Личности XIX века

Аппони Рудольф

Граф Рудольф Аппони с женой Анной

Граф Рудольф Аппони (Надь-Аппони), сын Антона Аппони, родился в 1812 г. Секретарь австрийского посольства в Париже, в 1838 г. В эпоху Июльской монархии писал о том, существует около трех тысяч человек, которые считают, что именно они и есть “весь Париж”.

Графиня и жена посла,

Прелестница и дама света,

Но на чужбине умерла

И по обычаю отпета

В далеком храме на горе….

Эти стихи Булата Окуджавы посвящены старшей дочери Александра Христофоровича Бенкендорфа – графине Анне Аппони, которая родилась 11 сентября 1818 г., а ее крестным отцом был император Александр I. Сохранилось письмо монарха, в котором он выражает счастье быть ее восприемником. (Через 17 лет малышка превратилась в девушку ослепительной красоты, чудного роста и с изумительным голосом. Она была первой публичной исполнительницей гимна «Боже, царя храни». Исполнял хор, но начинал запевала, вот именно Анна и была запевалой. Со своим будущим мужем, графом Рудольфом Аппони, она познакомилась во время его короткого визита в Россию, в качестве секретаря австрийского посольства.

Венчание состоялось в мае 1840 г. в Санкт-Петербурге, в Зимнем дворце, по православному и католическому обряду. Невесту причесывала императрица, а к алтарю вел император в форме венгерского гусара с орденом Святого Стефана на груди. Великий князь Михаил Николаевич был на этой свадьбе мальчиком, который нес образ.

Рудольф и Анна имели детей: Шандор Аппоньи, Граф де Надь-Аппони (1844-1925) и Илона Аппоньи, Графиня де Надь-Аппони (1848-1914).

Граф Рудольф Аппони был представителем семьи дипломатов, сам дипломат до мозга костей, профессии он учился не в университетах, а в доме родителей. Аристократ, консерватор, пуританин, человек тонкого вкуса, разбирающийся в искусстве, убежденный католик, любящий семьянин. Венгр по рождению, он чувствовал себя как дома в Австрии, Германии, Италии, Британии. Он принадлежал к тому узкому кругу, войти в который дано было немногим. О таких как он, писал сэр Джордж Бьюкенен: «Сын посла имел доступ в высшее общество, где или были на «ты» со всем миром или почти не привлекали к себе внимание».

После Парижа семья Аппони перехала в Баден (1847-1849), где они прожили бурные годы венгерского восстания. Затем был Турин (1850-1853) и Мюнхен (1853-1856). И надолго – Лондон, так как Рудольф стал послом Австрийской (с 1867 г. Австрийско-Венгерской) монархии в Великобритании (1856-1871). Анна была ему не только заботливой женой, но и другом, помощницей в работе. Русская аристократка гордилась возможностью сидеть рядом с представителями дома Габсбургов – эрцгерцогами Райнером, Карлом-Людвигом и Людвигом-Виктором.

Граф Аппони обладал искусством дипломата – скользить по тонкому льду, и быть в ровных отношениях со всеми. Самые добрые отношения сложились с послом Российской империи бароном Ф.И. Брунновым. Видимо, графиня Анна не забыла, что когда-то барон был личным секретарем ее дяди, князя Х.А. Ливена. Рудольф добился уважения и англиканской церкви, и католического меньшинства Британии. Это при нем австрийское посольство переехало в один из самых фешенебельных районов Лондона. Много путешествующий, он всегда писал в своем дневнике: «я отплыл из Англии» и «я 50 раз пересек Ла-Манш».

В 1871 г. он получил назначение на должность посла во Франции. Но нельзя сказать, что Париж стал для него так же приятен, как Лондон.

Почти всю жизнь проживший за границей, Рудольф хотел, выйдя на пенсию, провести старость в родовом поместье Ленгвел, лежащем на чудесных венгерских равнинах. Провел там лето 1875 г. Строил планы перестройки и ремонта замка. Но 31 мая 1876 г. внезапно умер в Венеции. В некрологе говорится: «после тяжелых страданий». Была ли с ним в этот момент Анна – неизвестно. В том же некрологе говорится – «в октябре месяце прах будет помещен в родовой гробнице Надь-Аппони». Однако, Анна перевезла его прах в Ленгвел и похоронила его на горе возле католического храма.

Из воспоминаний Александры Эстерхази (Аппони), невестки графини Анны: «После внезапной смерти супруга свекровь продала квартиру в Париже и приехала вместе с сыном, который оставил дипломатическую карьеру, в родовое поместье в Ленгвел».

Семидесятилетие Анны праздновали в 1888 г. Она сидела на веранде между сыном и невесткой и принимала искренние поздравления. Об этом празднике писала газета SzekszárdVideke. Она дожила до 82-х лет и была удивительно свежа умом и детски свежа духом – само обаяние. Из воспоминаний ее племянника, князя Сергея Волконского: «Она любила мои приезды, потому что с кем же из окружавших могла она вспомнить Петербург?

– Ну, а скажи мне, выходы в Зимнем дворце все бывают?

– Бывают, тетушка, раза три в год.

– Как три раза? Да в мое время пятнадцать раз в год. А в Страстную пятницу дамы в черных тренах. И, приложившись к плащанице, надо было обернуться и сделать низкий реверанс государю и императрице и другой – великим княгиням».

Графиня Анна Аппони скончалась 19 ноября 1900 г.

Гейден Александр Федорович

Сын графа Федора Логгиновича Гейдена от его брака с графиней Елизаветой Николаевной Зубовой. Родился в Москве, крещен 12 мая 1859 г. в церкви Бориса и Глеба на Поварской при восприемстве деда графа Н.Д. Зубова и тетки фрейлины Л.Л. Гейден.

В 1871-1878 гг. учился в гимназии при Санкт-Петербургском историко-филологическом институте, которую окончил с серебряной медалью. Поступил на историко-филологический факультет Санкт-Петербургского университета и в 1882 г. окончил его со степенью кандидата за сочинение «Из истории возникновения раскола при Патриархе Никоне». Поступил на службу в Департамент духовных дел иностранных исповеданий Министерства внутренних дел. В это время он имел общение с Л.Н. Толстым.

В 1884 г. поступил вольноопределяющимся в Гвардейский флотский экипаж и через год был произведен в офицеры. В 1900-1906 гг. был начальником канцелярии Императорской Главной квартиры, флигель-адъютант Николая II; затем, до 1908 г. — начальником Морской походной канцелярии. С 1908 г. — контр-адмирал Свиты Его Императорского Величества. С 1913 г. — вице-адмирал. С 1916 г. член Адмиралтейств-совета.

В селе Голяки Калиновской волости Винницкого уезда А. Ф. Гейдену принадлежало 3823 десятин земли. Там он построил винокурно-ректификационный завод, где производилось до 100 тысяч ведер спирта.

В 1912-1917 гг. А.Ф. Гейден был первым президентом Российского парусного гоночного союза.

Первая жена (с 14.02.1886 г.) — графиня Александра Владимировна Мусина-Пушкина (26.09.1863—20.05.1913), внучка графа В.А. Мусина-Пушкина и Эмилии Мусиной-Пушкиной, сестры Авроры Карловны; брак закончился разводом. Умерла от анемии в Лозанне, похоронена на кладбище Св. Мартина в Веве.

Вторая жена (с 17.09.1907 г.) — Александра Александровна Оленина, внучка А.А. Оленина и князя В.В. Львова; фрейлина двора, с 1898 г. свитная фрейлина и подруга императрицы Александры Федоровны.

ДЕ БАРАНТ АМАБЛЬ-ГИЙОМ-ПРОСПЕР БРЮЖЬЕР

Амабль-Гийом-Проспер Брюжьер, барон де Барант родился 10 июня 1782 г. в Риоме, провинции Овернь, в старинной аристократической семье. Его отец, Клод-Иньяс де Барант (1745-1814), с началом революции был арестован, но, к счастью, через некоторое время выпущен на свободу. После государственного переворота 18 брюмера он стал первым префектом в администрации Каркасона, а через некоторое время получил назначение на аналогичную должность в Женеву.

Первоначальное образование, полученное Проспером, было домашним; родители уделяли самое пристальное внимание образованию детей, о чем Барант впоследствии с благодарностью писал в своих воспоминаниях: “Мои отец и мать всегда очень внимательно относились к моему образованию. Забота о детях была главным смыслом их жизни. Я не могу говорить без глубокой нежности, без невыразимой признательности о том, чем они были для меня. С тех пор, как я себя помню, они всегда занимались мною, всегда стремились развивать мою душу и ум, причем просвещено, разумно и осторожно” . В 1795 г. Проспера отправили в Париж для продолжения обучения. В 1798 г. со второй попытки он поступил в Политехническую школу. В то время его занимали естественные науки, математика и геометрия.

Однако жизнь в Париже, новый круг общения, административная деятельность отца – все это способствовало увлечению Проспера политикой. В 1800 г. в Каркасоне началась его административная карьера; спустя два года он стал внештатным сотрудником в министерстве внутренних дел, публиковался в “Публицисте” и “Философской декаде”. В годы Первой империи Барант занимал должность префекта в ряде департаментов.

Государственную службу барон удачно совмещал с литературными занятиями. В 1809 г. он анонимно опубликовал “Картину французской литературы XVIII века”, получившую большой общественный резонанс и неоднократно переиздававшуюся. В 1838 г. она была переведена на русский язык. В 1809 г. произошло важное событие и в личной жизни Баранта: 26 ноября он женился на Сезарине д’Удето (1794-1877), представительнице древней нормандской фамилии, дочери бригадного генерала и губернатора Мартиники в годы Французской революции.

Падение наполеоновской империи и реставрация династии Бурбонов не отразились на карьере Баранта. Его административная деятельность продолжилась: 14 июля 1815 г., через шесть дней после возвращения Людовика XVIII в Париж, Барант был назначен генеральным секретарем в министерство внутренних дел с титулом государственного советника. 22 августа того же года его избрали депутатом сразу от двух департаментов – Нижняя Луара и Пюи-де-Дом. В палате депутатов он примыкал к либеральному меньшинству, представленному группой конституционных роялистов, или доктринеров, лидерами которых были П. Руайе-Коллар, И. Серр, В. де Брой, а также Ф. Гизо.

5 марта 1819 г. Барант стал пэром Франции. Продолжая отстаивать либеральные взгляды и занимая места в рядах оппозиции как один из главных ораторов доктринеров, он 17 февраля 1820 г. лишился места в Государственном совете и в порядке компенсации получил назначение на пост посланника в Данию. Отказавшись от этой должности, барон решил посвятить себя научным занятиям. В 1821 г. он опубликовал работу “О коммунах и об аристократии”; в следующем году перевел драматические произведения Ф. Шиллера, а в 1824 г. начал публикацию 13 томов “Истории герцогов Бургундских дома Валуа”, имевшую большой успех и выдержавшую много переизданий. Именно за этот труд в 1828 г. Барант был избран членом французской Академии.

Падение Реставрации в ходе “трех славных дней” конца июля 1830 г. и установление режима Июльской монархии означало для Баранта возможность практической реализации либеральных принципов. Аристократ, известный ученый, умеренный политик, администратор с многолетним стажем, Барант весьма подходил для дипломатической деятельности, как бы олицетворяя умеренность Франции, ее приверженность традициям и интеллектуальный потенциал. Рассматривался вопрос о его назначении на важнейший в тех условиях пост посла в Великобритании. Кандидатуру барона поддерживал министр иностранных дел граф Луи де Моле. Однако самим англичанам больше импонировала фигура князя Ш.-М. Талейрана, который в результате и стал послом в Великобритании. Барант же в октябре 1830 г. получил назначение на пост посла при короле Сардинии и отправился в Турин, где пробыл пять лет.

11 сентября 1835 г. ордонансом Луи-Филиппа барон де Барант был назначен послом Франции в Российской империи, сменив на этом посту маршала Н.-Ж. Мэзона.

Непростые отношения между Францией и Россией после Июльской революции постоянно подвергались испытаниям. Ко времени назначения Баранта напряженность возникла в связи с извечным польским вопросом, за развитием которого французы всегда следили с большим вниманием, а к полякам относились с искренней симпатией. В данном случае речь шла о выступлении Николая I в Варшаве 10 октября 1835 г. перед членами муниципального корпуса столицы. Эта очень жесткая речь, содержавшая упреки и угрозы в адрес поляков, вплоть до уничтожения Варшавы, вызвала удивление в Европе и даже сомнения в том, что Николай I действительно мог произнести такие слова. Однако 11 ноября текст выступления был опубликован во французской проправительственной газете “Le Journal des Debats”.

В этих условиях положение посла Франции становилось очень деликатным. Начать с того, что само назначение на посольский пост именно барона де Баранта явилось весьма нетривиальным решением министра иностранных дел и давнего друга Баранта герцога В. де Броя. К этому времени сложилась традиция, согласно которой послами при российском дворе должны были быть люди военные: принимая во внимание военные пристрастия императора, считалось, что им будет легче, чем штатским, найти с ним общий язык. Поэтому назначение на пост посла Баранта, штатского политика, в дипломатических кругах восприняли неоднозначно. Американский исследователь А. Глассе приводит содержание документа, обнаруженного им в архиве министерства иностранных дел Франции среди депеш Баранта. Это письмо неизвестного к неизвестному из Франкфурта от 25 сентября (7 октября) 1835 г., т.е. относящееся ко времени начала дипломатической деятельности Баранта в России. В нем четко характеризуется положение посла и отношение к нему Николая I: “Правда ли, что генерал Атален едет в С.-Петербург? Это было бы превеликим счастьем, ибо с императором необходимо общаться лично, а г-на Баранта он не любит. За один час личной аудиенции генералу Аталену удастся узнать больше, чем послу за целый год. […] Как военный, он (император) может найти общий язык с военным. Послов он терпеть не может. Дипломатические уловки приводят его в отчаяние”.

В то же время целесообразность назначения профессионального военного послом в Петербург подвергалась сомнению начиная еще с Реставрации и на всем протяжении существования Июльской монархии . Французский публицист, современник Баранта, Б. Капефиг в работе, посвященной европейским политикам и дипломатам, отмечал, что Баранту, “дипломату, принадлежащему к штатскому сословию, приходилось добиваться успеха при кабинете, сплошь состоящем из военных, где все дела решаются в седле, а представления делаются едва ли не на смотрах”. Несомненным неудобством такого положения, по мнению Капефига, “была невозможность находиться подле императора во время больших парадов”. Вместе с тем, по его словам, штатский статус посла имел определенные преимущества: это давало возможность “не подвергать сомнению достоинство страны и не ставить его в зависимость от нескольких доброжелательных или враждебных слов императора, произнесенных им публично в офицерской среде”.

Ко времени своего назначения на дипломатический пост Барант был известен в России как литератор и историк. В литературных кругах Петербурга были знакомы с его сочинениями, при этом особой популярностью пользовалась “История герцогов Бургундских”. Однако, как справедливо отмечал Капефиг, “Барант отправлялся в Петербург не для того, чтобы представлять там самого себя или французскую литературу; он не являлся членом Академии, которому надлежало занять в России свое место; он был послом и как посол представлял свое правительство и своего короля”.

В российской столице нового посла встретили весьма прохладно, несмотря на внешнюю учтивость и предельную любезность со стороны императора, императрицы Александры Федоровны и придворного окружения, о чем Барант будет постоянно докладывать в Париж.

