании, на каком допущен был к этому делу сам граф.

В феврале 1845 г. наследники графа Бенкендорфа составили доверенность с отставным полковником корпуса инженеров путей сообщения Иваном Франциевичем Буттацом, который стал управляющим принадлежащих им Верхнеудинских золотых промыслов. К тому времени золотопромышленная компания пополнилась еще одним высокопоставленным компаньоном – министром иностранных дел Карлом Васильевичем Нессельроде. 24 декабря 1846 г. произошла реорганизация предприятия, получившего название «Соединенной Верхнеудинской золотопромышленной компании». Капитал компании был разделен на 100 паев и распределялся среди пайщиков следующим образом: наследникам графа Бенкендорфа принадлежало 40 паев, из них вдове графине Елизавете Бенкендорф – 10 паев, каждой дочери по 10 паев (графине Анне Аппони, княгине Марии Волконской и Софии Демидовой), графу Нессельроде – 5 паев, действительному статскому советнику Якобсону – 22 пая, отставному поручику Бенардаки – 20 паев, наследникам поручика Н.И. Малевинского (крупный красноярский золотопромышленник) – 10 паев, наследникам поручика Александра Бенкендорфа – 3 пая .

Князь Волконский ненадолго посвятил себя золотопромышленным делам. Первый департамент С.-Петербургской Гражданской палаты 9 апреля 1849 г. выдал отставному гвардии штаб-ротмистру Павлу Григорьевичу Демидову доверенность, по которой князь Волконский уполномочил последнего вместо себя управлять всеми промыслами своего покойного тестя. Другие компаньоны также не принимали деятельного участия в делах компании, предпочитая, подобно Волконскому, перекладывать эти функции на доверенных лиц.

В целом добыча золота являлась средней на общем уровне добычи золота в Восточной Сибири. Таким образом, затраты на содержание рабочих, доставку припасов и оборудования в таежные дебри, где располагались золотые промысла, едва ли окупались доходами от полученного золота. Поэтому не удивительно, что вскоре стал вопрос о целесообразности продолжения деятельности Верхнеудинской золотопромышленной компании.

4 августа 1859 г. в Красноярской градской думе у маклерских дел была засвидетельствована следующая продажа. Мариинский купец 2-й гильдии М.Н. Окулов по доверенности, выданной государственным канцлером К.В. Нессельроде, тайным советником Н.Д. Якобсоным, гофмейстером князем Г.П. Волконским, опекуном над малолетними наследниками Малевинского, флигель-адъютантом полковником И.Г. Сколковым и поручиком Д.Е. Бенардаки, продал отставному подполковнику Михаилу Августовичу Нейману со всем имуществом золотосодержащие прииски Благовещенский и Петропавловский, отведенные на имя покойного генерал-адъютанта графа А.Х. Бенкендорфа в Южной части Енисейского округа по речке Мамон за 4 500 рублей серебром.

ИСТОЧНИКИ ИНФОРМАЦИИ:

  1. Румянцев П. П. Золотопромышленная деятельность и золотопромышленное наследство А.Х. Бенкендорфа. УДК 94 (47).083, DOI: 10.18384/2310-676X-2021-1-63-74.
  2. Берсенев В.Л., Суровцева Н.Г. Торговля железом на Урале в XIX веке и модернизация: связи явные и неявные.
  3. Курков К.Н. Московский государственный гуманитарный университет им. М.А. Шолохова.
    Эволюция менталитета дворянина-предпринимателя в условиях модернизации российского общества (князь С.С. Абамелек-Лазарев).
  4. Грузинов А.С. Эволюция хозяйства князей Абамелек-Лазаревых во второй половине XIX – начале XX века (по бюджетным материалам).

Вся экономика – это наука о том, как люди принимают решения.

- Джеймс Дьюзенберри