Петербургское общество отнеслось к Баранту неоднозначно. Например, П.А. Вяземский был разочарован тем, что французский посол “не говорлив, низкопоклонен, человек кабинетный, то есть учено-кабинетный, да и то знают это здесь по книгам, а изустно он себя никому не показывает или не выказывает”. Правда, спустя два года он сожалел, что “почти не воспользовался пребыванием здесь Баранта и мало сблизился с ним”, однако добавлял, что посол, по его мнению, “слишком въелся в петербургскую жизнь”, чем “себя, вероятно, оголил и опорожнил нравственно и умственно”. Другой современник, П.Г. Дивов, в 1838 г. занимавший должность временного управляющего Министерством иностранных дел, отмечал в своем “Дневнике”, что “французский посланник бар. де Барант – писатель, человек умный и весьма тактичный”.

В дипломатических кругах личные качества Баранта оценивали весьма высоко. М.Д. Нессельроде, супруга вице-канцлера, чей салон задавал тон в петербургском обществе, сообщала сыну Дмитрию из Бадена 25 сентября 1835 г.: “Посол, которого назначила Франция, г-н де Барант, хороший писатель; помимо его работ, о нем говорят как о человеке очень умном и очень деловом”.

Коллега Баранта по дипломатическому цеху, вюртембергский посланник князь Г. Гогенлоэ-Кирхберг, с которым у барона сложатся доверительные отношения, был убежден, что “мягкий характер” французского посла очень подходил для выполнения возложенной на него задачи. Кстати, высоко оценивал деятельность Баранта в качестве посла упоминавшийся выше де Кюстин, много общавшийся с ним во время своего путешествия по России и получавший от него массу полезной информации. “Но какие же разнообразные беседы ведет наш посол! – писал де Кюстин, – Какой острый у него ум – для делового человека даже чересчур острый, – и какой урон понесла бы литература, если бы время, отданное политике, не оборачивалось изучением жизни, плодами которого еще воспользуется когда-нибудь словесность! Не сыскать человека, который был бы более на своем месте и казался с виду менее озабоченным своею ролью; талант, но без важности – вот, по-моему, в чем сегодня залог успеха для всякого француза, подвизающегося на общественном поприще. Со времен Июльской революции никому лучше г. де Баранта не удавалось исполнять тяжкие обязанности французского посла в Петербурге”.

Свои наблюдения о новом представителе короля Луи Филиппа оставила и графиня Д.Ф. Фикельмон, супруга австрийского посла в России. Она записала в своем “Дневнике” в сентябре 1837 г.: “Де Барант – очарователен в узком кружке, всегда в ровном настроении, кроткий, мудрый в своих суждениях, сердечный и, прежде всего, почтенный человек. Его разговоры увлекательны, содержательны, у него красивые и добрые дети, его жена – любезная особа, хотя ей далеко до супруга, но он любит ее”.

В Петербурге Барант оказался в совершенно новой для него среде. Так же, как и его предшественникам, ему было трудно разорвать завесу секретности, окружавшую деятельность российской администрации. Но, ученый и историк, опытный администратор и дипломат, он был подготовлен к возложенной на него миссии. Вероятно, он был хорошо знаком с многочисленными наблюдениями, оставленными его соотечественниками, побывавшими в России, и читал известную книгу Жермены де Сталь “Десять лет в изгнании”. С этой удивительной женщиной, оказавшей существенное влияние на формирование его убеждений, Барант познакомился в 1803 г., был в нее страстно влюблен и дружбу с ней сохранил до последних дней жизни писательницы. В определенной степени представления о России 1812 г. баронессы де Сталь и наблюдения Баранта, относящиеся к России второй половине 1830-х годов, созвучны.

Но все же Баранта в России поразило многое, и именно об этом он сообщал герцогу де Брою, принося извинения за свои попытки сформулировать мнение о незнакомой стране. В одном из писем он так характеризовал свои донесения: “Моя корреспонденция – это разговор, а не череда документов”. В целом дипломатическая переписка Баранта, опубликованная его внуком в конце XIX века, является весьма любопытным историческим документом, в котором образованным и проницательным политиком реконструируется “образ другого”. Его донесения – это реакция иностранца на новую для него среду, политическую систему. Зачастую его корреспонденция содержит свежий взгляд на, казалось бы, привычные вещи и явления. Например, посол очень быстро уловил главную особенность российской политики и механизм принятия здесь политических решений: все важнейшие вопросы решались исключительно императором.

Он поддерживал отношения с различными слоями столицы – от императорского дома и придворных кругов до гостиных представителей дипломатического корпуса и литераторов. Его супруга тоже устраивала приемы. С друзьями А.С. Пушкина – А.И. Тургеневым, В.А. Жуковским, князем П.А. Вяземским – Барант встречался не менее часто, чем с министрами и послами, и предпочитал общаться именно с представителями российской интеллектуальной элиты, находя петербургское высшее общество скучным и унылым. Посол был хорошо знаком и многократно беседовал с Пушкиным, однако имя Александра Сергеевича упоминается в донесениях всего лишь один раз, уже после гибели поэта, в связи с распоряжением императора выслать Дантеса во Францию. В нескольких строках Барант никак не выражает своего отношения к произошедшей трагедии, он лишь сочувствует убийце Пушкина, который, по его словам, как “разбойник”, на открытых санях был выдворен из страны, без всякого уведомления о том членов его семьи .

Однако, судя по отзывам современников, Барант очень высоко ценил талант Пушкина и оплакивал потерю, которую понесла Россия. Он присутствовал при выносе тела поэта и на отпевании в церкви. В.А. Жуковский в письме к С.Л. Пушкину от 15 февраля 1837 г. заметил: “Пушкин по своему гению был собственностью не одной России, но целой Европы; потому-то и посол французский (сам знаменитый писатель) приходил к дверям его с печалью собственной; и о нашем Пушкине пожалел как будто о своем”. Об искренней скорби Баранта писал и А.И. Тургенев: посол “французский с растроганным выражением, искренним, так что кто-то прежде, слышав, что из знати немногие о П. жалели, сказал: Барант и Геррера sont les seuls Russes dans tout cela!” (единственные русские во всем этом деле)”.

Литературоведам хорошо известна легенда, связавшая имена Пушкина и Баранта. Со времен выставки “Пушкин и его эпоха”, состоявшейся в Париже в 1937 г. в фойе зала “Плейель” и приуроченной к 100-летней годовщине со дня гибели поэта, считалось, что дуэльные пистолеты Пушкина и Дантеса принадлежали именно Баранту и что его младший сын, барон Эрнест де Барант, проживавший в доме отца и служивший во французском посольстве в Петербурге, одолжил эти пистолеты своему другу – виконту д’Аршиаку, секунданту Дантеса. Однако петербургский исследователь В. Файбисович недавно опроверг эту версию, выяснив, что пистолеты были изготовлены дрезденским оружейником К. Ульбрихом около 1840 г., т.е. спустя три года после дуэли на Черной речке.

Ни разу не упоминает Барант имени другого великого русского поэта, М.Ю. Лермонтова, хотя Лермонтов благодаря вюртембергскому посланнику князю Гогенлоэ был известен в дипломатических кругах. Его появление в гостиных дипломатов выходило за рамки обычного светского знакомства. Автор стихотворения “Смерть Поэта”, он в первую очередь привлек внимание тех дипломатов, которые были знакомы с Пушкиным и находились в Петербурге в трагические дни. Барант, хорошо знакомый с Пушкиным, принадлежал к числу самых просвещенных людей, интересовавшихся позицией Лермонтова. В январе 1840 г. Лермонтов был приглашен на новогодний бал во французское посольство.

В данном случае причины умолчания Баранта о знакомстве с ним вполне объяснимы: его сын Эрнест, которого Лермонтов вслед за Белинским именовал “салонным Хлестаковым” и ставил на одну доску с Дантесом, 18 февраля 1840 г. дрался с поэтом на дуэли. Суть конфликта состояла в следующем. Было известно, что Э. де Барант пытался ухаживать за красивой молодой вдовой княгиней Щербатовой (урожденной Шперич), якобы неравнодушной к Лермонтову. Из-за этого Эрнест искал повод для ссоры с поэтом. Впоследствии утверждалось, что он был обижен на Лермонтова за отношение к французам. Ведь именно француз Дантес, считал Лермонтов, был виновен в смерти Пушкина. Но формально, по воспоминаниям современников, между Барантом и Лермонтовым ссора произошла по поводу маленького четверостишья, написанного поэтом в начале 1837 г.

Дуэль сына и намерение Баранта и его супруги добиться высылки поэта нанесли ощутимый урон репутации французского посла. В петербургском обществе нашлись люди, которые были возмущены поведением Барантов и полностью встали на защиту Лермонтова. “Среди всех, с кем мы встречаемся, воцарилось равнодушие и забвение после строгого и справедливого осуждения и забвения г. Лермонтова”, – писал посол секретарю посольства барону д’Андре 23 мая (4 июня) 1840 г. Не желая ссориться с русским обществом, Барант склонялся к тому, чтобы принять участие в хлопотах о прощении Лермонтова, но шеф жандармов А.Х. Бенкендорф всячески отговаривал его от этого шага, продолжая чернить поэта.

Пребывание барона де Баранта в России не ограничивалось только столицей, придворным обществом, дипломатическим корпусом и петербургскими салонами. В январе 1838 г. Барант получил отпуск и несколько месяцев провел во Франции. Вернулся в Россию он морским путем, через Константинополь и Одессу, куда прибыл 16 августа. Отсюда началось путешествие Баранта по России. После двухнедельного пребывания на карантине в Одессе посол морем отбыл в Ялту, посетил Севастополь, Симферополь и Перекоп, откуда через Харьков, Курск, Орел и Тулу направился в Москву, где уже побывал два года назад, и регулярно записывал свои наблюдения. Эти путевые заметки, наблюдения Баранта о русском народе, его менталитете и нравах были опубликованы в 1875 г. его зятем бароном де Нерво под названием “Заметки о России”. О своем путешествии Барант докладывал главе кабинета графу Л. де Моле 19 октября 1838 г.: “Я сделал много наблюдений, которые помогут мне лучше понять истинный дух России, ее настоящую сущность и ее внутренние силы”.

В августе 1841 г. барон де Барант и его супруга получили отпуск. Перед отъездом посол часто виделся с российским министром иностранных дел Нессельроде, и расстались они, по словам посла, “с уверениями в доверии и дружбе”. Однако в результате дипломатического инцидента, возникшего в двусторонних отношениях в конце 1841 – начале 1842 г., уровень дипломатического представительства между двумя странами был понижен. Несмотря на то, что после 1841 г. Барант не был в Петербурге, он сохранял свой титул посла до конца правления Луи Филиппа. Только после февральской революции новый министр иностранных дел Временного правительства А. Ламартин официально отправил его в отставку 7 марта 1848 г.

Революция означала крах политической карьеры Баранта. Он уехал в свой замок Дора, создал “Общество взаимопомощи рабочим и крестьянам коммуны Тьер” и возобновил исторические исследования. В 1848 г. вышла его работа “Конституционные вопросы”; в 1851-1853 гг. – шесть томов “Истории национального конвента”; в 1855 г. – трехтомная “История Директории и французской республики”. В 1859 г. были опубликованы “История Жанны д’Арк” и “Жизнь маршала Моле”, а также “Политическая жизнь господина Руайе-Коллара”. В 1861 г. вышла в свет последняя, на этот раз политическая работа Баранта “О децентрализации в 1829 и 1833 гг.”. В 1862 г., в возрасте 80 лет, Барант решил привести в порядок свои записи, сделанные на рукописных листах между страниц его работ. Они были опубликованы после смерти барона его внуком.

22 ноября 1866 г. в возрасте 84 лет Проспер де Барант ушел из жизни.

Дондуков-Корсаков Александр Михайлович

Родился 12.09.1820 г. Отец — князь Михаил Александрович Дондуков-Корсаков (1794-1869), вице-президент Академии Наук в Санкт-Петербурге, герой пушкинской эпиграммы «В Академии наук…». Мать Мария Никитична (1803-1884) происходила от калмыцких ханов. Сестра Мария была известна своей благотворительной деятельностью.

Образование получил в Благородном пансионе и на юридическом факультете Санкт-Петербургского университета, по окончании которого 20 января 1841 г. в звании унтер-офицера поступил на службу в лейб-кирасирский Наследника Цесаревича полк; 17 февраля того же года произведен в юнкеры, 25 января 1842 г. — в корнеты (со старшинством от 20 апреля 1841 г.) и 6 декабря 1843 г. — в поручики.

5 августа 1844 г. назначен чиновником особых поручений к командиру Отдельного Кавказского корпуса генерал-адъютанту А.И. Нейдгардту с зачислением по кавалерии, а затем состоял в распоряжении главнокомандующего князя М.С. Воронцова. Кроме ведения конфиденциальной переписки главнокомандующего, Дондуков-Корсаков с 1845 г. участвовал с отличием во многих боевых действиях.

В Даргинскую кампанию 1845 г. под началом генерала Д.В. Пассека участвовал в штурме укрепленных Анчимеерских позиций и затем при взятии Дарго был ранен пулей в левую икру навылет. За отличие награжден 28 ноября 1845 г. орденом св. Анны 3-й степени с бантом и 27 февраля 1846 г. — золотой шашкой с надписью «За храбрость».

В кампании следующего 1846 г. Дондуков-Корсаков находился в Кабарде и под начальством генерала П.П. Нестерова против Шамиля, а затем был в экспедиции отряда генерала И.М. Лабынцева в Малую Чечню.

В кампанию 1847 г. участвовал в январе в походе генерала Нестерова в Галашевское ущелье для уничтожения непокорных аулов, в феврале был в набеге отряда подполковника Н.П. Слепцова на чеченские хутора и затем был командирован Воронцовым для осмотра кордонов на персидской и турецкой границах и инспектирования донских казачьих полков на постах. Вернувшись в мае на Северный Кавказ, Дондуков-Корсаков участвовал в экспедиции в Дагестан, где был при осаде и штурме аулов Гергебиль и Салты, при взятии последнего был контужен в плечо. За отличие в походах 1847 г. был произведен 12 октября в штабс-ротмистры и 19 ноября награжден орденом св. Владимира 4-й степени с бантом. В конце 1847 г. Дондуков-Корсаков перешел в лейб-гвардии Гусарский полк, с оставлением в занимаемой должности. В декабре участвовал в походе генерала Р.К. Фрейтага на р. Гойта.

В кампанию 1848 г. был в походах в составе Чеченского отряда и за отличие получил 3 декабря орден св. Анны 2-й степени, в ноябре командирован в Персию. В следующей кампании продолжал действовать в составе Чеченского отряда; в 1850 г. находился на левом фланге Кавказской линии и был в летней экспедиции на р. Самур. Осенью был командирован в Крым для встречи наследника цесаревича и сопровождал его в путешествии по Кавказу. Произведенный 20 октября в ротмистры, Дондуков-Корсаков 26 октября участвовал в бою с горцами на р. Рошня в присутствии наследника и за отличие получил 5 ноября мечи к ордену св. Анны 2-й степени и 6 декабря 1850 г. — чин полковника. Будучи затем осенью 1852 г. переведен в Нижегородский драгунский полк, он в 1853 г. использовал заграничный отпуск для поездки в Алжир, где ознакомился с французской военной организацией и образом ведения там французами войны, имевшей сходные черты с боевыми действиями России на Кавказе.

В Крымскую войну Дондуков-Корсаков принял самое деятельное участие. За сражение при Кюрюк-Даре, где был ранен пулей в левое предплечье, он получил 22 декабря 1854 г. орден св. Георгия 4-й степени. За отличие в сражении при Кюрук-Дара, 24 Июля 1854 г., где, командуя 3 и 4 дивизионами Драгунского Его Королевского Высочества Наследного Принца Виртембергского полка, был направлен для спасения 2-х орудий Донской №7 батареи, опрокинул наступавших турок и вырвал из среды неприятеля захваченные орудия

Командуя Нижегородским драгунским полком (с 10 июня 1855 г.), находился в составе блокадного корпуса под Карсом, за дело с турками при Джавре (при попытке прорвать блокаду) был удостоен 8 ноября того же года ордена св. Владимира 3-й степени с мечами, затем, находясь в составе отряда генерала П.П. Ковалевского, был в походе к Пеняку и бою при нем. За штурм Карса получил 17 сентября 1855 г. чин генерал-майора.

С Нижегородским полком Дондуков-Корсаков участвовал и в окончательном покорении Чечни, 28 сентября 1857 г. получив за зимний поход 1856 г. орден св. Станислава 1-й степени. 25 октября 1858 г. князь Дондуков-Корсаков, из-за столкновения с генерал-адъютантом Н.И. Евдокимовым, незаслуженно оскорбившим одного из офицеров полка, исходатайствовал себе увольнение от должности командира Нижегородского полка.

В 1860-1863 гг. он был начальником войскового штаба войска Донского, 6 декабря 1860 г. награжден орденом св. Анны 1-й степени, 30 августа 1861 г. произведен в генерал-лейтенанты. 5 октября 1863 г. по прошению уволен от службы «за ранами».

Летом 1868 г. вернулся на службу и был причислен к Министерству внутренних дел.

В 1869 г. А.М. Дондуков-Корсаков назначен Кевским, Подольским и Волынским генерал-губернатором. Покровительствовал украинской интеллигенции, способствовал учреждению Юго-Западного Отделения Русского географического общества, которое изучало географию и этнографию 5-ти украинских губерний и провело однодневную перепись населения Киева в 1874 г. Не без его помощи в 1872 г. в Киеве заработал водопровод и построен железнодорожный мост, позже — товарная станция и Александровская больница.

Именно под опеку Дондукова-Корсакова император отправил Павла Павловича Демидова, который в 1871-1872 и 1873-1874 гг. исполнял обязанности городского головы Киева.

В начале 1877 г. он временно командовал Киевским военным округом, затем, по объявлении войны с турками, 13-м армейским корпусом, а в 1878 г., по отъезде с театра войны наследника цесаревича великого князя Александра Александровича, принял начальство над Восточным отрядом. В том же году 16 апреля он был произведен в генералы от кавалерии и назначен императорским российским комиссаром в Болгарии, где в 1878-1879 гг. командовал там оккупационным корпусом, 29 июля 1879 г. был удостоен ордена св. Владимира 1-й степени.

В Болгарии на долю Дондукова-Корсакова выпала задача организовать новое управление страной, умиротворить страсти внутренних партий и бороться с интригами извне. Эту задачу энергичный и талантливый, чуждый рутины, проникнутый широким взглядом на вещи Дондуков-Корсаков выполнил блестяще, заслужив любовь и популярность среди болгар, которые помышляли, по свидетельству современников, возвести его на болгарский престол. При отъезде из Болгарии Дондуков-Корсаков был назначен шефом 9-й Тырновской дружины, получившей название Дондуковской. С 30 августа 1879 г. состоял членом Государственного совета Российской империи.

В 1880 г. Дондуков-Корсаков командовал войсками Харьковского военного округа и был временным харьковским генерал-губернатором, в 1881 г. занимал тот же пост в Одессе, а в 1882-1890 гг. был главноначальствующим на Кавказе и командующим войсками Кавказского военного округа. Под его председательством образована была комиссия, которая выработала новое положение об управлении Кавказом, введенное в 1883 г., также стоит отметить преобразование военно-народного управления и введение военно-конской повинности. При нем кавказские источники минеральных вод (пятигорские, железноводские, кисловодские, подкумские, кумагорские, абастуманские и боржомские) признаны имеющими общественное значение и приступлено к правильному их устройству. За эти труды был удостоен алмазных знаков к ордену св. Александра Невского.

Среди прочих наград имел ордена св. Владимира 2-й степени с мечами (27 декабря 1868 г.) и св. Андрея Первозванного (13 октября 1888 г.). В 1881 году его именем был назван бульвар в Софии.

Был похоронен в родовой усыпальнице в с. Полоном Порховского уезда Псковской губернии.

Жена — Надежда Андреевна Кологривова (1821-1887), фрейлина двора (1837), вдова графа Г.П. Коновницына и дочь генерала от кавалерии А.С. Кологривова. Много занималась благотворительностью и за свою деятельность была пожалована в кавалерственные дамы ордена св. Екатерины (малого креста) (1879).

Клейнмихель Екатерина Петровна

Екатерина Клейнмихель с тетушкой Елизаветой Карамзиной

В числе четверых внуков историографа Н.М. Карамзина, свекра Авроры Карловны, II поколение его потомков, была княжна Екате­рина Петровна Мещерская (1846-1924), фрейлина (с 01.12.1866) императрицы Марии Александровны.

Она, по воспоминаниям современников, в том числе ее младшей дочери Веры Владимировны, в молодости была «известной красави­цей», а также «прекрасной и бесстрашной наездницей». Дальний родственник княжны граф С.Д. Шереметев, встре­чавшийся с Екатериной Петровной в петербургском обществе в моло­дые годы, писал о ней много лет спустя: «Долгое время являлась она в свете и имела успех. Она была красива, хорошо сложена и внушительна <…>, могла нравиться и наружностью и разговором…».

В 1871 г. в Петербурге состоялась ее свадьба с офицером лейб-гвардии Преображенского полка графом Владимиром Петровичем Клейнмихелем (1839-1882). Этот брак положил начало линии графов Клейнмихелей – потомков Н.М. Карамзина.

Владимир Петрович был сыном государственного деятеля, генерала от инфантерии, главноуправляющего путями сообщения и публичными зданиями, графа Петра Андреевича Клейнмихеля (1793-1869) и Клеопа­тры Петровны, урожденной Ильинской (1811-1865). После окончания Пажеского корпуса (1857) Владимир Петрович в чине прапорщика был определен в лейб-гвардии Преображенский полк. Участвовал в усмирении Польского мятежа (1863). В чине поручика был назначен полковым адъютантом (1863), а затем адъютантом вели­кого князя Николая Николаевича-старшего (1864). В 1874 г. произве­ден в полковники, а в 1876-ом назначен командиром лейб-гвардии 4-го Стрелкового Императорской Фамилии батальона и пожалован званием флигель-адъютанта. Неоднократно отличался во время участия в Рус­ско-турецкой войне 1877-1878 гг., за что был произведен в генерал- майоры (1878) с зачислением в Свиту Его Императорского Величества. 10 апреля 1879 г. был назначен командиром лейб-гвардии Преоб­раженского полка. Скончался от воспаления легких в возрасте 43 лет.

Екатерина Петровна была матерью четверых детей (двух сыно­вей – Петра и Николая и двух дочерей – Марии и Веры), когда у нее обнаружились признаки чахотки. По совету врачей семья в 1881 г. из Петербурга переехала на жительство на Южный берег Крыма, в Кореиз. Здесь Владимир Петрович приобрел небольшой участок земли, на кото­ром вскоре был построен двухэтажный каменный особняк усадебного типа – «большой дом». После смерти мужа Екатерина Петровна осталась одна с четырьмя детьми на руках. Она стала их «опекуншей и получила <.> пожиз­ненно», помимо имения Кореиз, еще четыре имения, которые Влади­мир Петрович унаследовал «от своей тетушки Александры Ильиничны Карамзиной» (1820-1871). Он заранее распределил их между детьми: Марии досталось самое крупное имение Дмитриевское Белго­родского уезда Курской губернии, Петру – майорат Рыжково, состояв­ший из трех имений, находившихся в шести верстах от Курска, Нико­лаю – большое имение Лютовка Богодуховского уезда Харьковской губернии, а Вере – небольшое имение Студенок Обоянского уезда Кур­ской губернии.

Помимо этого, в 1888 г. Екатерина Петровна, по завещанию свое­го дяди Александра Николаевича Карамзина (1815-1888), получила в собственность в Ардатовском уезде Нижегородской губернии все его состояние – имение Макателемы «с просьбой лишь обеспечить <…> [его вдову Наталью Васильевну] пожизненно и поддержать его благотворительные учреждения…», что, по свидетельству Веры Владимировны, «было свято исполнено». По ее же словам, кроме «длинного низенького домика», в котором жила чета Карамзиных, в состав имения входили: церковь, здания приюта, бога­дельни и больницы, грунтовые сараи и зимний сад, обширные леса, где местами были богатые залежи железной руды, для переработки которых А.Н. Карамзин построил железоделательный завод, названный в честь жены Ташинским.

Овдовев, Екатерина Петровна целиком посвятила себя детям, управ­лению имениями и благотворительности. Главное внимание она уделяла воспитанию детей. Все они получили домашнее образование и воспитание. Их обучали иностранным языкам, верховой езде, музыке, пению и танцам. Строгий распорядок дня вклю­чал закаливающие процедуры и гимнастику. Дети принимали участие в домашних спектаклях и семейных праздниках, к которым своими рука­ми готовили подарки (вышивки и другие поделки). В теплое время года они ухаживали за растениями в устроенных ими «собственных сади­ках». Впоследствии сыновья продолжили свое образование в учебных заведениях Москвы и Петербурга, а дочери были пожалованы в фрейлины.

А в имении Кореиз они, будучи детьми, росли в обстановке обще­ния Екатерины Петровны, с одной стороны, с представителями царской семьи и ее окружения, с другой – со своими родственниками. Из числа первых здесь около полугода «жил великий князь Николай Николаевич-старший, бывали великий князь Сергей Александрович и великая княгиня Елизавета Федоровна, сербская королева Наталья с сыном Александром, будущим королем Сербии», император Александр III с супругой и другие. Из родственников в Кореиз к Екатерине Петровне часто приезжа­ли Гончаровы, Озеровы, Шаховские и ее тетя Елизавета Николаевна Карамзина, младшая дочь историографа.

В свою очередь, графиня с детьми нередко гостила в имении Гонча­ровых Ильицыно Рязанской губернии, в Царском Селе под Петербургом у Озеровых, в Москве в доме на Никитской в семье своего брата князя Н.П. Мещерского, а в 1888 г. всей семьей побывала в имении Макателемы у А.Н. Карамзина.

Вместе с тем, Е.П. Клейнмихель растила детей в большом уважении к памяти отца. Вера Владимировна впоследствии вспоминала, что они, будучи детьми, увлекались пением военных песен и маршей, «пели <…> восторженно» песню 4-го Стрелкового Императорской Фамилии бата­льона, «потому что в [ней] упоминалось имя Папа».

Не забывали в семье и имя ее знаменитого предка Н.М. Карамзина, портрет которого хранился в доме в золоченой раме. По сло­вам В.В. Клейнмихель, дети «очень любили <…> читать чудную иллю­стрированную книгу под названием «Живописный Карамзин».

Большое внимание Екатерина Петровна уделяла управлению хозяй­ством имений. После смерти мужа она дважды прикупала землю, увеличив площадь имения Кореиз почти вдвое. Здесь со вре­менем появились: двухэтажный «маленький домик», дом садовника, конюшня с кучерской, каретным сараем «и всякого рода кладовыми и сеновалами», мост, коровник с громадной людской над ним, оранжерея, небольшая ферма и птичник. Здесь же были: декора­тивный парк, переходивший местами в лес, плодовые сады, виноград­ник, питомник и огород.

Хорошо налаженное хозяйство приносило небольшой доход: излишки продукции продавались на месте, без посредников. Когда в имении не было гостей, а семья находилась в отъезде, небольшой доход приносили и оба дома: их сдавали отдыхающим.

Графиня принимала активное участие и в управлении хозяйством других доставшихся ей в наследство имений, была в курсе всех дел. В помощь себе она нанимала надежных управляющих, которые вели хозяйство в соответствии с ее распоряжениями. Имения Курской и Харьковской губерний были получены Екате­риной Петровной «в очень запущенном виде», тем не менее, она, по выражению Веры Владимировны, «как всегда, и этому делу отдалась всей душой».

Екатерина Петровна вместе с детьми обычно в мае месяце отправ­лялась в одно из них, чаще всего в Рыжково, куда нередко приезжали и родственники. Когда же дети повзрослели и стали вести хозяйство в имениях самостоятельно, она, «по обыкновению» жила в имении Макателемы. Здесь она «помогала восстанавливать <…> больницу после пожара, наладила по ставку туда минеральной воды из местных источников, которые стали называться Графинскими». «Живя в Крыму и слыша рассказы об отчаянном положении приез­жающих больных, большей частью учащейся молодежи и бедной интеллигенции», Е.П. Клейнмихель занялась благотвори­тельностью.

В 1884 г. она основала в Ялте Общину сестер милосердия «Всех скорбящих Радость» Российского общества Красного Креста с целью оказания медицинской помощи малоимущим и бедным больным, стра­давшим туберкулезом. Спустя год, в сухом и светлом подвальном поме­щении одной из местных церквей ей удалось на свои средства устроить общежитие для таких больных, но мест в нем для всех, кто нуждался в помощи, не хватало.

Благодаря усилиям Екатерины Петровны, покровительству и мате­риальной помощи членов императорской семьи, в первую очередь, императрицы Марии Федоровны, а также поддержке других лиц были собраны денежные средства, необходимые для строительства двух­этажного здания Общины в Ялте. Городская Дума выделила для этого участок на Садовой улице. Здание было построено в 1886 г. В нем и обосновалась Община. Позднее часть больных помещалась также в шести небольших пансионах-дачах, в устройстве которых графиня принимала участие в 1894 г. Екатерина Петровна лично следила за работой Общины и принимала участие в организации в ее пользу благотворительных концертов, спек­таклей и лотерей.

Созданием Общины не исчерпывалась благотворительная деятель­ность графини. В конце 1880-х гг. она пожертвовала часть своей земли, расположенной у выезда из имения Кореиз, для строительства двухэтажного каменного здания церковно-приходской школы. В 1905 г. она же предоставила «маленький домик» для больных офицеров и на свои средства наняла медицинскую сестру для ухода за ними.

Е.П. Клейнмихель нередко выезжала с детьми за границу, в европей­ские города Ментону, Париж, Баден-Баден, Венецию, Рим. В один из своих приездов в Ментону в начале 1890-х гг., желая помочь бедным больным из числа соотечественников, находившихся за границей, она приняла участие в организации комитета под покровительством вели­кой княгини Анастасии Михайловны. На средства, собранные при ее участии, был открыт «маленький пансионат для бедных чахоточных русских» на вилле, специально снятой для приема больных.

Благотворительная деятельность графини была высоко оценена. 21-го декабря 1916 г. она была пожалована в кавалерственные дамы ордена Святой Екатерины. В грамоте к ордену за подписью импера­трицы Марии Федоровны говорилось: «В ознаменование Нашего к вам благоволения и в память великих заслуг перед родиной деда вашего, выдающегося русского историка Карамзина, со дня рождения коего ныне исполнилось сто пятьдесят лет, Мы с соизволения Государя Импе­ратора, приняли вас в число дам меньшего креста Св. Великомученицы Екатерины…».

Октябрьская революция застала Екатерину Петровну в Кореизе. События, происходившие в Крыму после прихода к власти большеви­ков, нашли отражение в ее воспоминаниях, охватывающих последние полтора года ее жизни на родине. В апреле 1919 г. она вместе с дочерью Верой Владимировной и М.А. Гончаровой, вдовой своего двоюродного брата А.И. Гончарова, уехала из Севастополя через Константинополь и Мальту в Париж, где и скончалась в возрасте 78 лет.

Клейнмихель (фон Эттер) Мария Владимировна

Мария Владимировна Клейнмихель в детстве. Из альбома князя Петра Андреевича и княгини Веры Федоровны Вяземских

Графиня Мария Владимировна Клейнмихель (01.07.1872, Санкт-Петербург – 01.01.1951 (1950), Хельсинки, Финляндия) – старшая дочь Е.П. Клейнмихель, фрейлина (с 02.04.1895) импе­ратрицы Александры Федоровны.

Будучи фрейлиной, Мария Владимировна 14 (26) мая 1896 г. присутствовала в Успенском соборе Московского Кремля на одном из важнейших событий общественной жизни России того времени – на коронации императора Николая II и его жены Александры Федоровны.

Фрейлинский стаж М.В. Клейнмихель ограничился тремя года­ми: 29 мая 1898 г. она вышла замуж за Ивана Эмиля (Johan Emil) Севастьяновича фон Эттера (24.07.1863, Харкоборг, Финляндия – 12.10.1938, по др. данным 22.03.1941/11.09.1941, усадьба Хайкко близ Порвоо, Финляндия), поручика лейб-гвардии Семеновского полка.

Он был сыном героя Русско-турецкой войны 1877-1878 гг., гене­рал-лейтенанта Севастьяна Альбрехта (Sebastian Albrect) Павловича фон Эттера (1828-1883) и Эмилии Ивановны, урожденной фон Якобсон (1842-1923).

После окончания Пажеского корпуса (1883) И.С. Эттер был зачис­лен в чине прапорщика в лейб-гвардии Семеновский полк, в котором ранее служил, в том числе командиром, его отец. Иван Севастьянович командовал ротой, затем батальоном. Успешно продвигаясь по службе, был произведен в полковники (1904). С 14 ноября 1909 г. стал коман­диром 5-го гренадерского Киевского полка. Произведенный 22 ноября 1913 г. в генерал-майоры с зачислением в Свиту Его Императорского Величества, он был назначен командиром лейб-гвардии Семеновского полка. Имел большое число наград. Как участник Первой мировой войны был награжден орденом Св. Георгия 4-ой степе­ни (30.01.1915) и Георгиевским оружием (03.02.1915). Службу окончил в чине генерал-лейтенанта.

Один из современников, его однополчанин Ю.В. Макаров, дал моло­дому Ивану Севастьяновичу такую характеристику: «Высокий, с бород­кой под царя, элегантный блондин, он принадлежал к самому большо­му петербургскому свету и по себе, и по жене <.. .> Он был скромный, воспитанный юноша, с прекрасными манерами и с хорошими средства­ми, что всегда ценилось в гвардии. Свободно говорил по-французски и по-английски». Тот же современник писал о Марии Вла­димировне как об «очень симпатичной, очень доброй, очень богатой и очень знатной девице…».

Венчание будущих супругов состоялось в Петербурге в Введенском соборе лейб-гвардии Семеновского полка, где, как был похоронен отец невесты. После свадьбы новобрачные на время отправились в имение Дмитриевское Белгородского уезда Кур­ской губернии (ныне село Дмитриевка Яковлевского района Белгород­ской области), назначенное Марии Владимировне отцом в наследство от матери.

Вот как описала его В.В. Клейнмихель: «В Дмитриевском <.> [име­лись] два маленьких флигеля для гостей <.> Они были построе­ны в ста саженях от большого дома, впереди него, по обе его сторо­ны. Между ними и большим домом начиналась громадная лужайка с красивыми клумбами, пересеченная несколькими дорожками, и конча­лась на большом расстоянии каменной оградой, окаймленной высоки­ми кустами сирени. За стеной высилась красивая старинная каменная белая церковь, с высокой и не менее красивой колокольней». Парк украшали «чудные аллеи» – липовые и дубовые. Здесь же была богадельня, имелись скотный двор, конюшня и другие хозяйственные по стройки. Дом к приезду М.В. и И.С. Эттеров был приведен в порядок, комнаты, предназначенные для них, отремонтированы.

Постоянным местом жительства супругов был Петербург, затем Москва, где они, как прежде, общались с представителями царской семьи и ее окружения.

Дмитриевское – не единственное имение Эттеров. Иван Севастьяно­вич Эттер в Финляндии владел усадьбой Хайкко (Haikkon Kartano). Он унасле­довал ее от отца, который приобрел ее в 1871 г. Хайкко с главным домом, построенным в 1913 г. на месте сгоревшего прежнего дома, домом управляющего и другими строениями находилось в 6 киломе­трах от города Порвоо.

Выйдя в отставку в июле 1915 г., И.С. Эттер с семьей уехал в свою усадьбу, а когда в России произошли события октября 1917 г., остался в Финляндии, где был председателем объединения лейб-гвардии Семеновского полка за рубежом. А Мария Владими­ровна, как стало известно недавно, хранила здесь семейные реликвии, привезенные ею с собой – портреты Карамзиных и Мещерских в подлин­никах, в том числе портреты А.Н. и С.Н. Карамзиных кисти П.Н. Орлова (1836 г. и 1840 г.), портреты Е.Н. Мещерской, П.И. Мещерского с сыном Николаем, В.П. Мещерского (?) работы художника Ж.О. Барда (1835 г.), а также портрет своей прабабушки Е.А. Карамзиной неизвестного авто­ра (кон. 1830-х гг.).

Подменер Клеменс (Клементий Григорьевич)

Клементий Григорьевич Подменер был директором Банка внешней торговли, совладельцем Чонгарских соляных промыслов.

Купец 1-й гильдии Клементий Григорьевич Подменер в 1898 г. значится лишь членом Общества вспоможения нуждающимся ученицам Александровской женской гимназии. Проживал на Галерной, 20 с сыном Николаем Клементьевичем (учился в гимназии К. Мая в 1883-1885 гг.).

По данным “Всего Пб на 1904 год”, Клементий Григорьевич Подменер – коммерции советник, деятельность связана с Русским торгово-промышленным коммерческом банком в Санкт-Петербурге, фондовой биржей; член Инзерского горно-заводского общества. Проживал по Большой Конюшенной, 27. В 1913 г. – с женой Марией Зиновьевной, на Дворцовой набережной, 24.

Можно предположить, что Людмила и Мария Подменер – это дочери Николая Климентьевича (о которых, впрочем, достоверной информации в настоящее время нет). Возможно, они учились в Александровской гимназии на Гороховой, 20, попечение о которой взял на себя Клементий Григорьевич.

1 февраля 1894 г. в Санкт-Петербурге дочь Подменера Евгения (1871-1958) вышла замуж за Анатолия Павловича Демидова, внука Авроры Карловны. Часть участка усадьбы в Ваммельсуу вместе с виллой Подменер передал А.П. Демидову.

Спренгтпортен Георг Магнус (Егор Максимович)

Родился в 1740 г. в городе Борго (Порвоо) в Финляндии в семье Магнуса Вильгельма Спренгтпортена и Эльзы Катарины Ульфспарре аф Броксвик. Его отец, сподвижник Карла XII, проведший 14 лет в плену в Тобольске, умер через три года после рождения сына, в 1744 г. В 1752 г. Эльза Катарина Спренгтпорт определила одиннадцатилетнего сына в учрежденный Адольфом Фредриком стокгольмский кадетский корпус. Спустя четыре года он начал службу в Свеаборге в чине унтер-офицера. Судя по всему, служба Георга Магнуса Спренгтпортена в Свеаборге была высоко оценена начальством: когда в 1757 г. началась Померанская война, Августин Эренсверд взял его с собой в поход. Первое время Спренгтпортен служил при штабе шведских войск адъютантом графа Ферсена, а позже — в элитной части под командованием своего брата Якоба Магнуса Спренгтпортена. В 1761 г. за заслуги был произведен в капитаны. После войны он достаточно долгое время оставался без постоянной должности. В 1766 г. Спренгтпортен входил в комиссию по мероприятиям, связанным с обороной Финляндии, выполняя различные разведывательные задания. В ходе работы комиссии он ознакомился с приграничными областями Швеции и составил мнение о ведении боевых действий в условиях этих районов.

В 1770 г. Спренгтпортен был произведен в майоры и направлен в легкий драгунский полк под командованием своего брата. В этом же году был пожалован от шведского короля титулом барона. Спренгтпортен принимал участие в последнем риксдаге так называемой «Эры свободы». Убедившись в его недееспособности, он решил примкнуть к своему брату Якобу Магнусу Спренгтпортену, поддержавшему в 1772 г. государственный переворот Густава III. Он помог брату склонить гарнизон Свеаборга на сторону нового короля. За эту помощь король произвел его в подполковники, а на следующий год он получил звание полковника и должность командира легких драгун. В 1777 г. Спренгтпортен был назначен командующим Саволакской бригадой. После этого он начал разрабатывать планы обороны Финляндии на случай войны с Россией. Был составлен подробный устав для легких частей, уделялось внимание мобильности войск в условиях лесной местности с обилием водоемов, огневой мощи и стрелковым навыкам, а также использованию особенностей ландшафта. Более того, он даже устроил в своем служебном имении на собственные средства неофициальную кадетскую школу для мальчиков, снискав тем самым уважение не только своих подчиненных, но и всего финляндского офицерства.

К 1786 г. Спренгтпортен обладал богатым военным опытом. Будучи выпуск­ником Стокгольмского военного корпуса, он принимал участие в Семилетней войне. Командование в 1770-х гг. Саволакской бригадой позволило ему приобрести административный опыт, ведь он отвечал не только за боеспособность соединения, но и повседневную жизнь его солдат и офицеров, взаимоотношения с местной админи­страцией и населением. Уже в это время проявилось в полной мере его способность к убеждению. Это качество он будет в дальней­шем постоянно использовать.

Вероятно, в начале 1780-х гг. Г.М. Спренгтпортен занялся написанием раз­личных проектов, в центре которых находилась его родная Финляндия. В 1785 г. он начал постепенное сближение с российским послом в Гааге Степаном Алексееви­чем Колычевым. В одном из своих писем шведский барон изложил послу разрабо­танный план по достижению независимости Финляндии при помощи России. Дис­сидентская деятельность Спренгтпортена была в это время на руку Санкт-Петербургу. И уже в 1786 г. ему пришлось сделать непростой выбор «между шведским “про­свещенным абсолютизмом” Густава III и российским “просвещенным абсолютиз­мом” Екатерины II».

Службу Спренгтпортена Екатерине II (1786-1796 гг.) нельзя назвать слишком успешной. Получив звание полковника, он стал камергером Высочайшего Двора в сентябре 1786 г. Сам Спренгтпортен в формулярном списке от 1818 г. не упоми­нает факт того, что в русскую службу он вступил именно в звании полковника, ука­зывая качестве первого чина в русской армии генерал-майорство. Но производство в генералы состоялось лишь 21 октября 1786 г. Вступив в русскую службу, Спренгтпортен перестал был иностранцем, могущим рассчитывать на преференции при Дворе. Его место было определено теперь Табелью о рангах и старшинством при производстве в чин.

Казалось, начавшаяся русско-шведская война (1788-1790 гг.) должна была вы­двинуть Спренгтпортена на первый план. Однако, как отмечали впоследствии специ­алисты, практические советы «знатока Финляндии» лишь мешали достижению по­ставленной цели. Для самого барона война оказалась крайне неудачной. За участие в войне против Швеции Абский гефгерит (окружной суд) приговорил его к смертной казни, и приговор был утвержден королем Густавом III. Сам он получил ранение, о тяжести которого приходится лишь догадываться. Правда, Екатерина II в рескрипте от 8 апреля 1790 г. князю Г.А. Потемкину отметила, что барон получил настолько тяжелые раны, что «сам … не в силах служить на предстоящую кампанию». При этом он позаботился о дальнейшей судьбе сына, имевшего на тот момент уже чин капита­на русской армии, которого перевели на турецкий театр военных действий.

Вероятно, несостоявшаяся Аньялская конфедерация во главе со Спренгтпортеном мешала Екатерине II завершить войну с северным соседом. Присутствие в Санкт-Петербурге личного врага шведского короля, а тем более его участие в переговорах было недопустимо. Для нейтрализации барону был пожалован орден Св. Анны первой степени и предоставлен отпуск для лечения на «Бережских водах».

В сложившейся ситуации Спренгтпортен посчитал себя оскорбленным недо­верием императрицы, которой он написал два письма. Первое письмо из Аахена датировано 10 мая 1791 г. и упоминается в «Памятных записках» А.В. Храповицко­го. В нем речь шла о невыплате положенного жалованья через придворного банки­ра Ричарда Сутерладна. В новом письме через два месяца Спренгтпортен просил уволить его из армии, но с производством в следующий чин и выплатой пенсиона. Это вызвало неудовольствие со стороны императрицы, о чем свидетельствует ее письмо кабинет-секретарю П.И. Турчанинову: «Петр Иванович. Вторичное письмо Спренгтпортена о увольнении его прила­гаю. Во-первых, генерал-порутчичьяго чина я не даю при отставке никому. Второе, выправься о нынешнем его содержании. Третье, что он от меня получил? И потом доложи мне скорее, завтра, или в субботу».

Отставка была недолгой и носила формальный характер. Об этом свидетель­ствует факт выплаты Спренгтпортену в течение последующих лет жалованья с уче­том рационов, денщиков и штаба в размере почти 4,5 тыс. руб. Нахождение его за границей заставило Кабинет индексировать выплату «с дополнением курса рубля».

С 1 января 1795 г. началось старшинство барона Спренгтпортена в звании генерал-поручика. Его служба не была связана с действующей армией и носила «ка­бинетный» характер. К тому же она оказалась краткосрочной. Как писал сам Спренгтпортен, «чувствуя себя слабым к отправлению действительной службы … просил вторично позволения отправиться к водам». Находясь за границей, он продолжал получать пенсионы. Кроме того, русская казна покрывала и долги «отставного» генерала. Сам он упомянул, что был оплачен его долг голландскому барону Гопе в размере 5 тыс. франков.

Таким образом, переход на русскую службу не оправдал надежд Спренгтпортена. Участие в русско-шведской войне окончательно привязало его к России. Не имея широких связей при Дворе, он стал одним из многих иностранцев, числившихся в русской армии. Вместе с тем, даже во время многолетнего «лечения» на водах, он продолжал свою «службу» и получал значительное жалованье.

С первых месяцев пребывания в Санкт-Петербурге Спренгтпортен поддер­живал контакты с Великим Князем Павлом Петровичем и его супругой Великой Княгиней Марией Федоровной. Вступивший на престол Павел I немедленно начал наводить в армии свои порядки. Возвращение в Россию ознаменовалось для барона пожалованием в полные генералы 31 марта 1798 г. Он не без удовольствия отмечал, что ему «было отдано все следующее со дня отставки». Несомненно, это позволило несколько улучшить его материальное положение. Уже с сентября того же года он появляется на званых обе­дах в узком кругу. Но все же Спренгтпортен не стал их завсегдатаем, принимая участие лишь в наиболее значимых мероприятиях. Например, 22 июля 1799 г. он был приглашен на обед по случаю тезоименитства императрицы Марии Федоровны.

Павел I использовал барона там, где он мог проявить себя, как казалось им­ператору, в лучшей степени. В начале 1799 г. ему было поручено осмотреть погра­ничные укрепления в русской Финляндии. Спренгтпортен намеревался принять участие в военном походе в Италию. Однако неудачное падение и перелом руки во время инспекционной поездки помешали ему осуществить это намерение.

До конца лета 1800 г. Спренгтпортен вел привычный для него образ жизни. Но «по выздоровлении был призван Его Величеством в Гатчину и оставался при нем до получения повеления отправиться во Францию». Его присутствие на «ве­черних кушаньях» вместе с членами императорской фамилии и наиболее близких Павлу I лиц фиксируется Камер-фурьерским журналом за июль – декабрь 1800 г. Вероятно, 25 сентября 1800 г., уже получив распоряжение провести переговоры с Первым консулом Французской Республики Наполеоном Бонапартом о возврате русских пленных, захваченных в Италии и на о. Корфу, он последний раз встретил­ся с императором.

Находясь в Европе, Спренгтпортен вступил в активную переписку с предста­вителями Франции, о чем свидетельствуют документы его личного архива.

Во время пребывания в Европе Спренгтпортен сблизился с майором М.Ф. Ставицким 2-м (1778-1841), принявшим на себя значительную часть канцелярской ра­боты. В частности, Ставицкий отвечал за подготовку соглашений с германскими курфюрстами, через чьи земли должны были пройти русские солдаты. В то время как Спренгтпортен находился в Берлине, Ставицкий совершал по­стоянные поездки по Германии. Современники отмечали здешнюю дороговизну жизни, а потому «местные командировки» требовали существенных расходов. Например, для ведения дел в Лейпциге в ноябре 1800 г. было выдано из казенных сумм 25 чер­вонцев только на оплату прогонов «за четырех лошадей мне [Спренгтпортену – прим. авт.] и майору Ставицкому».

Согласно разработанному в марте 1801 г. плану пять колонн численностью 1300 солдат каждая должны были прибыть в г. Наумбург на саксонской границе к 23 апреля/5 мая. К этому времени следовало решить все вопросы, связанные с обеспечением военных колонн продовольствием, офицеров квартирами. Несмотря на очень короткий срок, Ставицкому в целом удалось решить поставленную перед ним задачу. Так, 11 мая 1801 г. он парафировал подобное соглашение с представи­телями Саксонии. В Дрездене его подписал Спренгтпортен. Через неделю анало­гичное соглашение было подписано с Пруссией. Результатом кропотливой деятельности явилось возвращение 6732 чел., вклю­чая 154 офицера.

Еще будучи в столице, Спренгтпортен получил от Павла I распоря­жение от 27 сентября 1800 г. о назначении его шефом мушкетерского полка, а 10 октября «мушкетерскому барона Спренгтпортена полку» с рескриптом были отправлены знамена. Однако барон очень быстро растратил «кредит доверия», ведя в Европе раз­гульный образ жизни. Будучи противником показной роскоши и мотовства, Павел I крайне отрицательно отнесся к тем балам, которые его представитель давал в евро­пейских городах. На смену милости приходит неудовольствие. Это проявилось в изменении характера и содержания переписки. На свою последнюю депешу Спренгтпортен получил ответ не от императора, как это было ранее, а от вице-канцлера Ф.В. Ростопчина. Правда, некоторые исследователи приписывают ее авторство С.А. Колычеву. В лаконичной записке ему недвусмысленно было указано на то, что «ничем другим, кроме выдачи пленных» он заниматься не должен, а по выпол­нении миссии следовало вернуться в Россию. В целом Спренгтпортену удалось выполнить возложенную на него императо­ром Павлом I миссию, и русские пленные вернулись на родину. Однако в ее выпол­нении он сыграл в большей степени представительскую роль, ведя разгульный образ жизни за счет российской казны, тогда как всю рутинную работу выполнили другие.

Смерть Павла I спасла Спренгтпортена от опалы. Вступивший на престол Александр I высоко оценил дипломатические успехи Егора Максимовича, пожало­вав ему летом 1801 г. орден Александра Невского.

В 1802 г. Спренгтпортен возглавил экспедицию для военно-стратегического осмотра пограничных городов и крепостей Российской империи. Поездка предпо­лагала сбор общей информации, но не проведение топографических и картографи­ческих работ. Ее характер во многом определил и состав экспедиции: генерала со­провождали флигель-адъютант А.Х. Бенкендорф, майор М.Ф. Ставицкий, худож­ник Е.М. Корнеев. В этой экспедиции не было случайных людей. Бенкендорф вы­ступал в качестве удобного связующего звена с Санкт-Петербургом. Ставицкий положительно зарекомендовал себя во время совместной миссии в Европе. Корнеев же являлся на тот момент одним из наиболее талантливых молодых русских ху­дожников и в экспедицию он был включен как пенсионер Императорской Академии Художеств. В феврале 1802 г. генерал-адъютант Ливен разослал граж­данским губернаторам, через чьи губернии пролегал маршрут, распоряжение «ока­зывать [им] …во всех случаях всевозможное пособие». Этим же актом следовало сообщать в столицу о деятельности участников миссии. Губернаторы сообщали о пребывании Спренгтпортена и его спутников во всех подробностях. В своих мемуарах А.Х. Бенкендорф подробно описал те места в Сибири, ко­торые они посетили. География разъездов впечатляет. Крайней точкой на юге За­падной Сибири стали крепости Сибирской казачьей линии – Семипалатинская и Усть-Каменогорская. Дальнейший маршрут проходил через главные сибирские го­рода: Томск, Красноярск, Иркутск. Крайней восточной точкой экспедиции стала приграничная Кяхта – единственный легальный центр русско-китайской торговли.

Летом 1803 г. Спренгтпортен вернулся в Центральную Россию, откуда напра­вился к Царицыну, на Кавказ, в Малороссию, далее в Крым, Турцию и на о. Корфу, находившийся с 1802 г. под протекторатом России.

Исходя из имеющихся материалов, можно сделать следующие выводы. Как и в прежние годы, Спренгтпортен во время миссии выполнял представительские функции. Основную работу по сбору информации провели Ставицкий и Бенкен­дорф. Главный успех миссии был связан с творческой деятельностью Е.М. Корнеева, сделавшего многочисленные городские, пейзажные, этнографические наброски. В 1812-1813 гг. обработанные материалы были изданы в Париже К. Рехбергом и стали первым альбомом по этнографии России. После окончания экспедиции генерал снова вернулся к «финскому вопросу»: в 1805 г. предоставил на рассмотрение Александра I записки о положении дел в Польше и Финляндии с предложением в последней восстановить автономию в со­ставе Российской империи.

В годы русско-шведской войны 1808-1809 гг. Спренгтпортен ограничился ролью советника при генерале от инфантерии Ф.Ф. Буксгевдене, с которым у него возникли разногласия в вопросе будущего устройства Финляндии. Если взгляды Ф.Ф. Буксгевдена находились под влиянием системы государственного управления в Прибалтийских губерниях, то Спренгтпортен намеревался сделать Финляндию самостоятельным государством, хотя бы в составе Российской империи.

Одним из краеугольных камней финляндской внутренней автономии в соста­ве Российской империи стало «Положение об учреждении главного управления в Новой Финляндии». В исторической литературе встречаются разные трактовки ав­торства этого документа. Одни приписывают его исключительно Спренгтпортену, другие же отмечают участие в его редактировании военного министра А.А. Арак­чеева и генерала Б. фон Кнорринга. Барон Спренгтпортен предложил стройную систему управления Финляндией с ее подконтрольностью российским министрам и Комитету Министров в целом. Но император Александр I высказался за подотчет­ность Финляндского генерал-губернатора непосредственно перед императором.

В ноябре 1808 г. Александр I назначил Спренгтпортена первым генерал- губернатором Финляндии. Краткий период генерал-губернаторства (до июня 1809 г.) был крайне тяжелым. Еще не закончилась война. Местное население сталкивалось со множеством проблем. В этих условиях проявилась неготовность престарелого руководителя решать повседневные проблемы населения новых провинций. Будучи ответственным за продовольственное обеспечение и санитарно-эпидемиологическое состояние вверенной ему в управление территории, Спренгтпортен в неблагопри­ятных условиях по сути самоустранился от решения насущных вопросов, перело­жив эту задачу на плечи других чиновников.

В феврале 1809 г. генерал-губернатору докладывали о неблагоприятной ситу­ации в некоторых приходах. Местные аптеки не имели медикаментов и необходи­мого медицинского оборудования, чтобы бороться с наступающей эпидемией. К ре­шению проблемы подключился государственный секретарь и докладчик финлян­дских дел М.М. Сперанский. При его посредничестве было получено распоряжение Министра внутренних дел князя А.Б. Куракина о выделении необходимых аптеч­ных материалов Главным аптечным магазином в Санкт-Петербурге на сумму в бо­лее 5 тыс. руб. Подготовленные материалы приказано было отдать «тому, кто бу­дет прислан от генерала Шпренгтпортена». Но до сентября 1809 г. лекарства, ко­торые «с такой настоятельностью требовал» бывший генерал-губернатор, так и не были отправлены в Финляндию, т. к. в Санкт-Петербург не был отправлен чинов­ник с соответствующим поручением. Свое недоумение по этому поводу Куракин высказал в письме Сперанскому от 19 сентября 1809 г. К сожалению, наладить работу медицинской службы в этот период не удалось. Неоднократно же высказан­ные Спренгтпортеном требования обеспечить население провинций, страдающее «заразительными болезнями», медикаментами и медицинским оборудование, в те­чение нескольких месяцев не могло быть использовано, так как в начале генерал- губернатор никак не мог дать «сведения куда, какие и сколько потребно припасов», а затем «за оными не явился приемщик». В условиях продолжающейся войны продовольственный вопрос был одним из самых насущных. От оперативности его решения во многом зависела лояльность финнов по отношению к новой власти. Эта задача легла на плечи новоявленного генерал-губернатора. Но вместо того, чтобы для снабжения дешевым хлебом «бед­ных обывателей» закупать его в наименее пострадавших от войны провинциях са­мой Финляндии, Спренгтпортен намеревался осуществлять поставки водным путем из Тверской губернии, что, с одной стороны, могло негативно отразиться на снаб­жении хлебом столицы, а с другой – было чрезвычайно дорого.

В этот период была обозначена еще одна проблема, которая потребовала опе­ративного решения: взаимоотношения муниципалитетов и верховной власти в Новой Финляндии. Все вопросы, связанные с содержанием городского хозяйства, Спренгтпортен не без оснований считал сферой деятельности магистратов. Однако отсут­ствие денег заставляло последние обращаться к генерал-губернатору. Но на все свои просьбы они получали предсказуемый отказ, ибо «Финляндский генерал-губерна­тор… почитает сие дело вовсе до него не принадлежащим». Наконец, вопрос о том, кто должен заниматься уборкой нечистот в г. Куопио был решен только после личного вмешательства императора Александра I, который распорядился «для пре­кращения дальнейших переписок и во отвращение могущих иногда произойти от такой неопрятности заразительные болезни, очищение означенного города принять на счет военного и гражданского ведомств».

Неблагоприятное «наследство» досталось уже новому генерал-губернатору М.Б. Барклаю де Толли. Сам же Спренгтпортен при почетной отставке получил от императора Александра I титул графа Великого Княжества Финляндского и оче­редной пенсион. Тогда же ему была предоставлена «на всю жизнь аренды в Фин­ляндии. Бостель де Лилиендаль».

В конце жизни Спренгтпортен почти полностью отошел от дел. Зимой он жил в своем доме на Васильевском острове, а летом — в своем имении Хиетала в окрестностях Выборга. Правда, в 1812 г. он составил план создания национальных вооруженных сил Финляндии, но в целом более не участвовал в процессе руководства развитием государства. Умер он в октябре 1819 г., оставив мемуары, в настоящее время хранящиеся в РНБ в Санкт-Петербурге. Последние годы жизни Г.М. Спренгтпортен проводил со своей женой Варварой, которая пережила мужа почти на 30 лет.

СТУРДЗА РОКСАНДРА Скарлатовна

Роксандра Стурдза, появившаяся на свет в Кон­стантинополе 12 октября 1786 г., по рождению при­надлежала к знатнейшей и богатейшей фамилии Османской империи. Ее дед Константин Мурузи (грек по происхождению) был Молдавским господарем (1777-1782) и полиглотом. Влиятельность княжеского рода Мурузи обязывала найти подходящую партию для старшей дочери Султаны Константиновны (1762­-1836) – матери Роксандры. Честолюбивый отец оста­новил свой выбор на представителе молдавского бояр­ского семейства Стурдза – Скарлате Дмитриевиче (1750-­1816). Таким образом, в семье С.Д. Стурдзы объеди­нились ветви двух влиятельных родов – Стурдза и Мурузи, представители которых были господарями Молдавии и Валахии.

Отец Роксандры – Скарлат Дмитриевич Стурдза – получил обязательное для наследственного аристократа блестящее образование: окончил Лейп­цигский университет, – и начал служебную карьеру в Османской империи. В условиях геополитического противостояния двух империй православный С.Д. Стурдза, наследник одного из древнейших родов молдавского боярства, известного поддержкой борьбы христиан за освобождение от турец­кого гнета, оказался в ситуации личного вы­бора: сохранить верность служебной присяге османскому султану или встать под знамена освободителей малой родины от неверных, т.е. принять сторону России. Он выбрал последнее и во время российско-турецкой войны 1787-1791 гг. был членом дивана Молдавского княжества, который возглавляла российская админи­страция, подчинявшаяся главнокомандующему. Подписание Ясского мира усложнило положение Скарлата Дмитриевича при султанском дворе, и потому биографы Стурдза счита­ют политическую подоплеку основанием решения се­мьи эмигрировать в Россию. До конца прояснить ситуацию помогают документы, где Роксандра отмечает: «Мне было пять лет, когда родите­ли мои решились покинуть страну свою и поселиться в России».

Жизнь в новой северной стране, как свидетельству­ет семейная история, была нелегкой. Управлять мол­давскими имениями из Санкт-Петербурга, где отныне проживала семья Стурдза, было невозможно, а дли­тельные поездки через всю страну изматывали Скарлата Дмитриевича. Кроме того, обнаружились и до­вольно меркантильные причины – расстройство огромного состояния, оставленного в управление чу­жим людям. Проживать в Санкт-Петербурге большой семьей, где подрастало пятеро детей, было довольно накладно. Выходом стало переселение в провинцию. Дочь отмечает, что отец купил в Могилевской губер­нии имение (Устье) – «убежище для молдавских эми­грантов».

Бремя повседневных хлопот об устройстве имения, воспитании и образовании детей на новом месте с до­стоинством несла мать. Целеустрем­ленная и настойчивая дочь молдавского господаря преобразовывала жизненное пространство семьи в со­ответствии со статусными установками, немалое влия­ние на которые, несомненно, оказывала ностальгия по родным южным местам. Очень скоро белорусское имение Стурдзы могло похвалиться прекрасными са­дами, палисадниками и невиданными в северном кли­мате растениями. Султане Константиновне необходимо было взрастить наслед­ников в вере предков, светских понятиях и принципах, неотъемлемой составляющей чего было хорошее обра­зование.

Без сомнения, дочь растили в соот­ветствии с традициями семейного окружения Стурдза-Мурузи, но уже с поправкой на новое подданство родителей (Российская империя). Семья всерьез занималась воспитанием детей, не просто повторяя опыт своих родителей, а внося новое, требуемое временем. Эпоха «просвещенного» XVIII века выдвинула и но­вые социальные задачи, где образцом был европейски образованный человек, предъявив при этом серьезные требования к формированию личности не только мальчиков, но и девочек. Образцом женского стиля бытового поведения была «образованная женщина – особа, владевшая одним-двумя иностранными языками, умеющая прекрасно излагать свои мысли и в разговоре, и на бумаге; она следит за новинками литературы и искусства, занима­ется самообразованием. Такая женщина умеет под­держать разговор на любую тему; она играет на музы­кальных инструментах, танцует; всегда модно и уместно одета; ее манеры безупречны». Соответственно, дворянских дочерей обучали «наукам и искусствам», которые помогали реализовать господ­ствовавший идеал.

Усадьба Стурдзы напоминала академию: в ней постоянно жили несколько преподавателей, среди которых своей образованностью выделялся Jean Joseph Dopagne, прибывший вместе с ними из Турции. Именно учителя, по воспоминаниям Роксандры, скрашивали долгие зимние вечера в родительском доме. Результатом немалых педагогических усилий стала основательная образованность детей, включая дево­чек, свободно владевших французским, новогреческим и молдавским языками, сведущих в истории, филосо­фии и риторике.

Взросление детей определило очередной этап в жиз­ни семьи Стурдза, целью которого было совершен­ствование их образования и знакомство со светской жизнью столичной знати. В 1801 г. Роксандра с род­ными покидает провинциальную усадьбу в Могилев­ской губернии и переселяется в Санкт-Петербург. Судьбоносность этого события в мемуарах она связывает с «дней Александровых началом». Долгое затворничество семейства Стурдза в провин­ции не способствовало сохранению прежних связей в Санкт-Петербурге, а потому многообещающие кон­такты надо было создавать заново. Однако это проис­ходило плохо, со значительными усилиями и скром­ными итогами, среди служебных обид и семейных несчастий.

Роксандра начала осваивать светскую жизнь сто­лицы в скромном кружке («кружок греческих патрио­тов»). Провинциалка откровенно скучала в непривычной обстановке, но безропотно исполняла условности салонной среды. Смерть сестры вследствие вне­запной и скоротечной болезни стала тяжелой утратой для семьи, и особенно для Роксандры, которая лиши­лась друга детства. Очень скоро семью постигнет еще одно испытание – смерть старшего сына. Чтобы отвлечь дочь от тяжелого уныния, родители выхлопотали ей место фрейлины при дворе, что обязывало Роксандру вернуться к светской жизни (осень 1805 – первая половина 1806 г.). Постигшие семью испытания определенно стали фактором взросления девушки и переосмысления ничем не примечательного предыдущего опыта светской коммуникации. Отныне она – старший ребенок в семье; на нее возлагали надежды, и это ко многому обязывало.

В свою очередь, со стороны родителей дополни­тельным фактором усиленных забот о Роксандре было желание «пристроить дочь», внешне непримечатель­ную и без богатого приданного. Так как основой соци­альной жизни женщины являлось замужество, то семейное сообщество прилагало к этому значительные усилия. Те, кто не был замужем, в большинстве жили хуже, к ним относились с жалостью или даже подо­зрением. И в этом контексте служба фрей­линой при дворе расширяла для 19-летней Роксандры возможности устройства ее дальнейшей судьбы.

Приоритетом личных усилий девушки было возоб­новление благополучия семьи Стурдза, где на подходе вступления в столичное общество были еще младшие дети – брат Александр и сестра Елена. При дворе Марии Федоровны Роксандра сосредоточила вни­мание на старой графине Ш.К. Ливен, воспитательни­це великих княжон. Потраченные усилия были вознаграждены: она была замечена и допущена к частому общению с княжнами. Благоприятные отзывы влия­тельной графини Ливен о новой подопечной в обще­стве императрицы-матери обеспечили Роксандре расположение последней. Более того, вскоре Стурдзе стало известно, что она уже накануне фрейлинства у «вдов­ствующей». Именно графи­ня Ливен была центром всех интриг при Александре I; и от нее зависела дальнейшая судьба служащих людей.

Вторым центром обретения Роксандрой знакомств стал дом морского министра Чичагова, чему способ­ствовало давнишнее (на правах соседей по белорус­скому имению) знакомство с хозяином. При этом быть вхожим в дом адмирала непросто, его характеризуют «как, быть может, самый закрытый во всем Санкт- Петербурге». На приемах, устраиваемых министром Чичаговым, бывало много иностранцев, и судь­ба свела Стурдзу с влиятельными личностями эпохи, среди которых ревностный католик, идеолог политиче­ского консерватизма Жозеф де Местр и его брат, посол Наполеона в России, маркиз Арман де Коленкур.

Плеяда замечательных личностей среди знакомых Роксандры дополнилась и ее соплеменниками. В роди­тельском доме она сблизилась с князем Ипсиланти, сыном Валашского господаря, их родственником, ко­торый нашел прибежище в России. Но наиболее при­мечательным в своей жизни через призму десятилетий Роксандра Стурдза считает знакомство с графом И.А. Каподистрия, греческим патриотом, посвятив­шим жизнь идее освобождению родины и перешед­шим на дипломатическую службу к Александру I по­сле Тильзитского мира (1807).

Публичными оппонентами мыслителю и апологету католицизма в салоне Чичагова отваживались быть немногие. Но наделенная умом Роксандра осмелива­лась. Жозеф де Местр оценил и поддержал такое даро­вание начинающей собеседницы, что она отметила в своих «Записках»; особая склонность, выказываемая ей Местром, подтверждается его письмами. В лице Роксандры, которая выказывала склонность к мистике, великий оратор масонской ложи Жозеф де Местр, казалось, нашел благодатную почву для рас­пространения своих идей. Роксандра – желанная собеседница для Местра, по­скольку в ее существе имелось то, чего требовала «философская трапеза»: женственность ее манер и облика сочеталась с мужским складом ума и воли.

Как отмечает очевидец, «при дворе, где красота всегда предпочиталась уму, в Роксандре Скарлатовне Стурдзе видели только безобразнейшую из фрейлин, и все от нее отдалялись». Но долгождан­ный «случай» сблизил ее с молодой императрицей Елизаветой Алексеевной. Роксандра дала себя заме­тить одной из влиятельнейших женщин «молодого двора» – графине В.Н. Головиной, чье содействие обеспечило назначение Р.С. Стурдзы фрейлиной к жене царя Александра I.

Новая патронесса Роксандры – императрица Елиза­вета Алексеевна (урожденная принцесса Баденская) – выделялась интеллектуальностью, склонностью к уеди­нению, отстраненностью от политики и жизни двора, бездетностью и неудачной семейной жизнью. Роксандра разделяла бытующее мне­ние и «почитала ее несчастною, воображала, что она нуждается в женщине-друге, и готова была посвятить себя ей». «Фрейлиной ее величества императрицы», т.е. уже состоящей при Елизавете Алексеевне, Роксандра име­нуется с 1809 г. Именно эту дату можно считать рубежной в новом периоде жизни фрейлины Стурдзы: «…тогда ее распознали и невольно стали благоговеть перед необыкновенным превосходством ее ума».

Время, проведенное при государыне в качестве фрейлины (1811-1816), самое важное в ее жизни, а наблюдения, сделанные ею и занесенные в дневник, — самое ценное, что в нем есть. Ее живой и подвижный ум, впечатлительность, веселость, разговорчивость и умение сказать кстати — сразу обратили на себя внимание императора, и очень часто, посещая свою супругу, Александр I подолгу разговаривал с ее фрейлиной. Вскоре нашлась еще область, в которой Роксандра могла обнаружить пред государем много понимания и знания. События, предшествовавшие 1812 г., возбудили в душе императора религиозные колебания, и в одном из разговоров с Pоксандрой он обнаружил их. Чуткость, с которой она к ним отнеслась, еще более расположила его к ней.

В 1813 г. Роксандре удалось устроить дела отца, который в это время окончательно разорился, чему много способствовала война, и вследствие ряда тяжелых событий личной жизни был разбит параличом. Pоксандра, не желая обращаться к государю с непосредственной просьбой о помощи, воспользовалась тем обстоятельством, что письма придворных к иностранным дипломатам тайно вскрывали и докладывали государю. В письме к своему другу, австрийскому военному агенту при главной квартире, Роксандра подробно описала горестное положение ее семьи. Письмо дошло до государя, и он пожаловал ее отцу 10 тысяч годовой пенсии. Еще раньше ей удалось очень хорошо устроить брата Александра при министерстве иностранных дел.

Пережив вместе с царской семьей тяжелые дни 1811-1812 гг., она разделила и дни славы и радости 1814 и 1815 гг. Хотя императрица в 1813 г. временно и охладела к ней, но все же решила взять ее с собой за границу. 19 декабря 1813 г. Роксандра выехала из России в Германию, где провела с императрицей три года, полных богатыми впечатлениями и интереснейшими наблюдениями: она видела Германию, восторженно встречавшую русских как освободителей Европы от ига Наполеона, и ту же Германию, уже ненавидевшую и Россию, и русских. В Веймаре Pоксандра познакомилась с графом Альбертом Каэтаном Эдлингом, будущим ее мужем, который, впрочем, не произвел на нее сразу особенного впечатления. В это время ее внимание и были привлечены другим. Вопросы религии по-прежнему были для нее господствующими: в Бадене она сблизилась с баронессой Крюднер и Юнгом-Штиллингом и исхлопотала последнему у императрицы, ввиду его крайней бедности, пенсион и 1000 червонцев на уплату долгов. Кроме религии, Роксандра продолжала интересоваться и делом освобождения Греции. Между нею и графом Каподистрия, жившим в Швейцарии, завязалась оживленная переписка, сначала по греческому вопросу, перешедшая затем к другим, более общим, и наконец приведшая к тому, что Каподистрия сделал Роксандре письменное предложение.

Прибытие Александра I в Бруксал было для Pоксандры очень благоприятно. Он явно для всех оказывал ей свое внимание и разговаривал с ней по целым часам. Она воспользовалась этим вниманием как для того, чтобы рекомендовать Александру I Каподистрия в качестве дипломата (государь обещал вызвать его в Вену на конгресс), так и для того, чтобы рассказать ему про баронессу Крюднер и Юнга-Штиллинга.

Из Бруксала Роксандра сопровождала царскую семью и на конгресс в Вену, где встретилась со своими родными и с Каподистрия. Она внимательно следила за ходом дел конгресса, старалась привлечь внимание Александра I к делам балканского полуострова, передала ему даже записку о греческом вопросе, но вызвала в императоре лишь неудовольствие против себя. Неудаче в делах соответствовала и неудача в любви. Каподистрия прибыл из Швейцарии в Вену явно недовольный приглашением на конгресс и относился к Роксандре далеко не с прежним вниманием. При одном из свиданий с ней он вручил ей перстень с изображением бабочки, сгорающей на огне. Она поняла это как намек на перемену их отношений, как отказ от предложения и взамен прежней любви обещала Каподистрия дружбу.

Пробыв с государыней за границей и проводив ее в Россию, Роксандра в 1816 г. уехала вновь в Германию, как думали — надолго, если не навсегда: она выходила замуж за графа Эдлинга, министра иностранных дел и гофмаршала Веймарского герцога. Императрица расставалась с ней неохотно, так как привязалась к жизнерадостной фрейлине, с которой провела немало веселых минут. Однако Роксандра недолго прожила за границей.

Совершив с мужем путешествие по южной Германии и по Италии, в 1819 г. она прибыла в Петербург. При раздаче земель в Бессарабии ей было пожаловано 10 тысяч десятин земли, и она с мужем, видя, что при Дворе им не очень рады, решили поселиться в этом поместье, названном ими «Манзырь». В 1822 г. они переехали на юг. Поместье оказалось в дикой, хотя и плодородной местности; просвещенность и трудолюбие Роксандры вскоре дали свои плоды: у их одинокой усадьбы выросли многолюдные колонии. Pоксандра искусственно оросила прежде безводные местности, создала культуру винограда и тонкорунных овец, словом, из Манзыря устроила полную земледельческую колонию, образцовую во всех отношениях, с церковью, садом, училищем и госпиталем. На землях Роксандры не было крепостных: она пользовалась исключительно свободным наемным трудом. Часть года она проводила в Одессе, и ее дом был одним из центров просвещенного общества города. Широкая благотворительность привлекала к Роксандре любовь низших классов населения, и много учреждений связано с ее именем. Особенно благотворна была ее деятельность в годы чумы и холеры, посетивших юг.

В 1824 г. Роксандра для лечения здоровья отправилась за границу, побывала в Германии и Франции и вернулась в 1825 г. в Россию. Весь юг был занят путешествием императора, но до Pоксандры лишь в конце 1825 г. дошли известия о его здоровье и о прибытии государыни. Получив их, она собралась в путь, но, прибыв в Таганрог 15 декабря, не застала Александра I в живых. Императрица ждала ее давно, но присутствие Pоксандры после смерти Александра І казалось ей сначала тягостным и лишним. Первая же встреча показала императрице, что она неверно оценила деликатность своей прежней фрейлины: с необычайной чуткостью она коснулась самых больных мест души императрицы и сумела облегчить ее горе. Pоксандра не провожала тела государя до столицы, она вернулась в Манзырь, где и провела большую часть остальной своей жизни. На склоне лет она ездила на Ближний Восток, но впечатления ее от этого путешествия были тягостны. До конца своих дней Роксандра сохранила любовь к Греции и грекам, а равно и другим христианским народностям, жившим под игом турок, и картины их бедственного состояния, виденные ею на Востоке, причиняли ей много горя и страданий.

В 1829 г. Роксандра принялась за составление своих воспоминаний, доведенных ею до 1825 г., то есть до смерти императора Александра І. Содержание их посвящено большей частью жизни царской семьи, особенно характеристике императора Александра І, и описанию главнейших исторических событий, свидетельницей которых она была. Тонкая наблюдательность, ум, изящество и красота изложения делают эти записки ценным источником для изучающего личность императора Александра І и лиц, его окружавших. Появление записок Pоксандры в 1887 г. произвело огромное впечатление, так как во многом изменяло установившийся тогда взгляд на личность императора Александра І.

В 1843 г. Роксандра овдовела, а 16 (28) января 1844 г. умерла после продолжительной и тяжелой болезни. Похоронена на Воскресенском кладбище Одессы.

Уваров Сергей Семенович

Портрет Сергея Уварова работы Ореста Кипренского (1815)

Отец Сергея Семеновича Уварова, Семен Федорович, был отважным офицером и весельчаком, славился игрой на банду­ре и умением танцевать вприсядку. Всесильный Потемкин приблизил к себе остроум­ца, сделал его флигель-адъютантом императрицы и женил на Дарье Ивановне Голо­виной, весьма завидной невесте. О «Сеньке-бандуристе» ходило немало анекдотов, которые уже при Николае I повторялись недоброжелателями С.С. Уварова как укор в низком проис­хождении графа. Анекдоты о Семене Уварове любил и Пушкин, враждовавший со всесильным мини­стром.

Крестной матерью Сергея Семеновича стала сама императрица Екатерина Великая: Потемкин продол­жал покровительствовать семье бандуриста. Семен Уваров умер, и сын остался на попечении ма­тери и ее родни. С мальчиком занимался ученый французский аббат Манген, сбежавший от рево­люции и хранивший ностальгические воспоминания о золотом веке французской аристократии. Идеологическая триада революции «Свобода, равенство и братство!» была ненавистна Мангену. Но, вероятно, из его рассказов Уваров уяснил действенность запоминающегося идеологического посыла.

Сергей Уваров был человеком одаренным, ему легко давалась учеба, захватывало и творчество. На радость умиленным родственникам он писал по-французски стихи и артистично декла­мировал их. В наше время Уварова назвали бы вундеркиндом. В те времена ранние проявления творческих способностей в аристократических семьях были не так уж и редки, но знаменательны. Из старших и младших современников Уварова «вундеркиндами» можно назвать Алексея Мерз­лякова и Александра Грибоедова, Александра Пушкина и Михаила Лермонтова.

Сергею Уварову шел тринадцатый год, когда он недорослем был зачислен на службу в Коллегию иностранных дел. 1801 г. — начало служебной карьеры Уварова. Пятнадцатилетнего Уваро­ва отправили в Геттинген, учиться в университете. В Европе Уваров сочиняет свои первые эссе, зна­комится с выдающимися писателями и учеными — с Гете, Жерменой де Сталь, братьями Гумбольдтами. В Вене он становится завсегдатаем обедов у писательницы Жермены де Сталь — убежденной противницы Наполеона, угадавшей в молодом русском дипломате литературный талант.

«С душой почти что геттингенской» юный дипломат вошел в кружок Алексея Николаевича Оленина (1763-1843), археолога, художника и литератора, директора Публичной библиотеки. У Оленина собирались блистательные писатели разных поколений: Озеров, Капнист, Марин, Ша­ховской, Крылов. Кружок Оленина появился еще до учреждения литературных обществ «Беседа любителей российской словесности» и «Арзамас». Для Уварова, которому предстояло сыграть свою роль в жизни обоих обществ, гостеприимная усадьба Олениных стала наилучшей школой. Как это было принято, молодой литератор и дипломат принялся усердно изучать античную куль­туру.

В литературном обществе «Арзамас», основанном в Москве Жуковским и Карамзиным, каж­дому участнику давали прозвище, как правило, позаимствованное из баллад Жуковского. В «Арза­масе» царила атмосфера бесконечной литературной игры, лучшие перья России упражнялись в ост­роумии, приноравливая родной язык к легкой поэзии и воюя с литературными староверами. Самого Жуковского прозвали «Светланой», Василия Львовича Пушкина — «Вотом», его племянника, юно­го Александра Пушкина, — «Сверчком», а Сергея Семеновича Уварова — «Старушкой», с иронич­ным уважением подчеркнув, что молодой человек уже считался ветераном борьбы за реформу рус­ского литературного языка. Ведь он был автором первой положительной рецензии на двухтомник новаторских «Опытов» К.Н. Батюшкова. И эта рецензия, опубликованная Сергеем Семеновичем в пе­тербургской французской газете, на некоторое время стала манифестом «новой литературы». К то­му времени С.С. Уваров уже имел значительные заслуги перед русской литературой: в двухлетней дискуссии с поэтом державинского круга В.В. Капнистом он сформулировал «золотое правило» о единстве формы и мысли в творчестве, ставшее аксиомой для русских писателей пушкинского ве­ка.

Блестящий, многообещающий молодой человек, Уваров женится на дочери министра народного просвещения графа А.К. Разумовского, делает полезные зна­комства, получает первое солидное назначение — попечителем Петербургского учеб­ного округа. Судьба его была решена: не дипломатия, а просвещение станет попри­щем Сергея Семеновича. Одна великосветская дама не без язвительности охарактеризовала молодого столичного «попечителя»: «Красавец и баловень аристо­кратических собраний. Остроумный, ловкий, веселый, с примесью самолюбия фата».

В рамках любой групповой этики ему было тесно. Поэтому для всех партий Уваров оставался по большому счету чужаком. А ценили его те, кто нуждался в его профессионализме и энергии. Поэтому его высоко ценил император. Правда, среди тех, кто Уварова не жаловал, был и истинный царь русской литературы — Александр Сергеевич Пушкин. Но здесь можно говорить о взаимной личной непри­язни двух джентльменов, не стеснявшихся в средствах для нападок друг на дру­га. Хотя у Пушкина и Уварова была, до известной степени, общая «альма ма­тер» — общество «Арзамас», которое будущий министр народного просвещения основал в 1815 г. Именно Уваров был основателем озорного «Арзамаса», приюта борцов за новую литературу. Дело было так. Блудов в 1815 г. написал шутливое «Видение в Арзамасе», в котором Уваров увидел возможность для со­здания веселой литературной мифологии. По всем правилам этикета Сергей Семе­нович разослал знакомым писателям циркуляры с просьбой пожаловать к нему на вечер 14 октяб­ря. Вечер состоялся. С несравненным артистизмом, восседая во главе стола, Уваров приветствовал собравшихся. Он предложил воплотить видение Блудова — основать общество «Арзамасских безве­стных литераторов». Василий Андреевич Жуковский, неистощимый шутник и самый авторитетный литератор молодого поколения, был избран секретарем общества. Он предложил арзамасцам свод правил. Заседания чаще всего проходили в петербургском или загородном доме Уварова. В.А. Жу­ковский с тех пор и на долгие десятилетия стал другом Уварова; нередко они сообща решали важ­ные просветительские задачи.

Но спустя два года Сергей Семенович охладел к затянувшейся литературной игре. Постоянные нападки на литераторов — участников «Беседы.» — теперь казались будущему министру пустой морокой.

Уже в 1818 г. Уварова назначают президентом Ака­демии наук. Свою роль сыграли и родственные, и приятельские связи Сергея Семеновича, и репу­тация вдумчивого исследователя, заработанная франкоязычными трудами «Об Элевзинских мисте­риях» и «Император Александр и Бонапарт». На этой должности он пребывал до смерти. Одновременно он возглавлял до 1822 г. Санкт-Петербургский учебный округ, а с 1822 г. — депар­тамент мануфактур и внутренней торговли.

В декабре 1832 г. Уваров подает свой голос за избрание А.С. Пушкина членом российской Академии. Уваров показал себя весьма деятельным президентом Академии. Заступив на должность, Сергей Семенович «не нашел следов благоразумного хозяйственного управления» во вверенной ему Академии и рационально реорганизовал ее структуру. Средства вверенного ему научного уч­реждения росли, проходили выборы новых российских академиков. Академия предпринимала на­учные экспедиции. При Уварове была основана и Пулковская обсерватория, ставшая признанным достижением отечественной науки. Уваров стремился к активизации научной жизни, для чего ис­пользовал почту. Работы академиков рассылались в разные страны Европы, в разные уголки Рос­сии. Теперь в курсе новых исследований российской науки были и Карамзин (избранный при по­средстве Уварова академиком), и Гете, и Нибур, и Мальтус. Великий пропагандист, он понимал силу информации и информатизировал работу ведомств, которыми руководил.

Министерская карьера Сергея Семеновича Уварова связана с первой половиной царствования Нико­лая I, о которой Пушкин писал как об «оживлении России». В этом оживлении Уваров, несомненно, играл важную роль идеолога.

В 1832 г. президент Академии наук Уваров был назначен товарищем министра народного просвещения. Министром в ту пору был князь Карл Андреевич Ливен, стареющий боевой соратник А.В. Суворова. Через год Уваров занял место министра. Шестнадцать лет (до 1849 г.) Сергей Се­менович возглавлял Министерство народного просвещения. Кредо уваровской политики было выра­жено в первом же документе, составленном им после назначения министром. Впрочем, Уваров ис­пользовал его и в 1832 г., будучи товарищем министра. Именно тогда впервые прозвучали эти три слова: «Православие. Самодержавие. Народность». Уваровское триединство, названное теорией официальной народности, стало основой государственной идеологии Российской империи. Идеологии в течение двух десятилетий бывшей эффек­тивной, но подорванной Крымской войной. Национальной идее был необходим национальный герой. Им стал православный спа­ситель самодержавия из народа — крестьянин Иван Сусанин. И опера М.И. Глинки «Жизнь за царя», посвященная подвигу Су­санина, и памятник народному герою в Костроме — все это бы­ло предусмотрено уваровской концепцией.

Уваровское кредо стало для нашей истории важным явлением, достойным внимательного изучения. При этом главным источником государственной идеологии николаевской России стал «Журнал Министерства Народного Просвещения», с размахом во­зобновленный Сергеем Семеновичем. Вклад Уварова в возрождение журнала огромен. По воспо­минаниям известного журналиста, историка и профессионального редактора А.В. Старчевского, министр сам разработал план «Жур­нала Министерства Народного Просвещения», продумал и сформи­ровал рубрики, определил суммы гонораров за статьи и «пригла­сил сотрудников из профессоров университетов, учителей гимназий и других учебных заведений и прочей пишущей братии, служившей по тому же министерству». Конечно, тираж журнала значительно уступал «Библиотеке для чтения», «Отечественным запискам» и «Современнику». Но, несомненно, среди ведомствен­ных изданий «Журнал Министерства Народного Просвещения» стал наиболее интересным и авторитетным.

Уваров регулярно печатал в журнале отчеты о работе министерства. Он любил, чтобы его работа была зримой, бесспорной, подтвержденной фактами. Любопытно, что свои научные труды (точнее, их переводы на русский) и мемуары Уваров публиковал не в собственном «Журнале Ми­нистерства Народного Просвещения», а в «Современнике», журнале, связанном с именами Пушки­на, Пущина, Панаева, Некрасова. В журнале он печатал только сочинения по стратегии образова­ния и государственной идеологии. Журнал понимался Уваровым как штаб образовательной и идеологической реформы.

В идеологических построениях Уварова очевидна его осведомленность в истории отечественной культуры. Министр имел собственный взгляд на древнерусскую литературу, на Феофана Прокопови­ча и Михаила Ломоносова. Мало кто из литераторов, а тем более из чиновников той поры так це­нил древнерусскую культуру. А ведь Уварова упрекали в космополитизме, в незнании России!

Своей идеологической программой Уваров стремился прежде всего воспитать патриотически мыслящую интеллигенцию, преданную империи. Он, предпочитавший писать свои научные работы по-французски, все более разочаровывался в республиканских иде­ях и склонялся к почвенничеству.

Уваров критически относился ко многим проектам царствования Александра I, о чем не раз писал в своих программных документах. Утопизм некоторых идей того времени Уваров метко назвал «административным сен-симонизмом». Эта критика придавала идеям Уваро­ва особый, реформаторский, смысл, а сам Уваров, говоря современным языком, превращался в ха­ризматического лидера новой реформы.

В начале 1834 г., через полтора года, Уваров развил свои идеи в докладе «О некоторых об­щих началах…», во вводной статье первого номера журнала: «Министерство вменяет себе в прямой и священнейший долг давать «„.» полезное направление читателям своего Журнала, да удовлетво­рится истинных сынов Отечества справедливое желание знать, каким образом они могут лучше со­действовать высоким намерениям Отца России». Так идеи Уварова были осенены царским именем.

В 1843 г. Уваров работает над запиской для государя, в которой подводились итоги десятилетней работы Сергея Семеновича во главе Министерства народного просвещения. Это сочинение Уварова было издано в Санкт-Петербурге в 1864 г. под названием «Десятилетие Министерства народного просвещения. 1833-1843». И через одиннадцать лет после рождения легендарной форму­лы Уваров был ей верен. Значит, политика, которую целое десятилетие проводили министр, его ми­нистерство и его журнал, не обанкротилась. Напротив, уваровские идеи внедрялись в массы; в на­чале 40-х гг. они уже стали «хорошим тоном» российской политической элиты. Но Уваров добивался большего. Он мечтал сплотить страну вокруг своей триады, сплотить для блага России, ее могущества, ее просвещения.

Его не обходили ордена, он никогда не был обделен царской милостью. 1 июля 1846 г. за многолетнюю (с 1801 г. и первых младенческих шагов в дипло­матии прошло сорок пять лет!) и беспорочную службу С.С. Уварова возводят в графское достоинство. Его девизом, который отныне красовался на графском гербе, стали все те же слова: «Православие. Самодержавие. Народность».

Из­вестна зависть современников к Уварову, в том числе и современников вели­ких — ну, а как же без зависти? Он, унаследовавший миллионное состояние тестя, ставший одним из первых лиц государства, вечный острослов, казался человеком удачливым. Но и Уварову, так ярко начинавшему в литературе, было кому завидовать. Что ис­пытывал он, в 40-50-е гг. вынужденный говорить о Пушкине как о классике ли­тературы, вынужденный вещать о необходимости изучения пушкинского наследия?.. Боль­шие, историко-литературного масштаба, творческие успехи современников не могли не раздражать Уварова, считавшего себя не менее способным человеком, которому только государственные дела помешали стать великим писателем.

Ужиться с Уваровым действитель­но было нелегко, а пресловутый аристократизм, вызывавший споры с 20-х гг., Уварову не могли простить и писатели пушкинского круга. Только их коробила приобретенное уваровского аристо­кратизма, они любили вспоминать про Сеньку-бандуриста, пересказывали легенду о том, что Уваров был незаконнорожденным сыном князя Апраксина. Для Соловьева граф Сергей Семенович тоже был «слугой с повадками барина». В этом замечании историка — следы пушкинского снобизма. А важ­ную роль государственной пропаганды, которую Уваров осознал и использовал в создании триеди­ной формулы, еще предстояло увидеть потомкам Соловьева в XX веке. И сын историка, Владимир Сергеевич Соловьев (также автор журнала) уже не был столь категоричен в оценке

Уваров опередил свое время. Министр народного просвещения опробовал оружие, которое впослед­ствии станет смертельным, которое будут использовать и во спасение человечества, и для его уничто­жения. И оказался наш министр, прозванный в «Арзамасе» «Старушкой», невольным предшественником Йозефа Геббельса, Андрея Жданова, Александра Щербакова, Артура Шлезингера, Збигнева Бжезинско­го, Михаила Андреевича Суслова и нашего времени, в которое прессу назвали «четвертой властью»…

Исследователи спорят: определял ли Уваров идеологию Российской империи? Или его концеп­ция предназначалась только для Министерства народного просвещения, то есть для образовательной стратегии, практиковавшейся в учебных заведениях? Многое проясняет сравнительно недавно обна­руженное письмо Уварова императору Николаю, написанное по-французски еще в 1832 г. Уваров довольно амбициозно берет на себя роль идеолога империи. В письме государю он заявляет: «Или Министерство народного просвещения не представляет собой ничего, или оно составляет душу адми­нистративного корпуса». О том, что идеи Уварова были одобрены Николаем, говорит сам факт по­всеместного распространения триады «Православие. Самодержавие. Народность». Уваров и намере­вался управлять общественным мнением через образовательные институты, создавая таким образом милую сердцу царя идеологическую вертикаль. Письмо 1832 г. было первым изданием идеологии Уварова.

Европейские события 1848 г. отразились на судьбе Уварова. Он, олицетворявший россий­скую реакцию на предыдущую волну революций, на этот раз оказался не у дел. Николай отнес­ся к французским событиям с охранительным радикализмом, преувеличивая собственные возмож­ности влияния на ход европейских дел. Стремясь уничтожить ростки революционных настроений в России, царь учредил бутурлинский комитет, присматривавший и за печатью, и за цензурой в об­ход Министерства народного просвещения. Это был знак недоверия Уварову — и не удивитель­но, что министр воспринял его болезненно. К тому же Сергей Семенович возмутился из-за не со­гласованной с ним политикой сокращения студентов в университетах. Уваров подал в отставку, оставив беглый анализ той тревожной ситуации: «Я не вижу себя принужденным заметить на это, что стремление, не довольствуясь видимым смыслом, прямыми словами и честно высказанными мыслями, доискиваться какого-то внутреннего смысла, видеть в них одну лживую оболочку, по­дозревать тайное значение, что это стремление неизбежно ведет к произволу и несправедливым обвинениям». Уваров, как и некоторые другие представители правящей элиты того времени, счи­тал чрезмерно строгие меры вредными для общественного мнения. Он с молодых лет (с сочине­ния о Наполеоне и императоре Александре) прекрасно понимал, что за политику без компромис­сов государству приходится дорого платить.

Последний год министерской службы был для Уварова тяжелым. Государь был недоволен литературными журналами, его не устраивала и работа цензуры… История создания бутурлин­ского комитета (первоначально его возглавил князь А.С. Меншиков) поучительна для политиков всех времен. Статс-секретарь барон М.А. Корф, метивший в министры народного просвещения, затеял интри­гу против Уварова.

23 февраля было объявлено об учреждении особого Комитета под председательством князя Меншикова. В Комитет включили М.А. Корфа, А.Г. Строганова (бывший министр внутренних дел) и Д.П. Бутурлина. Фактически Комитет расследовал деятельность уваровского ведомства. Меншиков (как и граф А.Ф. Орлов) постарался от­казаться от руководства «инквизиторским» собранием, и через месяц новый состав Комитета воз­главил Д.Н. Бутурлин. Комитет просуществовал до 1856 г., но особенно актуальной его деятельность была именно в последний год правления Уварова, по мнению барона Корфа, «утратив­шего доверие государя».

В год отставки граф Уваров овдовел. Теперь он больше времени проводил в загородных име­ниях и Москве, получая отдохновение от шумного Петербурга. Особенно ему полюбилось Поречье, имение под Можайском, в Смоленской губернии. Он продолжал исполнять обязанности президента Академии, но это занятие не было хлопотным. Жизнь в Академии протекала в русле реформ, ус­пешно проведенных в первые десятилетия уваровского правления. Активные рассылки писем и науч­ных работ по университетам и академиям Европы продолжались, став практикой, принятой не толь­ко в России, но и в тех же европейских академиях и университетах.

На досуге отставной министр почитывал родной журнал, остававшийся в центре научной жизни.

В 1850 г. государь наградил Уварова высшим орденом империи — орденом Святого Андрея Первозванного. Теперь граф обладал всеми регалиями своего государства. В Поречье он окружил се­бя книгами, любимыми картинами и приятными собеседниками, занимался наукой, давал оценки по­литической ситуации. Слегка фрондировал, может быть, надеясь на победное возвращение в полити­ческую элиту. Неподалеку от Поречья, в родовом сельце Холм, Уварова и похоронили в сентябре 1855 г., почти одновременно с николаевской эпохой, которой он беззаветно служил.

Хаартман Лаврентий Гаврилович

Барон Лаврентий Гаврилович фон Хаартман (Гартман) (Lars Gabriel von Haartman) (1789-1859) – действительный тайный советник, заместитель председателя экономического отделения Сената Финляндии (1841-1858), член Государственного Совета Российской империи (1858). Видный финский политик, видевший будущее Финляндии как важной части Российской империи.

Сын Габриэля Эрика фон Хаартмана (Gabriel Erik von Haartman) (1757-1815), профессора медицины, и Фредерики Ловисы фон Мелль (Fredrika Lovisa von Mell) (1770-1792).

Ларс отправился с отцом в Санкт-Петербург в 1808 г., когда ему было 19 лет. Отец Габриэль Хаартман работал в Санкт-Петербурге представителем Академии Турку. Мечтой отца было добиться высокого положения сына в Петербурге. В юном возрасте Хаартман поступил на службу в российское министерство иностранных дел, а в 1811 г. стал чиновником Комитета по финляндским делам и секретарем канцлера Академии Турку. Он непрерывно работал в Петербурге до 1827 г. 

Здоровье Хаартмана требовало лечения за границей, и между 1827 и 1829 гг. он совершил поездки в Швецию, Данию, северную Италию, Нидерланды, Бельгию, Францию ​​и Англию. Хаартман познакомился с экономикой разных стран. Он считал, что достижение экономического процветания возможно только при сильной поддержке государства и поощрении частного предпринимательства.

После возвращения Хаартмана в Финляндию его пригласили стать членом Сената, но уже в 1831 г. он был назначен губернатором Турку и уезда Пори. Во время своего пребывания на посту губернатора Хаартман много занимался экономикой и участвовал, в том числе, в заключении торговых соглашений с Россией и Швецией. Четыре раза избирался председателем Финского экономического общества. В результате деятельности Хаартмана в 1840 г. был основан Сельскохозяйственный колледж Мустиала. Целью колледжа было обучение эффективному управлению животноводством и оборотному земледелию, подходящему для финских условий. 

Под его руководством были возобновлены таможенное и гербовое налогообложение, а благодаря реформам увеличилась торговля, уменьшилась контрабанда и значительно выросли государственные доходы. В то же время тяжелая налоговая нагрузка на крестьян была снижена.

Хаартман верил в полезность каналов в Финляндии, это он инициировал строительство Сайменского канала, сыгравшего ключевую роль в развитии Восточной Финляндии. Строительство железнодорожной сети Финляндии также началось во времена Хаартмана.

Хаартман выступал против деятельности фенноманов, особенно Снельмана, по продвижению статуса финского языка. Хаартман считал русский язык более важным для будущего Финляндии. Из-за пророссийских настроений у Хаартмана были трения со свекоманами, т.е. сторонниками развития шведского языка.

Женат (1820) на баронессе Густаве Марии Софии Маннергейм (Gustava Maria Sofia Mannerheim) (1801-1822), дочери государственного деятеля, графа (1825) Карла Эрика Маннергейма, двоюродной сестре Авроры Карловны. Женат вторым браком (1831) на графине Еве Вильгельмине Шарлотте Маннергейм (Eva Wilhelmina Charlotta Mannerheim) (1808-1851), сестре первой супруги.

Дети (от второго брака): Александрина София Ловиса, в замужестве фон Кнорринг (Alexandrina Sofia Lovisa von Knorring) (1840-1863); Карл Август Габриэль (Carl August Gabriel von Haartman) (1844-1927).

Ларс Хаартман умер в возрасте 70 лет в 1859 г.

Хаартман Рафаил Карлович

Шарж на Рафаила Карловича фон Гартмана. Шут: художественный журнал карикатур. СПб., 1897. № 14 (5 апреля).

(Фридольф Рафаэль фон Хаартман (Гартман)

Отец: Каарле Даниэль фон Хаартман, директор Аптечного управления; мать: Мария Хелена Розина Францен. В семье было 24 ребенка (14 от 1-й жены и по 5 от двух других). Избрав военную службу, Рафаил поступил в Финляндский военный корпус, затем – в гвардейский полк в Санкт-Петербурге. По окончании кадетской школы в Хамине отправился в Петербург, как и члены многих других финляндских дворянских семей. Русский и французский языки он освоил во время обучения и с помощью родственников и покровителей получил хорошую должность.

В 1859-1866 гг. Хаартман служил в армии; некоторое время он был офицером-адъютантом при генерал-губернаторе, дослужившись до чина майора и должности начальника таможни. В 1870 г. Хаартман начинает заниматься предпринимательством.

В 1873 г. началась деятельность предприятия «Финские пароходы», Хаартман начал перевозки по Неве на двух небольших пароходах. Первый пароход (шлюп) был построен в Выборге и носил оптимистическое название «Первый». Он начал курсировать в мае 1873 г. от причала на Неве у Финляндского вокзала до Васильевского острова. Уже в следующем году пароходами было перевезено свыше 60000 пассажиров, была заказана постройка новых пароходов.

В 1876 г. Хаартман организует фирму по курсированию спальных вагонов между СПб и Хельсинки (в 1890 г. она переходит к государству).

На основе накопленного капитала Хаартман в 1877 г. создал АО “Финляндское речное /легкое/ пароходство”, зарегистрированное в Финляндии. Вначале акции длительное время находились в распоряжении самого Хаартмана и его родственников, но в ХХ веке большую часть их владельцев составили петербуржцы.

Акционерное общество быстро расширялось. В конце XIX века его пароходы ходили по Неве и каналам, а 1880 гг. также в Петергоф. У АО была собственная механическая мастерская, где занимались ремонтом пароходов, а также верфь, где занимались постройкой небольших судов. Зимой прокладывали трамвайные пути по невскому льду. В 1883 г. у АО было 33 парохода и примерно 500 работников, а в 1898 г. у Финляндского речного пароходства было уже около 80 судов, своя мастерская, 1000 человек персонала. В 1886-1889 гг. АО перевозило от 8 до 13 млн. пассажиров в год, но со временем уступило часть своих пассажиров трамваям.

В 1900 г. контрольный пакет акций Финляндского речного пароходства переходит к русским, но название и финский персонал остаются до 1917 г.

В 1879 г. Рафаэль фон Хаартман поступает на государственную службу в Императорскую финляндскую канцелярию. По воспоминаниям, он был церемонимейстером при дворе в звании камергера.

В 1880 г. он женится на Алисе Пинелло, дочери капитана Юлиуса Доминика Пинелло и Каролины Сундвалл. После этого он подал в Измайловский полк прошение об отставке. Вскоре родились 3 сына (Рафаэль, Гаральд и Карл-Даниэль,) а также дочь Марта (20.08.1885). Как пишет Марта фон Хаартман-Меес «Моя мать была согласна с желанием отца вернуться на родину, там его ждала отличная должность. Прекрасная квартира возле гавани 3 года была нашим домом <…> К сожалению, матери не понравилось в Хельсинки. Это был провинциальный городок в стороне от блестящей столицы. Она никак не могла жить без поездок в Петербург».

В 1897-1898 гг. по поручению Министерства финансов Хаартман провел исследование побережья Черноморской губернии и Сухумского округа, с целью выяснить, целесообразна ли постройка железной дороги между Новороссийском и Сухумом. Автор книги «По железной дороге от Туапсе до Сухума» (СПб., 1899).

Хаартман восхищался дикой природой Кавказа, куда регулярно приезжал охотиться на кабанов. Около 1897-1900 гг. он приобрел там имение, благоустроил его, «в частности, построил дороги и колодцы, привел в порядок несколько гектаров виноградников, привел в порядок сад. Из Швейцарии было доставлено 200 коров. Имение находилось между Туапсе и Сочи, возле Черного моря. Вероятно, это было Аше, 21 км от Туапсе.

Также Хаарман был организатором «Общества благоустройства дачной жизни в Териоках».

Из воспоминаний дочери: «1 марта 1902 г. нашу семью постигло большое несчастье. Отец умер от сердечного приступа. С этого дня вся моя жизнь изменилась. Моя беззаботная юность закончилась. Отец умер в 5 часов дня пополудни совершенно внезапно в кресле отеля «Европа» в Санкт-Петербурге, где он посещал своих друзей из Англии. Непостижимо было, что я потеряла любимого папу. Сотни людей провожали его к месту последнего успокоения. Можно было видеть, как многие плакали. Отец был любезен ко всем, высшим и низшим. Он сделал много хорошего, и я верю, что многие искренне любили его. Перед самым погребением разыгралось интермеццо, которое я никогда не забуду. У отца был брат-близнец, Микаэл фон Хаартман. Братья были похожи друг на друга как две капли воды. Детьми они носили на шее медальоны с выгравированными на них именами, чтобы их можно было различить. Дядя Микаэл приехал к похоронам прямо из Швеции и к тому же запоздал, так что многие уже собрались в церкви. Внезапно мы, собравшиеся впереди, услышали возглас и громкие голоса. Я обернулась – в проход входил дядя Микаэл. Было совсем, как если бы входил отец. Женщины были в обмороке и в истерике. Дяде пришлось выйти. Папу похоронили на Смоленском кладбище, и на могиле мама установила камень из финского розового гранита – камня, который папа особенно любил».

Этолин Адольф Карлович

Родился 9 января 1799 г. в Гельсингфорсе в семье бургомистра.

1 августа 1817 г. был зачислен во флот гардемарином и на шлюпе «Камчатка» перешел в Русскую Америку. В Новоархангельске в июле 1818 г. перешел на службу в Российско-Американскую компанию. Участвовал в астрономическом определении положения островов Беринга, Медного, Атту, Семенова (Тяхкинак) и Ситхинак. На острове Кадьяк выполнил съемку бухты Чиниак, откорректировал описи Юрия Лисянского.

В 1819-1824 гг., командуя катером «Баранов» и бригом «Байкал», доставил зерно бедствовавшим жителям форта Росс. На фрегате «Крейсер» 5 августа 1825 г. возвратился в Кронштадт. 1 марта 1826 г. вновь поступил на службу в русско-американскую компанию и выехал через Сибирь в Охотск, далее на компанейском бриге «Охотск» 22 сентября прибыл в Новоархангельск. Командуя бригом «Чичагов» и шлюпом «Байкал», плавал в Беринговом, Охотском морях и Тихом океане.

Многие собранные им естественно-научные и этнографические материалы он пересылал в Академию Турку, но коллекция погибла во время пожара 1827 г.

В 1828 г. основал на острове Уруп русскую факторию. В 1833 г. исследовал побережье залива Аляска, плавал до Охотска с посещением островов Уналашка и Атха. Там заведовал постройкой компанейского брига «Ситха», который привел в Русскую Америку. В 1836 г. посетил Чили. 23 ноября 1838 г. произведен в капитаны 2 ранга с назначением главным правителем Русской Америки, 1 мая 1840 г. прибыл в Новоархангельск.

Во время правления Этолина продолжалось изучение Аляски, Алеутских островов, устья реки Анадырь и залива Аян. Основаны новые фактории, перестроен пост в Нулато на реке Юкон, проведена экспедиция лейтенанта Л.А. Загоскина. Этолин учредил ежегодную ярмарку и школу для индейцев-тлинкитов в Новоархангельске, ограничил распространение спиртных напитков.

16 мая 1845 г. сдал дела и «Наследник Александр» перешел в Охотск. Там Этолин встретился со своим преемником М.Д. Тебеньковым, официально передав ему дела по управлению колонией. Прибыл в Санкт-Петербург в начале 1846 г., избран одним из директоров Главного Правления Российско-Американской компании.

Именем Этолина названы мыс, залив и пролив у острова Нунивак, улица в городе Ситка и мыс на острове Уруп.

На пенсии жил в Элимяки, в своей усадьбе в Хямеенкюля. В 1856 г. удостоен дворянского титула и рыцарского звания. В 1859 г. произведен в контр-адмиралы. Один из организаторов народных школ (kansankoulu) в Финляндии, вместе со своей женой Марагаретой основал народную школу в Хямеенкюля — фактически первую в стране.

Могила Этолина и его жены Маргарет находится на почетном месте около церкви Элимяки.

Сводный брат Авроры Карловны, Владимир Альфонс Валлен, вторым браком был женат (1868 г.) на Катарине Этолин (Catharina Etholén, 1848-1929), дочери Адольфа Карловича Этолина.

ИСТОЧНИКИ ИНФОРМАЦИИ:

  1. Таньшина Н.Н. “Заметки о России” французского дипломата барона де Баранта.
  2. Шайдуров В.Н., Веременко В.А. Русская служба шведского барона Г.М. Спренгтпортена, 1786-1809 гг. // Вестник Российского университета дружбы народов. Серия: История России. 2021. Т. 20. № 4. С. 480-492. https://doi.org/10.22363/2312-8674-2021-20-4-480-492.
  3. Карнишина Л.М. Графы Клейнмихели – потомки Н.М. Карамзина.
  4. Драч О.А. «Всем обязана лишь себе самой»: Роксандра Стурдза – обретение идентичности в эпоху трансформаций конца XVIII – начала XIX в. // Вестник Томского государственного университета. Исто¬рия. 2022. № 76. С. 5-11. doi: 10.17223/19988613/76/1.

Каждый человек — отдельная определенная личность, которой вторично не будет. Люди различаются по самой сущности души; их сходство только внешнее. Чем больше становится кто сам собою, тем глубже начинает понимать себя, яснее проступают его самобытные черты.

- Валерий Яковлевич Брюсов